Текст книги ""Фантастика 2024-23".Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Илья Рясной

С утра у меня было какое-то пришибленное состояние. Физически я ощущал себя просто идеально – выспался, бодр, ничего не болит и не ноет. И было в этом идеальном самочувствии нечто тревожное. Так я ощущал себя только на корабле чужиков, когда на руке был браслет, отвечающий за мое благополучие и пресекающий попытки побега, в том числе на тот свет.

Я чистил зубы, тщательно и механически, пытаясь уцепиться за какую-то мысль. За какую именно? Если бы знать.

Внутренняя тревога нарастала. Хотя для нее не было никаких видимых причин.

Вдруг мне показалось, что я подпрыгнул.

Это на миг пропала искусственная гравитация и снова включилась, вжав меня в пол.

Система искусственной гравитации – штука надежная, но сильно чувствительная к флуктуациям пространства, времени и черте еще чего.

Вслед за этим будто озоном запахло. А потом мое изображение в зеркале стало мутнеть, и в нем прорисовывалось какое-то другое лицо.

А еще на меня обрушилось ощущение присутствия кого-то совсем рядом. Назойливого, тяжелого и недоброго.

И, самое главное, я не мог разобрать, на борту это присутствие или приходит откуда-то извне. Из глубин космоса. Но я точно знал, что оно связано с миссией Близкого Контакта.

Что, черт возьми, творится?!

Уняв пытавшееся выскочить из груди сердце, я сполоснул лицо холодной водой. Потом плюхнулся в кресло. Просидел бездвижно минут пять.

Потом активировал браслет коммуникатора и вышел на связь с главным инженером Епифановым:

– Сергей Анатольевич! Только что пропадала гравитация. Что это было?

– Не пойму, – ответил главный инженер. – Какой-то сбой в «Когнейпопе», но видимых причин нет. Повреждений нет. Экипаж и пассажиры в порядке.

– В порядке – это хорошо, – кивнул я.

А про себя подумал, что ничего не может быть в порядке на нашем космическом судне. И что сюрпризы только начинаются. Они всегда начинаются, когда цена вопроса столь высока…

Как-то в заатмосферных силах не слишком приживались флотские термины. Если у нас космический корабль, то это не значит, что в нем должны быть камбуз, гальюн, швартовы и «полундра». Не было и кают-компании. Место культурного досуга и общения экипажа и пассажиров называлось по-летному – салон отдыха. Тот был исполнен в общем стиле дизайна корабля – металл, мягкий пластик стен спокойных приглушенных цветов, приятных глазу. Но здесь еще использовалось дерево в украшении помещения и мебели, что придавало этому местечку респектабельность и напоминало о связи с Землей. Панорамные окна шли вдоль всего помещения, демонстрируя единство с космосом и вместе с тем защищенность от него

В салоне быстро образовалась компания завсегдатаев. Тех, кому нечего делать, а также кто любил почесать языком за мировые проблемы. Образовался эдакий дискуссионный клуб.

Русские и китайцы практически не имели свободного времени. Они в исследовательском отсеке корабля занимались наблюдениями дальнего космоса, обрабатывали данные. То есть использовали все возможности счастливо выпавшего им дальнего полета. И поэтому в салоне почти не бывали.

Немец размеренно, в одно и то же время, заходил в салон. Расслаблялся там с бокалом пива. А потом уходил – его ждала работа по расписанию, какие-то вычисления. Он писал научный труд. Француз вообще тут не появлялся, с головой погруженный в сотворение университетского учебника.

Зато праздным балбесам, таким, как лорд, австралийка, нобелевский лауреат, там медом было намазано.

И не только медом. Там стоял сервисный автомат. Он тянул лорда, как нектар к цветку, поскольку в его железном нутре хранились различные горячительные напитки. Но тут хозяевами корабля было приготовлено ужасающе негодяйское коварство. Спиртное выдавалось только по отпечатку ладони и не больше определенной дозы в день на человека. Так, чтоб приподнять тонус, но не позволить напиться. В понимании лорда суточная доза была смешная и унизительная.

