Текст книги ""Фантастика 2024-23".Компиляция. Книги 1-20 (СИ)"

Автор книги: Илья Рясной

Бункер отпустил нас спокойно, без каких-либо проблем, головоломок и прочих издевательств. Как только мы подошли к стене, тут же открылся проход-гильотина.

Мы, какие-то пришибленные и ошарашенные, выползли в марсианский сумрачный день, который начинал напитываться стремительным ветром и песком.

Пыльная буря приближалась. «Муравью» и его обитателям она была не страшна, но обычно при ней наблюдаются перебои в радиосвязи. Точнее, они уже начались – в наушниках наши голоса пробивались сквозь неприятное, карябающее уши шуршание. А дальняя связь наверняка блокирована. Так что мы даже не могли доложить о своей сногсшибательной находке.

Обратный путь был тяжелее. Налетали порывы ветра. Бросали пыль в прозрачный колпак шлема.

Когда мы поднялись на гору, с которой был виден наш желтый вездеход, пошатывающейся Гжеляк выдал:

– Я… Черт, я оставил контейнер с образцами.

– Ну и Бог с ними, – кинул я. – Наберем еще.

– Нет! Я не уверен, что отыщем такие! Это же открытие, командир! Надо вернуться.

И, не обращая на меня внимания, двинул обратно, к расщелинам.

– Стой! Я провожу! – крикнул я ему вслед.

– Иди к вездеходу, Анатолий, – сказал казах. – Мы пройдемся вместе. Тем более я тоже упустил по дороге один образец.

Я нехотя кивнул. И направился к «Муравью».

Прождал я их два часа. Носимые рации уже не работали, так что я не мог понять, что с ними.

Потом было возвращение. Точнее, вернулся один поляк. Я открыл ему тамбур люка. Очищение. Продувка.

Когда Гжеляк проник в жилой отсек, я схватил его за плечи:

– Где Алтай?!

– Он… Он сорвался вниз… Я говорил, не нужно туда лезть. Но он, увидев какой-то заковыристый булыжник, как обезумел…. Алтай… Его больше нет!

– Что?!. Это ты, чертов кретин, потащил его туда! – я еще сильнее встряхнул поляка.

– Виноват я! Виноват! Мне застрелиться? Или будем искать тело нашего товарища?

– Будем искать! Пока не найдем!

Остаток дня мы провели, обшаривая скалы. Нашли пропасть, куда загремел казах. Она уходила настолько глубоко, что терялась во тьме. Хотя на Марсе тяжесть и не земная, но все же семьдесят процентов от нее. Так что шансов после такого падения у Алиева не было никаких.

Ночь прошла в полусне, щедро разбавленном кошмарами. Я не мог простить себе гибель товарища. Поляк же всю ночь шарился по салону, искал что-то из оборудования, на вопрос, на фига, отвечал, что надо. Он был так придавлен и пришиблен произошедшим, что грешно было давить на него еще больше.

Связи все не было. Буря крепчала.

Наконец, просветлело. Поднялось слабенькое марсианское солнце, едва видное сквозь бурю, но все же дающие свет. Пора было возвращаться на базу. Дальнейшие поиски были бесполезны. Энергетического картриджа и запасов кислорода нашему товарищу все равно не хватило бы. А без них на Марсе смерть.

Буря все нарастала – такой мы еще не видели. В груди было какое-то смешанное чувство. Терпкая горечь от потери, отчаянье от того, что не поворотить время назад. И вместе с тем какое-то будоражащее кровь ощущение великого открытия. Ну а заодно и липкий страх перед этим открытием…

«Муравей» шел через бурю. Не в первый раз. Я был уверен, что мы справимся.

Гжеляк за штурвалом вел вездеход осторожно, внимательно вглядываясь в клубы пыльной бури прямо по курсу и сверяясь с сонарами и датчиками.

Ну, если уж посыпались невзгоды, то только успевай их собирать. Меня стал тревожить до того полностью безотказный вездеход.

Тряхнуло корпус. Похоже, какой-то сбой в механической части двигателя. Редко, но бывает.

Потом это повторилось еще раз. И еще, так что поляку пришлось сбрасывать скорость.

Я представить не мог причины неполадок. Если дело в механике, это еще можно пережить. Но если накроется реактор, или нарушится ритмика импульсных микровзрывов, тогда вездеходу конец. Его смогут реанимировать лишь на Земле. А это далеко, так что «Муравей» так и останется грудой металла на поверхности Марса.

