Текст книги ""Фантастика 2024-23".Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Илья Рясной

А весной я в острог попал, да ладно бы за дело, а то по недоумию. – Троцкий, вспоминая очередную неприятность из своей недолгой жизни, в очередной раз вздохнул. – Тогда в Одессу партия мехов пришла, и дело оставалось за малым – получить оставшиеся деньги и передать товар купцу. За несколько дней до встречи с контрагентом занесла меня нелегкая в кафе Либмана. Там народу полно, все что-то кричат, руками размахивают, дискутируют, в общем. Я у официанта спросил, что, мол, за сборище и о чем толкуют. Тот только отмахнулся, анархисты, мол, спорят. Я уже собрался идти восвояси, как тут ко мне девушка подошла. Такая, такая, такая … – Троцкий, полностью погрузившись в приятные воспоминания, закатил глаза, но увидев вместо предмета юношеских грез потолок каюты, покраснел и продолжил:

– Воздушная она такая была, – барышня, в общем… Подошла ко мне и две брошюры в руки всунула… вложила то есть. И так мне ей понравиться захотелось, спасу нет, подвиг какой-нибудь совершить. – Троцкий кинул быстрый взгляд на Арсенина и сбился с патетики: – Ну, если уж не подвиг, то… ну, более взрослым показаться, что ли. Да чего там говорить! Понесло меня. Забрался на табурет, на коем прежние ораторы выступали, да высказал пару одобрительных реплик относительно идеи всеобщей свободы. Смотрю, все вокруг мне аплодируют, словно Шаляпину или там Собинову. Я еще больше разошелся, про всеобщее устройство российское высказываться стал. Городовой в кафе зашел, чтобы говорунов урезонить, так я полицейского по матушке послал. Да я море ложкой тогда расплескать мог, лишь бы эта барышня мне еще раз улыбнулась.

– Разрешите полюбопытствовать, – прервал его на полуслове Арсенин, – имела ли успех ваша эскапада, или все труды напрасны оказались?

– Напрасны… – качнул головой Троцкий. – Пока я с городовым ругался, ушла она. Даже имени ее спросить не успел… Как девушка ушла, так и у меня весь задор сразу прошел. Пока другие посетители с городовым друг на друга орали, я бочком-бочком и из кафе на улицу. А брошюрки те в карман сунул и даже не читал их потом. А на следующий день за мной жандармы пришли. Как поздней оказалось, от кафе за мной филер шел. В общем, через то выступление попал я в Одесский тюремный замок, тот, что напротив вокзала разместился. Там, в принципе, не так уж и страшно оказалось: уголовников и политических (а меня за последнего посчитали) по отдельности содержат. Камеры светлые, даже с паровым отоплением, жить можно. Есть, конечно, местное пугало – однофамилец мой теперешний, – Лев, вспомнив, о ком идет речь, чуть смущенно хмыкнул, – старший тюремный надзиратель Николай Троцкий, его даже начальник тюремного замка Исидор Конвентский, по слухам, побаивался. Но если вести себя примерно, так и он никого попусту не трогал. Через две недели меня освободили «за недоказанностью». Тут меня Винницкий немного удивил. Только я за ворота замка вышел, как ко мне фаэтон подкатил. Кучер мне и говорит, мол, Миша Винницкий ему поручил отвезти меня куда я захочу, только не на Сахалин.

Я тогда даже не столько фаэтону, сколько факту дружеского участия порадовался. Раньше у меня таких друзей не было.

Воспоминания о друге заставили рассказчика ненадолго замолчать, и рассказ он продолжил только после того, как Арсенин слегка потрепал его по плечу.

– С Винницким мы только на следующий день встретились, в кафе у Фанкони. Я ему о своих тюремных мытарствах рассказал, но вижу – не интересно ему. Я – про меха, которые мы перед моим арестом продавать собрались. Михаил почему-то нахмурился, но по делам дал подробный отчет, а напоследок огорошил. Говорил, что даже при всеобщем либеральном отношении к политическим у меня после пребывания в остроге репутация подмочена и работать в Одессе будет затруднительно. Чтоб я духом не пал окончательно, Винницкий мне должность управляющего в торговом доме в Тифлисе предложил. И хоть уезжать из Одессы мне не хотелось, согласие на смену места работы и жительства я дал.

То ли переводя дух, то ли вновь с головой погрузившись в воспоминания, Троцкий вновь замолчал и из странного ступора вышел, лишь когда Арсенин протянул ему стакан с водой. Лев благодарно кивнул и, пропустив рассказ о сборах и дороге, внаглую эксплуатируя воспоминания Лопатина, продолжил сразу о жизни в Тифлисе.