Но как может белый человек спасовать перед ловушками, расставленными дикарями? Ему ли не найти выход! Поэтому в первый же день, воровато оглядевшись, лорд Ховард пристал ко второму директору СОН – улыбчивому седому негру:

– Погляжу, вы совсем не пьете.

– Это вредно, – рассудительно произнес негр.

– Наоборот, определенная доля алкоголя полезна. Конечно, для закаленного потребителя, – торопливо добавил лорд, не желая разрушить свой план. – И как человек, для которого забота о собственном здоровье не пустой звук, настоятельно прошу вас выделить мне свою порцию.

С тех пор добродушный негр послушно выполнял просьбу лорда. Австралийка принципиально посылала Ховарда к звездным чертям, сразу выдав что-то типа: «хуже обычной мужской шовинистической скотины может быть только мужская пьяная шовинистическая скотина». А нобелевский лауреат и сам был не дурак выпить, правда, в пределах очерченной нормы.

Пытался лорд развести на выпивку второго пилота. Но Ваня, как идеальный служака, сделал строгое замечание англичанину о нарушении корабельных правил.

– В случае повторения я буду вынужден доложить капитану, – строго отчеканил он на безукоризненном английском.

Мне, честно сказать, было плевать, если англичанин вольет в себя еще пару доз виски. С его стажем и опытом напоить его лишними ста граммами – это как пытаться свалить из рогатки слона на водопое.

Сам я пристрастился торчать в салоне. Правда, меня куда больше дискуссий интересовало наблюдение. Я все пытался найти способ вычислить Доппельгангера. И не находил его. Слишком все было стандартно. Не было в тихом мирке космического лайнера ничего, что намекало бы на то, что рядом с нами лежит бомба с зажженным фитилем, и когда она рванет – только ей и ведомо.

Зайдя в салон, я аккуратно приземлился на мягкий диванчик бордового цвета. Отсюда открывался вид на космос.

Разговоры в салоне обычно шли по-английски, которым на борту практически все владели в совершенстве. Нобелевский лауреат и лорд балабонили что-то о целях полета и его последствиях для человечества. Австралийка, вечно насупившаяся и с коктейлем, сидела вдали, тупо глядя в космос и думая о чем-то о своем, о феминистком.

До чего они договорились, было непонятно, но, при моем появлении астрофизик буквально вцепился в меня:

– Мистер Казанцев. Вы лично испытываете оптимизм от нашей миссии, на которую потрачены гигантские средства?

– Конечно, – ответил я. – Мы достигнем цели. И средства, о которых вы так печетесь, возвратятся сторицей.

– Мистер Казанцев. Неужели вы думаете, что к нам из Бездны прилетят друзья? – с назидательными интонациями, как школьный учитель в разговоре с нерадивым учеником, осведомился нобелевский лауреат.

– А вы думаете иначе? – удивился я.

– К нам прилетят враги, мистер Казанцев!

– Не разделяю ваших опасений, – возразил я.

– Ну, хорошо, – неожиданно покладисто согласился астрофизик. – Пусть к нам прилетят благодетели. А ведь это еще хуже.

– Почему? – не понял я.

– Они преподнесут нам на блюдечке в своей бесконечной доброте благоустройство для людей и доступные звезды. Окружат заботой. Мы станем для них такими забавными домашними животными. С сытым брюхом и уютным гнездышком за тумбочкой.

– И что вас так беспокоит? – засмеялся я. – Это же розовая мечта западного мира.

– Чушь! В так называемом западном мире мы вовсе не домашние животные! – яростно воскликнул нобелевский лауреат. – И не дрессированные псы, как вы. Мы – хищники!

– Точно! Хищники! – поддакнул лорд и опрокинул в себя остатки виски, плещущиеся на дне бокала.

– А хищникам не нужны ни охотники! Ни ласковые хозяева! – воскликнул нобелевский лауреат, и глаза его были очень серьезные. – Так что по мне, так лучше взорвать к чертям и наш корабль. И наших гостей из так любимого вами Великого Кольца!..

