Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 99 (всего у книги 158 страниц)

Глава 21
Разговоры, которых бы не хотелось

Я вскрыл конверт аккуратно, но без особой церемонии. Вынул лист с рукописным текстом, написанным размашистым и уверенным почерком, который сразу узнал.

Пробежался взглядом по строкам и невольно поморщился. Письмо оказалось коротким. Настолько коротким, что его можно было прочитать за несколько секунд.

Отец уточнял, как у меня дела. Сухо интересовался положением в княжестве. Спрашивал, удалось ли наладить управление и справляюсь ли я с новыми обязанностями.

А затем, так же спокойно и деловито, просил заехать в гости в самое ближайшее время. Ему нужно было обсудить со мной несколько важных вопросов. И всё.

Ни приветствия. Ни прощания. Ни обычных напутствий, которыми люди иногда пытаются смягчить сухость деловых писем. Только короткий текст и точка.

Я медленно выдохнул, сложил лист пополам и, не глядя, бросил его на стол.

– Ну? – нетерпеливо уточнила сестра.

Она всё это время следила за моим лицом так пристально, будто надеялась прочитать ответ раньше, чем я произнесу его вслух. Пальцы её чуть сильнее сжались на подлокотнике кресла, и я понял, насколько для неё важны новости.

– Про тебя ни слова, – ответил я спокойно. – Просто хочет, чтобы я заехал в гости.

Марина на мгновение растерялась.

– Зачем? – не поняла она.

Я пожал плечами и кивнул в сторону лежащего на столе письма.

– Хочет что‑то обсудить.

Сестра нахмурилась, явно пытаясь понять, что именно может скрываться за таким сухим приглашением. Но в письмах отца редко содержались пояснения. Он предпочитал обсуждать важные вещи лично и обычно в тот момент, который выбирал сам.

Вера Романовна всё это время стояла рядом, спокойно наблюдая за разговором. Она не вмешивалась, пока не решила, что время задать свой вопрос всё‑таки настало.

– Вы поедете? – уточнила она.

Я устало потер переносицу.

Честно говоря, сейчас мне меньше всего хотелось возвращаться в столицу. Слишком много дел навалилось в Северске. Слишком многое только начинало складываться. И оставлять всё это даже на несколько дней казалось плохой идеей.

Я на секунду прикрыл глаза, собираясь с мыслями.

– Пока не знаю, – ответил я после короткой паузы.

Вера Романовна чуть нахмурилась.

– Это может усложнить ваши отношения с отцом… – осторожно начала она.

Я невесело усмехнулся.

– Они и так достаточно осложнены. Хуже уже не будет.

Секретарь на мгновение замолчала, словно взвешивая слова. Но, видимо, решив, что отступать уже поздно, всё‑таки продолжила:

– Но он может нанести вам визит, если вы откажетесь.

Она произнесла это спокойно, без нажима, но в голосе её звучала настойчивость человека, который привык доводить мысль до конца.

– Это, конечно, не моё дело, – добавила Вера, слегка опустив взгляд. – Но вы сами велели мне озвучивать свои наблюдения.

Она подняла глаза и посмотрела на меня так прямо, что я невольно усмехнулся.

Да, это действительно было моё распоряжение. И Соколова, как всегда, выполняла его безукоризненно.

– И что ты думаешь делать? – уточнила сестра.

Она смотрела на меня настороженно, словно заранее готовилась услышать ответ, который ей не понравится.

Я тяжело вздохнул.

– То, чего не хотелось бы.

С этими словами я вынул из кармана телефон. Некоторое время просто вертел его в ладони, разглядывая тусклый экран, на котором отражались языки каминного огня.

В комнате снова стало слишком тихо.

Я знал, что нужно сделать. Но рука почему‑то не торопилась выполнять это простое действие. Казалось, стоит только набрать номер и спокойствие этого вечера сразу исчезнет, словно его и не было. Я открыл телефонную книгу.

Список имён медленно прокрутился перед глазами. Я почти не смотрел на него, потому что нужная строка всё равно находилась без труда. Это имя я мог бы найти даже с закрытыми глазами. Такое знакомое. И одновременно совершенно чужое. Палец на мгновение завис над кнопкой вызова. Последний шанс передумать. Последняя возможность сделать вид, что письмо можно отложить до утра. Или до завтра. Или до следующей недели.