Приехав в Тифлис, по рекомендации Винницкого, остановился на улице Мухранской, у еврейской семьи Пурисман, где фактически главенствовала тетя Галит, а о номинальном главе семьи, дяде Бен-Ционе, пол-улицы могло сказать, что он – подкаблучник. Александру выделили чисто побеленную комнату с большим окованным железом сундуком, стоявшим в изголовье деревянной кровати с не каждому доступной роскошью – пружинной сеткой. Пол в комнате устилал красиво вышитый домотканый половичок, а на стене над кроватью висела литография с изображением ярмарки.

Освоившись с помощью дяди Бен-Циона в околотке, Лопатин стал делать самостоятельные вылазки по окрестным улицам. В одну из таких прогулок он наткнулся на зауряднейшее кафе с претенциозным названием «Гордость Кавказа». Кофе, подаваемый в заведении, тем не менее, на удивление Александра, оказался превосходным, да и выпечка ничуть не хуже.

Как и во многих других кафетериях, второй зал «Гордости» отвели под бильярдную. Лопатин, абсолютно не зная правил игры и не умея держать в руках кий, взял за правило на выходных навещать игровой зал, находя особое наслаждение в собственных расчетах углов, траекторий и рикошетов движения шаров.

В один из таких вечеров, зайдя в кафе, он расположился за столиком, стоящим чуть поодаль от игорных столов, и застыл в созерцании мельтешения шаров и киев, как вдруг мимо его лица по высокой дуге пролетел кусочек мела, приземлившийся точно в его чашку. Вытерев брызги с лица, Саша посмотрел в сторону, откуда ему прилетел нежданный подарок.

У противоположной стены, мелко крестясь щеткой, стоял маркер, а на полу, закрывая лицо руками, скрючился какой-то человек. Вокруг него стояли еще трое. Натужно сипя, трио усердно пинало лежащего на полу человека. Со стороны дерущихся доносились азартные восклики: «Вот тебе за пропих! А это, чтоб вдоль борта не играл! А вот за финты тебе! За финты!»

В пяти шагах от них, в дверном проеме, соединяющем залы кафе, прикрывая лицо руками в непритворном ужасе, замерла белокурая девушка в темно-зеленом платье. Заметив, что Лопатин со своего места безучастно взирает на драку, незнакомка окинула его таким умоляющим взглядом, что он, до того не желавший вмешиваться в чужую ссору, решительно встал со своего места.

– Прошу прощения, господа! – произнес Александр, в то время как обломки высокого стула рассыпались вокруг одного из нападавших. – Мне кажется, что трое на одного, – это не по чести, – продолжил он под аккомпанемент падающего на пол тела.

Двое оставшихся на ногах резво отпрыгнули в стороны и развернулись к нему лицом.

– Я считаю, что подобные выяснения отношений правильней проводить один на один, – отчетливо произнес Лопатин, взвешивая в руке еще один стул. – А то что же получается, забьете человека до смерти и знать не будете, на ком смертный грех лежит. Так что трое на одного как-то не по-божески. Ну а коль вы моих слов не поймете, так я сейчас городового кликну, благо он на улице подле кафе стоит.

Его оппоненты, то ли сочтя аргументы достойными внимания, то ли опасаясь осуществления угрозы, связываться с ним не пожелали. Предварительно вывернув карманы у лежащего на полу человека, незадачливые бойцы покинули бильярдную, волоча под руки оглушенного товарища.

Увидев, что девушка, послужившая поводом для его вмешательства, покинула кафе, Саша проводил отступивших неприятелей взглядом и, подойдя к их жертве, протянул ему руку:

– Вставайте, сударь. Ваши враги уже ушли. Вам врача пригласить или сами оклемаетесь?

– Спасибо тебе, добрый человек, – небрежно, можно сказать, свысока, бросил ему парень, безуспешно пытаясь пристроить на место полуоторванный рукав некогда белой, а ныне очень пыльной чохи. – Ты этих несчастных от смерти спас!

– Простите, уважаемый, – очень неуверенно пробормотал Лопатин. – Но, насколько я видел, это вас убивали до смерти?

– Э-э-э… дарагой! – усмехнулся парень, расшатывая вышедшую из сустава челюсть. – Это пока я на полу лэжал, они жывые были! А как бы я встал, тут же бы их зарэзал!