На корабле не бывает тишины никогда и нигде, если не считать специальной технической сурдосферы, использующейся для отладки тонкого оборудования. Это свойство всех наших космических аппаратов, начиная от самых первых. Вечно в них щелкают приборы жизнеобеспечения, шуршат вентиляторы, гонящие воздух и поддерживающие комфортное давление в отсеках. По энергокабелям, скрытым панелями, течет электричество. Мелко вибрирует реактор, щедро отдавая свою силу мощным механизмам, обеспечивающим движение и жизнь на борту. Движение – это шум. Тишина – это открытый космос.

Огромный корабль жил и дышал. И мне доставляло удовольствие прислонить ладонь к его слабо трепещущим панелям.

Эх, с трудом поддается осознанию, насколько мощен и совершенен этот межпланетный транспортник. Насколько сложно идеально притереть миллионы деталей. Насколько титанический труд стоит за этим броском к окраине Системы.

Вообще, по сравнению с другими моими мирами, этот будто специально был создан для прогресса. Здесь становились возможны технологии, невозможные в параллельных пространствах. Термояд, над которым коллеги там бились десятилетиями, здесь вполне себе доступен.

Просто чуток сдвинуты константы. Почему при этом материя не распадается на элементарные частицы, а Галактики не разлетаются? Все просто. Вселенную держат, как обручи, Воля и Намерения пребывающих в ней Разумных. Константы – они лишь следствия этого, а настоящая константа, правда, вечно изменяющаяся, это Разум.

Корабль пожирал пространство. Третий месяц. Шли дни за днями, размеренно и четко, отщелкивая наши даты. Я выполнял необременительные официальные обязанности. Крутился в каком-то размеренно круге. Столовая. Салон. Беседы. Такая светская жизнь на круизном лайнере. И всегда держал улыбку на губах. И тяжесть на душе.

Штатный полет. И штатный дамоклов меч, который висел надо мной. Не успокаивало меня спокойствие полета. Я знал, что невелика ему цена, пока рядом Доппельгангер!

Поэтому не было дня, чтобы я не встретился с руководителем группы поддержки Волхвом, в миру врачом нашего корабля Семеном Слуцким. И все без толку. Не было у нас кандидатов на оборотня. Хоть убей!

В каюту ко мне часто заходил Ламберто. Мы с ним резались в японскую настольную игру Го. И вспоминали былые дни. По-стариковски сетовали на то, что на смену аскезе освоения планет приходит такой расслабляющий комфорт.

– Но так и должно быть. Прогресс, – заметил я, выкладывая фишку на доску. – Душ в каюте. Сила тяжести. Сервисные автоматы со спиртными напитками в салоне.

– Этот автомат с напитками нам бы там, на Венере, – произнес итальянец, и взор его мечтательно затуманился.

Венера. Занозой засела она в нас. Да уж, покуролесили мы там с моим итальянским другом. Было, что вспомнить.

Наш Большой разведывательный межпланетный корабль «Адмирал Макаров» вращался вокруг Утренней Звезды, мутно расплывшейся за стеклами рубки и в иллюминаторах. Неспокойная планета. Очень жесткая к людям.

На нее периодические осуществлялись вылазки. Исследовалась она сперва автоматическими аппаратами, потом десантными группами. Сейчас настала пора ее планомерного изучения. На нашем корабле имелось несколько десантных модулей, способных достичь поверхности, пройти сквозь ураганы и не быть разбитым о пики гор.

Вряд ли кто всерьез рассматривает эту планету как объект для освоения. Слишком уж она неуютная. На Марсе куда лучше и спокойнее. Там тебя не сожрут и не утопят. Только может занести липкой красной пылью и мелким песком. Но для ученых Венера была кладезем открытий и кардинальной смены представлений по геологии, биологии и сотням других научных дисциплин. Поэтому мы так упорно стремились туда.

На орбите мы болтались уже почти неделю. И никак не могли определиться с зонами высадки. Первоначальные планы рушились из-за погодных аномалий на поверхности. График исследований трещал по швам. Поэтому все пребывали в угрюмом состоянии духа.