Я тяжело выдохнул.

– Хватит откладывать неизбежное, – пробормотал я и нажал клавишу.

Гудки не успели даже толком начаться, а вызов уже приняли.

– Привет, сын, – послышался в динамике холодный голос отца.

От одного его тона внутри будто что‑то слегка сжалось. Слишком давно мы не разговаривали. И слишком хорошо я помнил, как обычно заканчиваются такие беседы.

Я повернулся к Марине и прижал к губам указательный палец, призывая её к молчанию. Сестра мгновенно побледнела, поспешно кивнула и прикрыла рот ладонью, словно боялась, что случайный звук может выдать её присутствие.

Я же произнёс:

– Привет. Как семья?

Слова прозвучали почти буднично, но я сам почувствовал, как чуть крепче сжал телефон. Будто эта тонкая пластинка пластика вдруг стала чем‑то тяжёлым и неудобным в руке.

В динамике на секунду повисла короткая пауза. Затем отец ответил тем же ровным тоном, каким всегда говорил о вещах, которые считал само собой разумеющимися:

– Все скучают. Ты куда‑то пропал и не звонишь.

Я невольно усмехнулся уголками губ.

– Просто очень много дел, – ответил я, стараясь говорить спокойно.

За спиной тихо скрипнуло кресло. Это Марина, похоже, не выдержала и чуть переменила позу. Я чувствовал её взгляд почти физически, но не оборачивался.

– О них я тоже хотел поговорить, – продолжил отец. – Но не по телефону. Давай‑ка сделаем это при личной встрече.

Я посмотрел на огонь в камине, на спокойное пламя, которое никак не реагировало на происходящее. И на секунду мне отчаянно захотелось закончить разговор прямо сейчас. Просто положить трубку, а лучше просто разбить ее. Вот только это не решило бы проблему. И потому я всё же ответил:

– Сейчас не очень подходящее время.

Я сделал короткую паузу, подбирая слова.

– Завтра мне нужно завершить несколько очень важных встреч.

Я ожидал услышать знакомое раздражение. Или холодный упрёк. Или хотя бы сухое напоминание о том, что дела княжества не могут быть важнее воли отца. Но вместо этого из динамика спокойно прозвучало:

– Понимаю.

Я невольно замер.

– Тогда послезавтра.

На секунду мне показалось, что я ослышался.

Я даже чуть отстранил телефон от уха, посмотрел на экран, будто хотел убедиться, что разговор продолжается наяву. Отец никогда не был таким покладистым и понимающим. Никогда.

Я ожидал, что он начнёт настаивать. Давить. Напоминать о долге, о семье, о том, что разговор не терпит отлагательств. Но он просто согласился. И от этого стало почему‑то гораздо тревожнее.

– Давай послезавтра, – осторожно произнёс я, всё ещё до конца не веря в происходящее. – Привет семье.

На другом конце линии повисла короткая пауза, а затем отец произнёс всё тем же уверенным голосом:

– До встречи, сын.

Связь оборвалась.

Я медленно опустил телефон и на секунду задержал его в руке, словно всё ещё ожидал, что разговор продолжится. Тишина в комнате стала почти оглушительной.

– Ну? – тут же уточнила Марина.

Она подалась вперёд в кресле, напряжённо вглядываясь в моё лицо.

– Про тебя он не спрашивал, – ответил я и положил телефон на стол.

Ладонь слегка дрожала. Я сам это заметил и невольно сжал пальцы, пытаясь скрыть эту слабость.

– Но ему что‑то нужно, – добавил я медленно. – Что‑то очень важное.

Я покосился на телефон, будто тот мог дать дополнительные объяснения.

– Уж очень просто он согласился на встречу в назначенное мной время.

Марина удивлённо подняла бровь.

– Просто взял и согласился? – переспросила она.

Я кивнул.

– Именно. Без споров. Без давления.

Сестра нахмурилась. Она задумчиво прикусила губу. Марина так делала всякий раз, когда что‑то по‑настоящему тревожило.

– Это совсем на него не похоже, – тихо сказала она. – Может быть, он болен? Или случилось что‑то серьёзное?