Не зная, что сказать, Александр на некоторое время ошеломленно замер. Его собеседник, сочтя, что состояние подобно внешнему виду, а внешний вид вполне приемлем если не для визита к царю, то как минимум к губернатору, с видом человека, оказывающего величайшую милость, протянул Саше руку:

– Представыться хачу! Бакури Джавахов меня зовут! Так что тэпэрь никого не бойса, мэня тут каждый собака знаэт!

Лопатин, немного сомневаясь, что помимо собак его нового знакомца знает кто-то еще, назвав свою фамилию, на рукопожатие ответил и уточнил: – Коммерсант. Меха и масло. Надеюсь, с вами все в порядке?

– Канэчна! Со мной всэгда все в парадке! – Молодой человек, закончив отряхивать чоху от пыли, принял чрезвычайно горделивую позу.

– Прошу меня простить, если я невольно вмешиваюсь в тонкие материи, – слегка усмехнувшись, продолжил Саша. – Надеюсь, я не обижу вас, если поинтересуюсь, что послужило причиной конфликта?

– Эты опрычники мэня за мои убеждэния убит пыталис! – гордо вскинул голову Джавахов. – Я – анархыст и горжус этым!

– Тогда я счастлив, что помог вам. – Лопатин, сдерживая смех от подобного объяснения, отвесил легкой поклон. – Но, к сожалению, мы не можем составить знакомство. Я, конечно, всецело далек от анархизма, но две недели за него в Одесском тюремном замке отсидел…

– Падажды, дарагой! – хватая собеседника за локоть, воскликнул Бакури. – Ты нэ знаэшь, какое чудо анархызм! Ты, как вы русскые гаварыте, нэ рубы сгаряча! Прыхады на наш кружок, там такое вино… м-м-м… То ест там луди такие… умные луди… Посыдышь, паслушаешь, вина попьешь, патом сам решышь, па пути тэбэ с нами или нэт…

Так Саша оказался в Арчиховом переулке в кружке анархистов. Нельзя сказать, чтобы он стал приверженцем данного учения, но, как и обещал Джавахов, люди там собирались интересные. Правда, как правило, большей частью из абреков, то ли временно отошедших от дел, то ли просто скрывающихся от суровой длани закона. А уж вина и впрямь оказались выше всяких похвал.

С анархистами Лопатин общался около полугода. Раз в месяц он передавал в партийную кассу пятьдесят рублей ассигнациями, иногда оказывал однопартийцам разные мелкие услуги: пристроил племянника главы секции Гулбаати Давиташвили посыльным в одну из лавок своей фирмы да выделил десяток аршин шелка его тетушке для пошивки транспарантов. Правда, позднее он видел женщин из семьи Гулбаати в платьях из той ткани, но расспрашивать Давиташвили по этому вопросу не стал.

Несколько раз товарищи по кружку приносили в его дом пыльные стопки каких-то книг, но он никогда не рассматривал, что за литературу оставляли ему на хранение. Как-то раз Давиташвили приехал в его лавку и после краткого разговора совместно с Александром сопроводил к складу неприметную старую арбу, груженную чем-то тяжелым. Отперев ворота склада, Лопатин наблюдал за тем, как возница и еще один незнакомый ему парень сгрузили с телеги и перенесли в склад десяток длинных прямоугольных ящиков казенного вида. Когда же Саша сказал Гулбаати, что видел, как подобные ящики солдаты грузили в вагон на вокзале, Давиташвили хмыкнул, что, мол, у них добро и взяли.

Опасаясь возможных неприятностей, Лопатин на всякий случай скромно поинтересовался, насколько и чем может быть чревато хранение данных ящиков. Анархист, еще раз хмыкнув, снисходительно потрепал его по плечу, заверил, что все будет в полном порядке, и больше к данному вопросу не возвращался.

До конца августа ничто не предвещало бури: казенные ящики мирно пылились на складе, стопки с книгами – в квартире, когда ближе к вечеру во двор дома Александра вбежал племянник Давиташвили. Задыхаясь от бега, он поведал, что утром жандармы взяли Гулбаати, а час назад арестовали Джавахова и еще семь человек из их кружка, а теперь идут к нему, Лопатину, и что он, племянник, опережает их буквально на десяток-другой минут.