– Ждать больше нельзя, – сказал я и ткнул указкой в карту планеты, выведенную на большой экран на корабельном мостике. – Я высаживаюсь сюда.

Венера на две трети состоит из болот. То место, что на земле занимают океаны, там занимают топи. С островами, архипелагами. Планета болот и совершенно невероятной свирепой живности. На один из таких архипелагов мы и должны были привенериться.

– Почему? – недоуменно посмотрел на меня капитан.

– Нам надо туда, – настойчиво произнес я.

Капитану «Адмирала Макарова» еще перед полетом очень серьезно и обстоятельно объяснили, что мое «надо» – это закон.

Место предлагаемой мной высадки было проблемное и опасное. Погода там была дрянная – то ураган, то торнадо. Но капитан, наткнувшись на мой твердый взгляд, только недовольно кивнул и криво усмехнулся:

– Клуб самоубийц. Кто с тобой пойдет?

– Я! – подал голос Ламберто. – Лучше меня никто не справится с десантным модулем!

Вот мы и нырнули в плотную атмосферу Сестры Земли. Испытали все удовольствия тряски и болтанки, которые задались целью стереть в порошок несовершенное человеческое тело.

Мы были уже у самой поверхности, когда болтанка прошла. Ненадолго. Вскоре начался Ифрит.

Ученые до сих пор ломают голову над тем, откуда берется дикая энергетика этого явления, и как такое вообще может быть. Он будто взрыв. Перед ним дуют обычные злые ветра Венеры. Или вообще все может быть тихо. И вдруг атмосфера вскипает ураганами, торнадо, расчерчивается иероглифами молний. Плюс к этому электромагнитная аномалия, которая глушит радиопереговоры даже надежнее, чем пыльные бури на Марсе.

Ифрит и снес с неба наш модуль, почти что приземлившийся.

Наш аппарат болтало, как носки в стиральной машине. Однажды даже его перевернуло вверх ногами. Ламберто пытался вывести двигатели на форсаж и вырваться наверх. Не тут-то было. Очередным налетевшим порывом стихии нас унесло вниз.

Мы со всей дури налетели на скалистый берег. Ударились об него брюхом. Рикошетировали. А потом в воздухе модуль стал разваливаться. С хрустом отвалилась хвостовая часть.

Сама кабина, слава те Господи, не пострадала. И мы, подняв брызги, приземлились, наполовину утонув в болоте. И оказались в изолированном мирке в несколько квадратных метров. В мирке, отделенном бронестеклом от стихии смерти, которая тянулась к нам своими щупальцами.

Но это было только начало неприятностей. Когда подбили итоги, то стало совсем кисло.

Ламберто сильно пострадал и еле двигался. Расшиб все, что только можно. Тяжело дышал со сломанными ребрами. В отличие от меня, живучего, как кошка и такого же ловкого.

Придя в себя в накренившейся кабине, итальянец тут же с громадным усилием поднял руку с нацепленным на нее контактным блоком управления и задал тестовую диагностику. Автоматика модуля работала и с готовностью сообщила: двигателей у нас теперь нет, связи нет. Подняться не сможем. Но это еще не беда. Через сто двадцать земных часов Ифрит заглохнет, и за нами спустятся спасатели, придя на сигнал маячка. Столько времени в герметичной кабине мы продержимся без труда. Но вот только эта новость была не последней. После следующей Ламберто прохрипел:

– Поздравляю, Анатолий. Нам конец!

И пояснил, едва шевеля губами, что ста двадцати часов у нас нет. В отвалившейся части нашего аппарата были все запасы еды. Но бог с ней, аварийный паек при нас, да и похудеть не мешает. А вот кислород. Там были все его запасы. И там же силовые картриджи для концентраторов кислорода, которого в атмосфере было немного, и его извлечение требовало больших расходов.

По всем расчетам выходило, что через семьдесят часов мы в любом случае задохнемся.