Я покачал головой.

– Не знаю, – честно признался я. – Голос звучал как обычно.

Я на секунду прикрыл глаза, вспоминая короткий разговор. Тот же спокойный тон. Та же холодная уверенность. Никакой усталости, никакой слабости. Если что‑то и изменилось… то не в голосе.

Огонь в камине продолжал потрескивать, отбрасывая причудливые, беспокойно пляшущие на стенах тени. Мурзик, почувствовав напряжение, приоткрыл один глаз, посмотрел на нас и снова свернул клубком, явно решив, что проблемы людей его не касаются.

– Тогда что? – глядя на меня, пробормотала сестра.

– Узнаем послезавтра, – улыбнулся я.

– Ты не обязан ехать, – глядя мне в глаза, горячо начала Марина, и я заметил в ее взгляде отчаянную надежду. – Можешь сослаться на неотложные дела…

– Нет, – покачал головой я. – Если я откажусь, он может приехать сам. А такого допускать не стоит.

Сестра побледнела и кивнула:

– Это будет не самым лучшим решением, – согласилась она.

– Так что ехать в родовое гнездо, увы, придется, – заключил я. – Встречусь с ним и выслушаю, чего он хочет. Может, это какой‑нибудь пустяк. А мы уже себя накручиваем.

Сестра хмыкнула, и в ее усмешке читалось явное недоверие:

– Ты сам в это веришь? – прямо спросила она.

– Не особо, – честно признался я.

Девушка тяжело вздохнула:

– Не было печали, – пробормотала она и встала с кресла. – Ладно, я устала и хочу отдохнуть.

– Прекрасно тебя понимаю, – согласился я. Марина подошла ко мне, поцеловала в щеку и направилась на второй этаж, оставив меня в гостиной в одиночестве.

Я же ещё некоторое время сидел в кресле, глядя на огонь. Разговор с отцом оставил неприятный осадок.

Провёл ладонями по лицу, чувствуя усталость. День выдался долгим и насыщенным. Слишком много всего сразу. Взгляд упал на письмо, которое лежало на столе. Взял его, перечитал ещё раз. А затем резко, почти яростно скомкал лист и с силой швырнул его прямо в огонь. Бумага ярко вспыхнула, превратившись в пепел.

– Что же, скоро узнаем, почему ты вдруг решил про меня вспомнить, – пробормотал я.

* * *

Видимо, судьба решила что на сегодня достаточно приключений. Так что остаток вечера прошёл на удивление спокойно и тихо. Я поднялся к себе в комнату, лег в кровать и попытался было почитать оставленную Никифором книгу, но строки расплылись перед глазами. Мысли всё время возвращались к странному разговору с отцом и к предстоящей встрече.

Наконец, понимая бесполезность этого занятия, я отложил книгу, погасил лампу и закрыл глаза, пытаясь заснуть. И в конце‑концов, забылся тяжелым беспокойным сном.

Разбудили меня яркие солнечные лучи, настойчиво пробивающиеся сквозь неплотно задвинутые шторы и бьющие прямо в лицо. Я с трудом приоткрыл глаза, щурясь от яркого света.

Сел на кровати, потёр ладонями лицо, прогоняя остатки тяжёлого сна. Взял со столика телефон, взглянул на экран. Половина девятого.

С неохотой поднялся, подошёл к окну, распахнул его настежь. В комнату ворвался свежий, утренний воздух, взъерошив волосы. В саду слышалось пение птиц, шелест листвы.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как свежесть гонит прочь остатки ночных тревог. Что бы ни ждало впереди, сегодня нужно было сосредоточиться на делах.

С этими мыслями я направился в ванную, где быстро привел себя в порядок. Оделся и вышел из комнаты.

В гостиной уже сидел Морозов. Рядом с ним, на столе, расположился исходящий паром заварочный чайник и пара чашек.

– Доброе утро, – не оборачиваясь, произнес он, едва я спустился в комнату.

– Доброе, – ответил я и сел в кресло. Налил в чашку настоявшегося отвара и сделал глоток.

Воевода взглянул на меня и уточнил:

– Как спалось?

– Тяжело, – честно признался я. – Вчера пришли новости из столицы.