Понимая, что за хранение подозрительных ящиков на складе и не менее подозрительных книг на дому его по головке не погладят и теперь в случае ареста он двумя неделями в тюремном замке не отделается, Саша выпрыгнул в окно на задний двор, перемахнул дувал и понесся к оврагу в конце улицы. И только покинув окраину Тифлиса, он понял, что не взял с собой ни денег, ни сменной одежды, вообще ничего, что могло бы пригодиться ему в дальнейшей кочевой жизни.

Опасаясь возможной засады, возвращаться в съемную квартиру он не стал, и наудачу по Коджорской дороге отправился в сторону Батума, рассчитывая добраться до Одессы, где жил Винницкий и где у него имелись приличные деньги, вложенные в совместное дело.

По пути к Коджору он встретил Туташхиа, и в очередной раз все пошло совсем не так, как он мечтал и планировал.

Закончив почти трехчасовой рассказ, молодой человек облегченно распрямил спину и взглянул на Арсенина.

– Мда… Не прошло еще время великих чудес, – задумчиво протянул Всеслав. – И как же прикажете теперь к вам обращаться, как ко Льву Троцкому или все же как Александру Лопатину?

– Зовите меня уж все же Троцким, – тяжко вздохнул Лев. – Привык я уже к этой фамилии, да и нет уже более того Саши Лопатина, кончился он без остатка…

– Ладно, Троцкий, – в тон ему вздохнул капитан. – Оставлю я вашу компанию на пароходе, хотя, может, потом оно мне и боком выйдет. Ваш друг и мой вассал, – на этом слове Арсенин странно хохотнул, – поручился за вас, и я ему, как ни странно, верю. Идите.

Матрос встал с табурета и, стараясь удержать равновесие на шаткой от качки палубе, сделал два шага по направлению к выходу, но не удержался и врезался плечом в переборку.

Вы когда-нибудь видели, как падает барометр? Арсенину, в отличие от многих, это доводилось видеть не раз, и он искренне считал, что под данным выражением скрывается обыденное вроде бы действо: ранее ровно стоявшая стрелка, предвещавшая погодные ненастья, вдруг резкими рывками сползает вниз. Но не в этот раз. От столкновения с плечом Лопатина барометр сорвался с крюка и с противнейшим бздын-н-нь разлетелся на множество осколков, колесиков, различных винтиков-шпунтиков и прочего хлама…

От звука разбившегося прибора, прозвучавшего в замкнутом пространстве каюты, как ружейный выстрел, Троцкий замер, втянув голову в плечи. Арсенин несколько минут молча переводил взгляд с блестящих останков барометра на виновника происшествия и обратно, потом коротко выдохнул сквозь сжатые зубы:

– Правду говорил Туташхиа, и в самом деле один пропадет, – после чего помолчал еще немного, успокаивая кипевшую внутри него злость, и, не в силах до конца побороть сконцентрированное в нем возмущение, коротко бросил:

– Идите уж, Троцкий. Как вахту отстоите – передайте старпому, что я определил вас на камбуз, коку помогать. До конца рейса! – И, видя, что Троцкий так и не сдвинулся с места, заорал: – Да уйдете вы уже, наконец?! Бегом отсюда, олух! Отставить! Сначала к вахтенному за шваброй, а потом сюда! Это, – Арсенин ткнул пальцем в направлении кучи осколков, – убрать! Но аккуратно!

И только после того, как за убегающим матросом захлопнулась дверь, судорожно вздохнул, предчувствуя, что одним разбитым барометром не обойдется, и все самое плохое, как уж повелось исстари, впереди.

* * *

ИЗ ДНЕВНИКА ОЛЕГА СТРОКИНА

18 сентября 1899 года. Борт парохода «Одиссей»

Как я и предполагал, встреча с Винницким не принесла ничего хорошего. Поначалу Лопатин (на время судьбоносного рандеву я дал Сашиной сущности максимум свободы) старинному приятелю обрадовался. А вот тот что-то не очень. Нет, лицо у него было крайне приветливое, добрейшая и сострадательная улыбка, сочувствующие нотки в голосе… все как полагается. Но глаза! Взгляд жесткий, колючий, без тени тепла и участия. А через несколько минут разговора, стоило Лопатину поинтересоваться продвижением дел в их совместном бизнесе, Мишины глаза и вовсе ледяными стали. Отчитался он до копеечки, но сразу после окончания деловой части раута предложил предоставить убежище где-то в порту. Биндюжники, мол, укроют. И взглянул на меня так, словно уже подписал приговор. Окончательный и без права на обжалование. Мне кажется, Лопатин тоже понял, что укрытие в порту – билет в один конец. На дно морское или в безымянную могилку, не важно куда, но с концами. Пока Саша в панике хлопал глазами, я перехватил инициативу (благо для постороннего взгляда эти пертурбации не заметны) и выложил последний козырь, упомянув о Дато. Небрежно так. Мол, за время странствий подружился с абреком, вплоть до побратимства, и вскоре он меня искать начнет. И тут же весьма позабавился, наблюдая за реакцией Винницкого.