Потом двигатель начинал работать ровно. Мы прошли еще пару десятков километров. И опять шли сбои.

– Да что же ты, родной, подводишь нас! – похлопал я по приборной панели.

Когда мы спускались с холма, «Муравей» вообще заглох, скатился вниз по инерции. И больше не реагировал.

– Ну, вот и все. Станция конечная, поезд дальше не пойдет, – горько произнес я.

– Кажется, я догадываюсь, что произошло, – сказал поляк. – С двигателем нормально. Дефект в системе передачи. От песка мог образоваться электрический пробой. Это устранимо. Надо просто открыть впереди кожух и переустановить передаточный блок с положения «А» в положение «Б». И включить подстройку.

В его словах был смысл. И, главное, виделся вариант починить машину.

– Тут нужна тонкая настройка, – показал поляк на клавиатуру бортовой ЭВМ. – Нельзя ошибиться. Сделаешь? А я подправлю программу.

Дело и, правда, было тонкое. Но вдвоем мы могли справиться. А Гжеляк отлично разбирался в бортовой ЭВМ.

– Работаем, – кивнул я.

Надев скафандр, я полез наружу.

Вышел в бурю. Покачиваясь под порывами ветра, разложил на песке инструмент. И начал отвинчивать кожух на капоте.

Тут вездеход и рванулся с места вперед. Прямо на меня, как бык на тореадора.

Мысли промелькнули с невероятной скоростью. Одним пакетом. Врубилась автоматика? Двигатель сам завелся? Поляк случайно нажал на педаль хода? И ругательная тирада по его поводу. И все эти мысли и мыслишки были осознаны, оценены, отложены в дальний ящик, до лучших времен, когда они смогут пригодиться.

Как я это сумел? Как хватило сил и реакции? Каким-то чудом я рванул в сторону, распластываясь на земле и ощущая, как рядом со мной взрыхляют почву гусеницы «Муравья».

Ну, поляк! В морду за такие фокусы дают! Чуть не убил по безалаберности!

Хотя почему по безалаберности? Он и хотел меня убить! Что стало понятно, когда вездеход крутанулся на гусеницах и вновь попытался впечатать меня в марсианский песок.

Это было смертельное па. Не замечал за собой особых успехов в гимнастике, но тут смог бы потягаться за медаль на Олимпиаде. Каким-то чудом я снова увернулся от гусениц. Сумел запрыгнуть на корпус. И удержался за скобу.

И что теперь? В тамбур эта скотина меня не пустит. Но есть еще один путь – аварийный люк. Используется для аварийного покидания вездехода и для неотложного проникновения в него снаружи. Когда нет возможности возиться с тамбуром. Это страховка на самый крайний случай. Который сейчас и настал.

Я провернул и рванул на себя оранжевую ручку, рядом с которой была нарисована схема открывания. Люк неожиданно легко поддался и отошел в сторону. Я уже готов был всем телом ввалиться в вездеход, чтобы навести там порядок и справедливость всеми доступными методами.

И едва не получил выстрел в грудь.

Нет, лупили в меня не из огнестрельного оружия. Зачем пистолеты и ружья на Марсе? Опасных животных тут пока не обнаружено, не считать же за таких песчаных червей, пусть и солидных размеров, но безобидно ползающих под песком пустыни. Или мелких «тушканчиков». Так что для экономии веса никакого стреляющего оружия на станции не было, если не считать пистолета в сейфе капитана. Но это больше традиция – у капитана должен быть веский аргумент на случай неповиновения. Хотя какое неповиновение на советской космической базе, куда отобраны самые лучшие, сознательные, истинные коммунисты и коммунары, готовые жизнь отдать за выполнение миссии? Я так искренне считал. И вот теперь один из этих лучших людей, известный ученый, пытался меня убить.

И хотел убить обычной сигналкой. Старой доброй ракетницей, обозначавшей присутствие, когда рация не работает, что на Марсе не редкость. Штуковина, которая может не только может послать звезду сиять в небе, подавая сигнал, но способна также продырявить скафандр и тело, если вмазать в упор.

Опять каким-то чудом я вывернулся, и ракета прошла в сантиметре от шлема. Тогда поляк, ошпарив совершенно безумным взором, всем телом бросился на меня.