Я про себя самыми ласковыми словами обматерил конструкторов, которые запихали все спасательное оборудование и жизненно-необходимые запасы в двигательный отсек. С другой стороны, как они могли предположить, что модуль так удачно развалится напополам? Эх, мне выжить бы. Я уж постараюсь красочно изложить конструкторам их раздолбайство! Только бы выжить!

Итальянец был плох. Он стонал. Потом с трудом приподнялся и прохрипел:

– Арифметика простая. Из нас выживет кто-то один… Если уйдешь ты, я сдохну без помощи. Если уйду я, ты выживешь.

– Не говори ерунды! – взорвался я.

– Это не ерунда… Мне плохо, Толя. Пристрели меня, что ли. Или дай возможность самому… Ты выживешь… Только расскажи моей маме, что в последние моменты жизни я думал только о ней. И о сестре…

Я аж зааплодировал:

– Ну, прямо героическая мелодрама! Хватит бубнить! Выживем вдвоем. Или никто!

Решение было совершенно четкое. Нет, если по логике, то он был совершенно прав. Простая математика – две жертвы Венеры хуже, чем одна. Но у нас так не делается. Я так не мог. И ничего не могло заставить меня поступить так.

Тем более была у меня призрачная надежда. Совсем крохотная. Но я намеревался биться до конца.

А пока надо было отдохнуть. Я вколол Ламберто поддерживающие препараты. И сам просто отключился.

Толкнуло что-то внутри меня часа через полтора. Я встряхнул головой. И увидел, как в полутьме кабины итальянец дополз до аптечки и запихивал в рот горсть экстремальных стимуляторов «альфа-сила». Они предусмотрены на самый крайний случай, когда этих самых сил уже нет, а они нужны для выживания. Горсти как раз хватило бы, чтоб с гарантией упокоить навсегда.

Я прыгнул вперед, выбил из ладони итальянца таблетки. Открыл рот, заставляя выплюнуть. Благо, он не успел проглотить.

– Ламберто, ты дурак? – я держал его за плечи, старясь глянуть в глаза, которые тот прятал. – Я сказал, что вытащу. Значит вытащу. Поклянись, что не будешь глупить. Ну…

– Клянусь, хорошо. Партбилетом и католическим медальоном, – усмехнулся он, приложив руку к груди, где у него висел старый фамильный медальон.

– Я тебе поверю. Если обманешь, клянусь, что этот энерган сожру сам. Я это сделаю.

– Не обману, Анатолий. Клянусь… Что ты хочешь предпринять?

– Найти отвалившийся отсек.

Итальянец презрительно скривился…

А я, взяв детектор металла, отправился в первую вылазку.

Болота Венеры – это нечто инфернальное, особенно во время Ифрита. Ветер норовит сдуть тебя и утопить в жиже. Молнии над головой горят, как лампочки, не переставая. Небо такое низкое, что, кажется, до него можно дотянуться, если хорошо подпрыгнуть вверх.

И еще была жара. Такая сильная, что пробивалась даже через охлаждающую систему скафандра. Вода в болоте находилась на грани кипения, вокруг поднимались густые испарения.

Чавкающая жижа под ногами. Слава Богу, вокруг было мелко. Но случались провалы. И в этой жиже я ощущал, как проскальзывает что-то большое и сильное. То ли змеи, то ли какие-то адские чудовища. Однажды меня задело упругое тело так, что отбросило на пару метров. Не дай Бог решат поохотиться на меня.

Пострелять мне пришлось чуть позже. Бесформенная лоснящаяся черная тварь, выбравшись на берег, со шлепками бросилась на меня. Три пистолетных выстрела замораживающими газовыми сгустками образумили чудище. Оно распласталось на земле, а потом с трудом поползло в болото.

Суша поднималась и опять уходила в болотную чавкающую муть. Я прокладывал маршрут, водя стволом чувствительного дистанционного металлодетектора из стороны в сторону. И не находил ничего.

Первый день прошел без толку…

– Ну что, Анатоль. Не дури. Дай таблетки. Тебе кислорода еще хватит, – канючил кашляющий и хрипящий Ламберто.