Едва крутой Уокер, тьфу ты, Миша, услышал про Туташхиа, как его взгляд тут же плеснул страхом. Ужасом. Так смотрит человек, дошедший до края пропасти и открывший глаза на самом ее краю, так и не успев сделать роковой шаг. Винницкий тут же дал адрес конспиративной, тьфу ты (что-то я сегодня сбиваюсь чаще обычного), съемной квартиры, туманно пообещал помочь деньгами и документами и, сославшись на очень срочные дела, распрощался. А я побрел на вокзал разузнать, когда и куда поезда ходят. Желательно, чтобы ходили они как можно дальше. Возле вокзала я и попался полиции. Абсолютно по-глупому. Впрочем, иного я сам от себя и не ожидал. Ну какого лешего, спрашивается, я от городового сквозануть попытался? Полиции мое лицо не знакомо, а что документов при себе нет, так Лопатин говорит, что здесь и сейчас паспортную книжку постоянно при себе носить необязательно. В общем, все мы сильны задним умом. Итог вполне закономерен, сначала я попал в полицейский участок, оттуда – в тюрьму. Странное дело, едва Лопатин узнал, что на ближайшее время мне (и ему, соответственно) предстоит куковать в Одесском тюремном замке, как он сам успокоился и меня увещевать принялся: мол, вполне приличное место, кормят-поят, гулять выводят и не обижают. Только мне от этого легче не стало. Одно хорошо, в тюремной камере я с Колей Корено познакомился, что тоже закономерно – должно же мне хоть в чем-то везти?

Николай – занятный парень. Старше меня на пару лет, а весь из себя пробивной, уверенный, но спокойный. Хотя чего б при таких данных не быть пробивным – каждый его кулак как два моих, но уверен, доведись ему с Дато на узкой тропке пересечься, братишка его на счет раз сделает! Пообщались мы полдня, а Корено уже и меня готов под опеку взять, так что даже если в замке к уголовным определят, Коля меня в обиду не даст. Одного не пойму, у меня что, красным маркером аршинными буквами на лбу написано: «нуждается в защите и опеке»? Сначала Дато (но тогда хотя бы формальный повод имелся), теперь Корено, и все готовы меня оберегать, как будто я сам ничего не могу!

Написал и задумался, а чего я могу? По большому счету – ничего. Если лопатинскими навыками воспользоваться – торговать, если собственными – и того меньше. Кому и зачем здесь могут пригодиться мои познания в русской-советской литературе или громадный репертуар всяческих песен? Никому. Так что надо засунуть гордость поглубже (вот ведь не вовремя буянить стала!) и радоваться, что есть на кого положиться. Да только в тюрьме париться у меня желания нет, даже на пару с Корено. Вот с Дато я бы посидел, хотя, будь он рядом, я бы за решетку не попал.

Что же такое Одесский тюремный замок, я так и не узнал. Когда нас из участка в тюрьму перевозили, конвой повстречался с Дато Туташхиа… и роли моментально поменялись. Я и Корено обрели свободу, а конвоиры и кучер смогли оценить комфорт тюремной кареты. Можете мне не верить, но я знал, я был уверен, что Дато меня вытащит.

Чуть позже я в очередной раз ехидно похихикал (про себя), когда абрек, Корено и моя скромная персона нарисовались перед Винницким и его приятелем Беней. Колька мне потом рассказал, что Мишин дружок и есть Король. Крик Бенцион Менделевич. А я, когда у Бабеля про него читал, решил, что знаменитый Беня – образ собирательный, а он вон какой… Странно. Может, я не в наше прошлое, а в какой-то параллельный мир попал? Не знаю. И не спросишь ведь ни у кого. Крик и Винницкий определили нас на постой куда-то в порт, как бы не в тут же самую хибару, куда меня Винницкий законопатить хотел. Только если это так и есть, мне уже не страшно. Рядом Дато, рядом Корено, а при таком раскладе кто рискнет встать против нас? Я бы не рискнул. Я вообще риск не люблю. Хватит, один раз попробовал адреналина полной пастью хапнуть, до сих пор расхлебываю. А с другой стороны, останься я в своем мире, и чего? Вдалбливал бы в головы восьмиклассников абсолютно ненужные им знания и робел пред Алевтиной? А здесь хоть временами и страшно до жути, зато есть люди, которым я нужен. И не за что-то и почему-то, а просто так – только за то, что я есть. И это стоит гораздо дороже, чем мое комфортно-безопасное болото прежней жизни.