Мы вывалились из вездехода. Тот проехал еще несколько десятков метров и заглох. А мы бились друг с другом не на жизнь, а на смерть.

При своем субтильном сложении противник оказался нечеловечески силен. Даже против такого верзилы, как я.

Мы покатились по земле. Гжеляк попробовал разбить мой прозрачный шлем о камни. Когда это не получилось, попытался выдернуть из разъема и раздавить мой блок кислородного концентратора.

Атмосферное давление на Марсе в три раза меньше земного. В принципе, не страшно. Но кислорода очень мало. И еще газовые примеси. В общем, без системы воздухообеспечения человеку на поверхности светит три-четыре минуты, ну, может чуть больше. Сорви концентратор, а еще лучше раздолбай забрало, и со стороны смотри, как жертва в корчах помирает.

И этот гад ползучий все же раздавил мой концентратор, а заодно и энергетический стержень. И откатился от меня. Вскочил на ноги.

Я тоже поднялся, пошатываясь.

Поляк сделал шаг мне навстречу. И я увидел его совершенно счастливое, торжествующее и глумливое лицо.

Теперь ему остается чуток подождать, пока я задохнусь. Для этого просто держаться от меня подальше и не давать добраться до вездехода, путь к которому он мне перекрывал.

Он это понимал и сделал шаг назад, чтобы не дать мне снова войти с ним в клинч. Но только не учел, что я могу быть чрезвычайно быстрым. Особенно, когда бросок последний.

Я рванулся ему навстречу и воткнул штырь почвенного анализатора, похожего на стилет. Он всегда при мне. Висит на поясе. И сейчас пригодился, как никогда.

Бил я со всей своей дурной силы, которой у меня немеряно. Так что острие пропороло скафандр врага, а заодно и его тело.

Я отступил на шаг.

Поляк стоял, раскачиваясь, и на лице его царило изумление. Изо рта хлынула кровь. И негодяй рухнул на колени. Постоял так. Дернулся. Попытался приподняться.

Черт, надо ведь оказать ему помощь. Враг он, да. Поэтому его нужно связать. Доставить на базу. Допросить. И пускай руководители решают, как с ним быть. Но сначала спасти… Вот только хватит ли для этого мне воздуха и сил?

Я склонился над поляком и попытался приподнять. И тут он дернул рукой. Я думал, он опять схватит меня.

Но он просто нажал на кнопку коробочки, приклеенной на липучке к его поясу.

Земля вздрогнула. И я обалдело смотрел, как взрывная волна изнутри корежит наш вездеход.

И тут Гжеляк, явно удовлетворенный, закатил глаза…

Воздуха в шлеме становилось все меньше. И я начинал терять сознание.

Времени на раздумья и душевные терзания не было. Меня уже не волновало, помер Гжеляк или все еще жив. Он вражина. И вопроса – он или я, больше не стояло.

Я дрожащими руками перекрыл кран моего кислородного концентратора. Отсоединил тяжелую, нагревшуюся так, что жгла через перчатки, коробку концентратора. И вставил шланг в концентратор поляка. Потом присоединил его коробку к своему скафандру.

В голове уже мутилось. Первый вздох, глубокий и нервный, не дал ничего. Дышать в шлеме было нечем…

А потом потек живительный воздух.

Присев обессилено на валун, я минуту-другую тупо смотрел в землю. А затем огляделся вокруг, будто видел этот мир впервые.

Мир действительно кардинально изменился. Один мой добрый товарищ мертв – скорее всего, убит. Другой – тоже мертв, но не товарищ, а подлый предатель. Вездехода нет. Бушует пыльная буря. Добраться до базы невозможно. Впереди гибель.

Но даже не это самое худшее. В конце концов, пилот всегда ходит по краю, он давно свыкся, что смерть машет своей косой где-то совсем рядом, и однажды может снести и буйну головушку. Хуже, что я унесу с собой секрет нашей находки. В этих пещерах и скалах бункер Иных, может, не найдут тысячу лет. Поэтому я во что бы то ни стало должен дойти до базы. Или хотя бы сообщить о своей находке.

Связи нет. Импульсный маячок моего скафандра, который позволил бы при нормальном состоянии атмосферы найти меня хоть за тысячу километров, как оказалось, поляк заранее вывел из строя.