– Надеюсь, хорошие, – ответил Морозов.

– Ну как сказать, – протянул я.

Владимир Васильевич внимательно посмотрел на меня, ожидая продолжения разговора. И я вкратце рассказал ему про письмо и звонок отцу.

– Так что завтра, мне нужно будет отбыть по делам в столицу, – закончил я историю.

Воевода кивнул:

– Сделаем. Сегодняшние планы не поменялись?

Я покачал головой:

– Завтракаем и выезжаем. Сперва доставим Губова к Феоктисту, потом поговорим с Молчановым.

В этот момент на двери появился Роман Победовичв в уже знакомой вязаной кофте и широких штанах. Выглядел он спокойнее, чем вчера. Но я заметил на его лице какую‑то благостность. Словно за ночь человек обрел просветление. В руках, директор заповедника держал какую‑то книгу. Наверное, те самые жития святых, о которых упоминала Марина.

– Доброе утро, – поздоровался он.

– Доброе, – ответили мы с воеводой, и я уточнил:

– Готовы к поездке?

Губов торопливо кивнул:

– Не терпится поговорить со жрецом Феоктистом. Я уверен, что он наставит меня на путь истинный.

Роман Победович подошел к камину и торжественно продолжил:

– Вчера я половину ночи читал очень занимательную книгу. Настолько увлекся, что потерял покой и сон. А когда уже заснул, мне приснилось, что я стою на освещенной солнцем лесной поляне, а вокруг меня собрались представители старшего народа. Я читаю им проповедь, а они слушают и внимают моим словам. И на душе у меня так спокойно и хорошо, что и словами не описать.

Губов мечтательно закатил глаза и вздохнул:

– Видимо, это еще один знак от Всевысшнего, что я выбрал правильный путь.

Я замер с чашкой на полпути к губам. Морозов тоже застыл, уставившись на Губова:

– Знак… от Всевышнего? – произнес он, и я заметил, с каким трудом ему давались эти слова.

– Именно! – с воодушевлением ответил Губов, бережно прижимая книгу к груди. – Разве не очевидно? Первая встреча в лесу, которая открыла мне глаза. А теперь вещий сон! Откровение! Всё складывается в единую картину!

Я осторожно поставил чашку на стол:

– Роман Победович, – начал я максимально мягко, – вы же понимаете, что иногда сны… это просто сны? Они не обязательно должны что‑то означать. И уж тем более не обязательно являются откровением.

– О нет, мастер‑князь! – горячо возразил Губов, и глаза его загорелись знакомым фанатичным огнем. – Это был не простой сон! Он был слишком ярким, слишком реальным! Я чувствовал солнечный свет на лице, слышал шелест листьев, видел лица тех, кто меня слушал! Чувствовал, как мои слова находят отклик в их душах!

Морозов тяжело выдохнул и потёр переносицу:

– Может, вы просто слишком много думали об этом перед сном? Прочитали книгу о святых, вот мозг и…

– Нет! – перебил его Губов с такой уверенностью, что я невольно вздрогнул. – Это было откровение! И теперь я точно знаю, что должен делать!

Повисла тяжёлая пауза. Я с тоской думал о том, что Феоктисту предстоит нелёгкий разговор.

– Роман Победович, – произнёс я, стараясь сохранять спокойствие, – давайте сначала поговорим с отцом Феоктистом. Он человек мудрый. Пусть он поможет вам правильно истолковать этот… сон.

– Разумеется! – охотно ответил Губов. – Именно поэтому я так жду встречи с ним! Он подтвердит мои догадки и поможет выбрать правильный путь к выполнению миссии!

Я посмотрел на Морозова. Воевода едва заметно покачал головой, давая понять, что спорить сейчас бесполезно. И что только жрец сможет отговорить новоявленного проповедника от этой затеи.

– Отлично, – сказала я, вставая. – Тогда собирайтесь. Чем скорее выедем, тем быстрее доберёмся до храма.

Беседу прервал появившийся в дверях Никифор:

– Завтрак готов. Прошу к столу.

Губов обернулся к стоявшему в проеме домовому, улыбнулся и ласково уточнил:

– Доброе утро, Никифор. Слышал ли ты о Всевышнем, что создал все сущее?