Не успели мы толком осмотреться на новом месте, как пожаловали гости: местный знаменитый музыкант и боцман с «Одиссея». Того самого, что мы в порту видели. Местные криминальные боссы договорились, что нас на этом пароходе вывезут. Вот и говори теперь, что судьбы нет. А может, я вообще в книжках заблудился, а добрые врачи-психиатры меня из книжного запоя вывести не могут? Вряд ли, уж больно вокруг все живое и настоящее. Настолько, что порой мне начинает казаться, что это мой прежний мир – выдуманный. Психоделический такой кошмар.

Ховрин (тот самый боцман) с нами особо церемониться не пожелал и сразу расставил все точки над «ё», да так, что даже Корено хвост поджал. Дато, правда, вспылил, но я его уговорил на боцманскую ругань внимания не обращать. И вот уже неделю наша троица не просто перекати-поле, а матросы. Причем я и Датико – кочегары. Машинное отделение – место жуткое. Все гремит, кряхтит, дышит паром и воняет углем. А кидать уголь в топку – то еще развлечение. Причем еще и сложное. Надо же не просто уголек кинуть, а так, чтоб он ровным слоем лег на решетку. А у меня это никак не получается, вообще! Лично меня такая забава валит с ног, что вызывает регулярное недовольство судового начальства. Ну а когда босс, будь то завуч, стармех или старпом, регулярно кого-то критикует, итог конфликта вполне предсказуем – виновник отправляется на ковер к бигбоссу. В данном случае эту роль исполнял наш капитан – Арсенин Всеслав Романович.

Честно говоря, когда Дато передал мне капитанское распоряжение явиться к нему в каюту, я порядком струхнул, хотя Туташхиа мне и сказал, что он уже с капитаном пообщался и бояться нечего. Уверенно так заявил, а все равно страшно.

Хотел, как на свидании с Винницким, Лопатина на волю выпустить, но тот (редиска!) забился в уголок и вылезать не пожелал. От безысходности я спер его биографию и, честно глядя в глаза, точнее в пол, добросовестно ее пересказал. Капитан впечатлился и решил оставить нашу странную компашку на пароходе. Правда, меня из машинного отделения в помощники к коку определил, за что ему отдельное спасибо.

Пока я с Арсениным общался, особого внимания на его поведение не обращал, а потом, оставшись один на один с собой, принялся вспоминать и анализировать. И вот что меня поразило – это глаза! Я почему-то в последнее время все больше на них ориентируюсь. Стал копаться дальше и обалдел еще больше: Арсенин и Туташхиа смотрят одинаково! По крайней мере, на меня. В отличие от холодного, рыбьего взгляда Винницкого капитанский взгляд… даже не знаю, как и сказать, ну, не такой, и все! Во взгляде Арсенина нет фальши, он если сочувствует, так в полной мере, если злится (уходя, я в капитанской каюте барометр в хлам разнес) – тоже от души. И давая обещание стать полноценным матросом, как-то вдруг понимаешь, что ты так и поступишь, потому что этого человека подвести нельзя. Не потому что так положено по закону или обычаю, а из-за внутренней своей убежденности. Хочется оправдать его доверие. И вновь на душе скребутся кошки: а не много ли народа вокруг меня собралось, чье доверие я должен оправдать? Дато, Корено, капитан… и все в меня верят. Мне бы еще самому в себя поверить, было бы славно. Стоп! А кто мне мешает поверить, кроме меня самого? Получается – никто. Тем более жизнь и судьба подкидывают ситуации одна хлеще другой. Так, может, пора уже перестать скулить и затравленно озираться по сторонам, а сделать, пусть маленький, но шаг вперед? Ведь верят в меня не мальчишки-первоклассники, а люди с опытом. Хотя это и несравнимо: доверие детей заслужить гораздо труднее, и стоит оно как бы и больше, чем вера степенных мужей. Ну и какой из всего этого вывод? Очень простой: отныне нет ни Олега Строкина, ни Александра Лопатина, есть абсолютно новый человек – Лев Троцкий. И у этого человека своя судьба, которую я должен сделать сам.