Но и что. Будем работать с тем, что имеем. А потому – вперед. И с песней.

Я действительно прохрипел старое киплинговское:

– И только пыль, пыль, пыль от шагающих сапог. Отдыха нет на войне!

И пошел. Падал под напорами ветра. Надиктовывал на контролер, фиксирующий наиболее важные моменты экспедиции, информацию, как пробраться к бункеру. Непосредственная запись путешествия к бункеру с контролеров была сброшена на накопитель бортовой ЭВМ вездехода и, скорее всего, погибла вместе с ним. Так что останется только то, что я надиктую сейчас. И те, кто найдут меня и запись, должны будут узнать, как вновь открыть нашу находку.

Вот только отыщут ли меня? В этих местах наметает такие барханы, что тело могут не найти никогда.

«Пыль, пыль, пыль из-под шагающих сапог…»

В ритме «шаг-отдых-шаг» прошли сутки. Потом еще одни.

Вода кончилась. Картридж кислородного концентратора был на исходе. Понятно, что до базы его не хватит. Я не дойду минимум полсотни километров. И, что совсем плохо, на базе даже нет транспорта, чтобы подобрать меня. «Муравей» был единственным транспортным средством, способным покрывать большие расстояния.

Но я все же тупо шел. Обстоятельства сильнее нас. Но это не значит, что нужно сложить лапки. Изменим обстоятельства!

Картридж кончался, и я ограничил поступление воздуха. Поэтому в голове постоянно мутилось. Но я шел, соблюдая ритм. Шаг за шагом. Километр за километром.

Потом запиликал сигнал, означавший, что картридж иссяк, его надо сменить. Я был бы рад, но он был единственным.

Я упал на колени. В голове мутилось. На губах был резкий привкус железа. Ну что же, будем считать это вкусом поражения. Я сделал все, что мог…

Когда открыл глаза, с трудом огляделся и прислушался, то понял, что нахожусь в посадочном модуле. В таком просторном, уютном, родном. И, главное, полном воздуха. Прохладного, пьянящего воздуха.

Как потом я узнал, на базе, потеряв связь с вездеходом, сначала не особо взволновались. Все же пыльная буря. Но когда радиосигналы начали пробиваться, а связи все не было, то мои товарищи сильно переполошились.

Беда не приходит одна. По дальней связи пришло сообщение с Земли, что полетный центр потерял контакт с грузовой ракетой, которая через неделю должна была обеспечить базу всем необходимым, в том числе топливом для возвращения на орбиту. Топлива, правда, для выхода на орбиту хватало, но только на одну попытку. И чтобы без излишних маневров.

Заря межпланетной космонавтики. Всего было впритык. Это не нынешние термоядерные монстры, похожие на солидные пароходы прошлого века. Тогда каждый грамм был на учете.

Вокруг планеты вращался несущий корабль. Он работал в автоматическом режиме, что не мешало ему вести контроль за поверхностью планеты. Оптика была достаточно мощная, и картографирование Марса не останавливалось ни на секунду. С него и получили изображение вездехода. А еще через несколько витков, когда буря на поверхности слегка утихла, на пределах возможностей оптики, с помощью хитрой вычислительной обработки изображения, зафиксировали бредущую в одиночестве по песку фигуру.

Было ясно, где находится потерпевший крушение член команды. Но непонятно, как его достать. Более ста километров от базы. Вездехода нет. Достаточно горючего в модуле нет.

Из Полетного центра пришло сообщение, что грузовая ракета на минуту вышла на связь и опять пропала. Движется планово. Возможно, если автоматика не подведет, приземлится вовремя. Тогда будет горючее. Будут материалы. И будет нам обратный путь.

И начальник экспедиции Луганский решился. Если бы с грузовой ракетой не установили минутную связь, то он не сделал бы ничего. Экспедиция в такой арифметике дороже отдельного члена экипажа. Но здесь представился шанс.

Он лично умудрился поднять модуль и виртуозно посадить его в трехстах метрах от моего распростертого тела. К тому времени мой картридж уже полностью закончился, и наступило кислородное голодание. Меня внесли в модуль, а потом вытащили с того света.