– Заткнись. Тебе бы всё трепаться. А мне скоро на работу…

Вторые сутки ничего не дали. Точка невозврата была пройдена. Даже если я сейчас останусь один, то энергии и кислорода не хватит.

Такая же ерунда была тогда на Марсе. Буря, кислорода и энергии не хватает. Только тогда я был один, потеряв одного спутника и ликвидировав другого. А здесь мы вдвоем. Тогда я отвечал за то, чтобы подарить человечеству Контакт. Сейчас я отвечаю за товарища.

Третий день я встретил без особого энтузиазма. Вышел из модуля, потому что так надо. Отрабатывал еще один маршрут.

И где расхваленные Звеньевым мои особые способности поисковика? Я не мог отыскать увесистый кусок металла. Поисковик недоделанный! Сапожник без сапог!

И тут какой-то бес погнал меня вперед. Я шел и шел. Как заводной автомат. Глядя на экранчик, делал несколько шагов. Обводил вокруг себя детектором. И снова шел.

Уже не наделся ни на что, когда по экранчику детектора пробежала изломанная узкая линия. Потом еще одна – куда более насыщенная.

Прибор указывал направление на какой-то приличный кусок металла…

Нашел я отвалившуюся часть модуля. Она зарылась в болото. Но я смог пролезть туда. Извлек нужный контейнер.

Все. Живем!

Но мигала еще одна контрольная линия. Совсем недалеко… Прикинув возможности, я решил дойти и дотуда. Опасно, конечно. Но я был должен сделать это.

И вновь я карабкался по каменистым склонам, с трудом таща за собой контейнер. Проваливался в жижу болота. Шел вперед. И все же нашел его – вошедший глубоко в камень кусок металла. Который мне еще надлежало не без труда извлечь…

Я добрался до нашего модуля живым и здоровым. Боялся, что итальянец выкинет что-то типа красивого самопожертвования. Но он удержался. В этом все равно уже не было смысла.

– Живем, Ламберто! – проорал я ликующе, пробираясь в кабину из переходного тамбура и сдирая шлем…

Нас подобрали, как только Ифрит ушел. Атмосфера еще бушевала, и пилоту пришлось проявить чудеса мастерства. Но спасательная шлюпка плюхнулась рядом.

Потом был путь на Землю. Программа полета из-за нашей катастрофы была выполнена лишь наполовину. Но это уже не сильно волновало. Капитан был счастлив, что возвращается с полным экипажем. Никого он не оставил на страшной планете.

По прилету я вручил Звеньевому то, за чем карабкался в болотах, поймав блик на экране. Я нашел Предмет. За которым и нырял именно туда, под удар Ифрита. Чаще так и распоряжается судьба со Старьевщиком – Поиск через боль, катастрофы. Нужно перескочить через бездну и вцепиться в мой Предмет.

Это был серебряный диск с патефонную пластинку размером. И на нем были выдавлены какие-то значки. Которых я никогда не видел раньше.

Это уже сейчас, имея опыт стольких жизней, я могу с уверенностью сказать, что они очень похожи на письмена со Свитка Тамах Ан Тира, который я нашел в Тибете. Но тогда они не говорили ничего.

Я не первый раз привозил Предметы. После возвращения экспедиций «Фрактал» накладывал на них лапу. Сразу и бесповоротно. И больше никто их не видел. Ни разу они не оказывались в официальной описи находок, хотя каждый из них был научной сенсацией, способной сильно подвинуть наши представления о мире и Солнечной Системе.

Свидетели находки молчали. Всех причастных обкладывали таким подписками, что они лишний раз рот боялись раскрыть, чтобы ненароком не вылетело страшное секретное слово.

Заполучив тогда диск с символами, Звеньевой был в эйфории. И сказал:

– Ты сделал очень много. Кажется, нам удастся окончательно перерыть течение.

– Течение чего? – не понял я.

– Неважно…

Примерно так же многозначительно и непонятно я с чужиками беседовал. И с тем же результатом…