– Все сущее создал Дамбала, – буркнул домовой. – Это каждый ребенок знает.

Мы переглянулись, и я заметил, как Морозов с трудом скрывает довольную усмешку. Губов потрясенно взглянул на домового, а затем открыл было рот, но Никифор его перебил:

– И вообще такие высокие споры на голодный желудок вести дело неблагодарное. Идемте в столовую.

Мы встали с кресел. Морозов подхватил застывшего Губова под локоть, и мы направились в столовую, где на столе уже дымились свежие блины, стояли кувшины с молоком и мёдом.

Завтрак прошел в молчании. Губов сидел явно погружённый в свои мысли о великой миссии. Время от времени он поднял глаза к потолку с таким выражением лица, как будто ожидал увидеть там очередное божественное знамение.

Я же механически жевал блин, то и дело косясь на Романа Победовича и думая о предстоящем дне. И надеясь на Феоктиста, который сможет отговорить его от безумной затеи.

Когда тарелка с блинами опустела, а Никифор убрал посуду, воевода допил отвар и встал из‑за стола.

– Пора выдвигаться, – произнес он. – Машина уже готова.

Губов кивнул и встал, прижимая к груди свою книгу о жизни святых.

– Я готов, – воодушевленно произнес он.

Мы вышли из дома, на секунду остановившись на крыльце и наслаждаясь утренней свежестью. Машина уже действительно стояла у ступеней.

Мы спустились к авто, уселись в салон. Губов сел на заднее сиденье, время от времени что‑то шепча себе под нос. Видимо, он репетировал речь. Воевода занял место за рулем, завел двигатель, и машина плавно тронулась с места. Дом остался позади. Ворота распахнулись, пропуская нас, машина выехала на дорогу, ведущую в сторону Северска.

Глава 22
Дорога

Я смотрел в окно, стараясь привести хаотичные мысли в порядок перед предстоящим разговором с Молчановым. Дорога тянулась ровной серой лентой, по обочинам которой темнел лес. От этого однообразного пейзажа становилось только сложнее сосредоточиться на чём‑то одном. Мысли упрямо возвращались то к предстоящему разговору с отцом, то к поведению Губова.

Роман Победович сидел рядом и продолжал что‑то едва слышно бормотать себе под нос, время от времени заглядывая в книгу, словно сверяясь с текстом. Он перелистывал пожелтевшие от времени страницы с такой сосредоточенностью, будто от этого зависело нечто большее, чем просто его душевное равновесие. Иногда он едва заметно кивал самому себе, словно находил в тексте подтверждение каким‑то собственным выводам, о которых мы могли только догадываться.

Морозов вёл машину молча. Руки его лежали на руле уверенно и спокойно, взгляд был устремлён на дорогу. Но время от времени он всё же бросал на меня короткие, задумчивые взгляды. В них не было прямого вопроса, но я понимал: воевода размышляет о том же, о чём и я, просто не считал нужным проговаривать это вслух. Воевода умел поддерживать молча, что я особенно в нем ценил.

Я снова перевёл взгляд на лес мелькающий за окном лес. Тени ложились густо, и в какой‑то момент мне показалось, что в чаще что‑то шевельнулось. Я резко, почти спонтанно двинулся вперед, напряжённо оглядываясь внимательнее, и на секунду уловил резкое движение: быстрый, почти неуловимый рыжий хвост, мелькнувший между тёмными стволами деревьев, словно огненная искра в сумраке.

Я недоверчиво моргнул, пытаясь понять, не подвело ли меня зрение. Машина уже проехала это место, и лес снова выглядел обычным, тихим и неподвижным, как и прежде. Я откинулся на спинку сиденья, не отводя взгляда от окна. Хотелось верить, что мне не показалась.

То, что лисица не была простым зверем, я понимал слишком хорошо. И всё же я продолжал упрямо верить, что её появление это хороший знак. Будто вместе с этим быстрым рыжим силуэтом в мою жизнь на мгновение возвращалась удача, которая в последнее время была не лишней.

Вскоре машина выехала на пригорок, и перед нами открылся вид на город. Северск раскинулся внизу во всей своей красе. Крыши домов блестели от утренней росы, стекла в оконцах рассыпали отраженные лучи солнца, а узкие улицы тянулись между домами, будто прожилки на ладони.