Я нашел то, что найти не смог бы никто. Славу первооткрывателя объекта Иных я скромно разделил с погибшими героями космоса Алиевым и Гжеляком. По последнему информация была засекречена. Незачем будоражить народ тайнами, которые ему знать не положено…

Когда я вернулся на Землю, и еще даже не закончилась послеполетная реабилитация, меня уже взяли в цепкие руки сотрудники Наркомата госохраны. Каждое слово, каждое мое действие они препарировали под микроскопом, разглядывали критически со всех сторон, выворачивали наизнанку. Потом меня ненадолго оставляли в покое. Чтобы на следующий день заняться тем же самым с новыми силами.

Допросы, допросы. Одни и те же вопросы изо дня в день в расчете на то, что я собьюсь, появятся несостыковки, и мое вражеское нутро полезет наружу. Со мной работали со вкусом и толком, как с самым закоренелым вражеским шпионом.

Впрочем, я был не в обиде. Следователей я понимал. Им кровь из носу надо было докопаться до истины. И у них были в основном мои слова, притом достаточно странные. А слова они и есть слова. Их надо проверять и перепроверять.

По итогам той великолепной исследовательской вылазки я имел все шансы загреметь под суд. Я сам не мог объяснить, что меня заставило нарушить столько пунктов инструкций. При том, что за всю прошлую жизнь я, наверное, не нарушил серьезно ни одной. Мои слова про нашедшее умопомрачение вызывали лишь усмешки.

Следствие все продолжалось. Меня продолжали донимать, правда, не с такой интенсивностью, и после возвращения в Москву. Терзали в здании Наркомата госохраны на площади Дзержинского. И в кабинетах Управления Дальнего Космоса. И в других местах.

И никто ничего не говорил о моих дальнейших перспективах. Насчет суда я, скорее всего, погорячился. Процесс над героем Четвертой Марсианской – это все же перебор. Но что дальше мне не дадут водить даже велосипед, и я останусь привязанным навеки к Земле – в этом у меня сомнений не было. Кто доверит такому раздолбаю штурвал корабля? Кто возьмет такого разгильдяя в полет? Коллеги, те, кто был в курсе, уже воспринимали меня как ходячую бомбу.

Но этим мои мытарства не исчерпывались. Однажды меня отвезли в закрытую клинику, оберегаемую вооруженной автоматами охраной, что для Москвы уже смотрится абсурдно. От кого в столице держать оборону?

Там за меня всерьез взялись эскулапы и прочие головастые ребята. Со мной проводили какие-то странные медико-биологические исследования. Проверяли аппаратурой, которую я до того никогда не видел. А потом были еще не менее странные психологические тестирования. Я не понимал, что творится. И у меня были подозрения, что меня никогда не выпустят на волю.

Выпустили. Для того чтобы следующая встреча прошла в доверительной обстановке.

В закрытом секторе Полетного центра в Астрогородке, в оранжерее летнего сада, где я релаксировал на мягком диванчиках под разлапистыми тропическими растениями, меня и нашли.

– Разрешите потревожить ваше одиночество? – спросил вальяжный высокий мужчина с насмешливым выражением лица.

При этом он продемонстрировал мне удостоверение полковника Наркомата госохраны и предъявил карточку доступа к нашему делу, без которой я с ним не стал бы разговаривать. Так что, конечно же, я согласился на его общество.

Он представился Иваном Ивановичем. И началась ключевая для всей моей жизни беседа.

В Иване Ивановиче не было мрачной решимости и стремления искоренить скверну, как в его коллегах. Это был сотрудник другого полета. Он овевал волной доброжелательности, сочувствия и ироничного понимания. При этом не пытался по сотому разу задавать одни и те же вопросы. Мы просто обменивались мнениями о происшествии.

– Знаете, товарищ майор, – сказал он. – Я изучил ваше досье, мы переговорили с вашими сослуживцами. Вы удивительный человек.

– В чем именно? – хмыкнул я. – В способности влипнуть на чужой планете в криминальную историю?

– И в этом тоже… Вы за свою жизнь не нарушили ни одного приказа и инструкции. Потрясающая дотошность.

– Нет ничего тупее, чем в космосе нарушать инструкции, – буркнул я. – Это кратчайший путь на тот свет.

– И вдруг вы разом, с каким-то отчаянием посылаете к чертям все уставы. Притом без крайней необходимости. Не странно?

– Я уже говорил, – поморщился я. – Это было умопомрачение. Причин его не знаю. Понимаю, звучит наивно. Так что пишите – я виноват. И готов ответить.

– Бывалые космопроходцы вели себя как дети, – без всякого осуждения произнес Иван Иванович. – И не желали осознавать этого. Что это? Если честно?

– Честно? – на миг я задумался, а потом вдруг выложил то, что грузом лежало на моей душе. – Нас как будто вели. Против нашей воли.

– Скорее всего, не всех троих, а именно вас… Вы не виноваты. У вас слишком мало опыта. И вы сразу попали в поле Поиска.

– В какое поле? – не понял я.

– Когда вероятностные линии сходятся на искомом объекте, – еще более туманно пояснил Иван Иванович. – И лидер Поиска находится в состоянии «торпеды». Устремлен на цель. Все чувства и сама канва событий становятся другим. И ты делаешь не то, что кажется рациональным. А то, что надо.

– Что за ерунда, извините?!

– Ладно, пока отложим этот момент до относительно ясности. Как вы думаете, почему Гжеляк напал на вас?

– Он сошел с ума, – с готовностью ответил я.

– Псих-одиночка?

– Скорее всего.

– Не-ет, – протянул Иван Иванович. – Он отлично знал, что делал. И просто не мог отдать бункер.

– Что же получается? «Заморыши» протащили к нам в экспедицию своего агента?

«Заморышами», то есть живущими за морем, в обиходе называли единственно реально противостоящий Советскому Союзу блок под предводительством США, расположенный на Американской континенте.

– Все гораздо хуже, – с улыбкой произнес Иван Иванович. – Это дест. И он тоже ощутил поле Поиска.

– Что?!

– Кстати, вы продолжаете находиться под ударом. Вы для них враг. Вы – потенциальный поисковик.

– Какой поисковик?

– Такой, что очень нужен «Фракталу».

Выложил он после этого весь расклад. Вот так мне открылся «Фрактал», вписавшийся в саму плоть государственного аппарата СССР и где-то даже стоящий над ним. Десты. И странная возня вокруг контроля над развитием мира.

После чего Иван Иванович предложил мне сотрудничество и покровительство:

– Вас не оставят в покое. А мы – защита.

– Что может случиться с майором космических сил здесь, в сердце СССР?

– Все, что угодно… Ну а еще, я предлагаю вернуть вам космос.

– Это реально после такого? – удивился я.

– Это не просто реально. Это необходимо, Анатолий Иванович… Представляю, какие вас сейчас обуревают чувства. Не рубите сгоряча. Подумайте. Оцените. И, скажем, послезавтра встретимся здесь, – он поднялся и церемонно попрощался.

Два дня я пребывал в чумном состоянии. А потом, при очередной встрече в оранжерее, согласился на все.

– Должен я подписать какие-то документы? – деловито осведомился я, примерно представляя, как оформляется сотрудничество граждан со специальными службами.

– Ну что вы, – усмехнулся Иван Иванович. – Это просто смешно… Итак, с сегодняшнего дня я ваш куратор, мой псевдоним Звеньевой.

– Понял, – кивнул я.

– А ваш псевдоним… С учетом специфики деятельности. Ну… Пусть будет Старьевщик. Не коробит?

– Нет, – покачал я головой и почувствовал, как в глубине души что-то встрепенулось от этого слова, будто оно всегда накрепко было связано со мной. Просто память моя этого не сберегла.

– А вот и первое задание, – сказал Звеньевой. – По понятным причинам ваша находка, майор, пока что является государственной тайной высшего грифа секретности. Это информационная бомба. Даже не сам бункер Иных, а информация о нем. Представляете, как она сотрясет все человечество.

– С трудом. Знаю лишь, шум будет большой.

– Пятая экспедиция, сменившая вашу, исследовала вдоль и поперек разлом Месогея. И не нашла там ничего.

– Но это было!

– Не сомневаюсь, – усмехнулся Звеньевой. – Конечно, можно было бы забыть о находке до лучших времен. Но только мы послали сигнал. И заявили о себе.

– Знать бы еще, кому послали, – буркнул я.

– Узнаем, – заверил твердо Звеньевой. – И для этого нам нужен этот бункер Иных. За ним вы отправляетесь на Марс. Очередная экспедиция поддержки стартует через два месяца. И для вас там приготовлено место главного исследователя-поверхностника…