Морозов чуть подался вперёд и прибавил газу. Машина послушно ускорилась, и дорога повела нас вниз, к городу, который уже давно перестал быть для меня чужим.

Чем ближе мы подъезжали, тем яснее становилось ощущение, что Северск живёт собственной жизнью, не особенно заботясь о том, кто именно в него приходит и с какими мыслями.

Роман Победович почти сразу припал к окну. Он вытянулся вперёд, словно боялся упустить из виду хоть что‑то, и с неподдельным интересом рассматривал всё, что мелькало за стеклом.

Дома, вывески, прохожие – всё это привлекало его внимание так, будто он видел подобное впервые. Люди спешили по своим делам, не обращая на нас ни малейшего внимания, и в этом равнодушии было что‑то успокаивающее.

Иногда Губов чуть приподнимал голову, щурился, словно пытаясь рассмотреть мельчайшие детали, а потом снова утыкался взглядом во что‑то конкретное, он впитывал происходящее с той жадной внимательностью, которая бывает у человека, внезапно оказавшегося в новом мире.

Я невольно наблюдал за ним. И думал о том, как быстро меняется человек, когда привычная ему картина мира вдруг начинает трещать по швам. Может Роман и не понимал всего происходящего, но он уже стал частью Северска. В какой‑то мере княжество приняло Губова.

– А тут ведь не все человеки? – повернувшись ко мне, с явным воодушевлением спросил столичный гость. – Старший народ ведь живет в городах?

Он произнёс это так, словно обсуждал нечто занимательное, почти увлекательное, а не ту сторону Северска, о которой большинство предпочитало говорить вполголоса.

Я тяжело вздохнул, но ответил честно:

– Не все. В городах тоже живет старший народ, вы правы.

– Ну да, – кивнул еще больше оживившийся Губов. – Встретил же я в городе этого… таинственного незнакомца. Ну, который хотел помочь мне, а сам влез завез. А они каким‑то образом зарегистрированы? Ну, старший народ? Есть списки? – не унимался он, поворачиваясь ко мне с живым интересом. – Можно будет добыть эти самые списки?

Я едва заметно усмехнулся.

– И что вы станете с ними делать? – строго осведомился Владимир Васильевич, не отрывая взгляда от дороги.

Голос воеводы звучал спокойно, но в нём звучало явное напряжение. Верный знак того, что Владимир Васильевич начинал злиться.

Я покосился на Губова и тихо предположил:

– Ходить по дворам и квартирам с благой вестью?

Роман Победович на секунду задумался, будто примеряя эту мысль на себя, и, к моему неудовольствию, не стал её отрицать.

– Надо знать, кто живёт по соседству, – пояснил он с полной серьёзностью. – Это ведь правильно. Так и должно быть.

Он снова повернулся к окну, но говорил уже чуть громче, словно рассуждал вслух.

– А то ведь может оказаться, что в доме напротив обитает какой‑нибудь лешак или какая другая нечисть.

– Лешие не живут в городе, – терпеливо произнес воевода, словно общался с неразумным ребенком. – Они на то и лешие, чтобы лес оберегать.

Он сказал это так, будто уже не в первый раз объяснял подобные вещи.

– От кого оберегать? – живо уточнил Губов.

– От людей дурных. – ответил Морозов. – Например, браконьеров.

– А куда они этих браконьеров девают? – не унимался директор заповедника.

– А это вы у лешего при случае спросите, – парировал воевода. – Но мы отошли от темы: не живут лешие в городе. Они из леса даже очень редко выходят. Разве что по очень важным случаям.

– Кроме них хватает других представителей старшего народа, – невозмутимо отозвался Губов, даже не уловив иронии.

Я чуть вздохнул и решил вмешаться, пока разговор не ушёл совсем не туда.

– У нас не принято мешать жить соседям, – мягко сказал я. – Все стараются соблюдать основной принцип: «живи сам и другим жить не мешай».

Роман Победович отмахнулся, словно я сказал что‑то несущественное.

– Так кто собирается мешать? – торопливо возразил он. – Я ведь просто узнать хочу.

Он на секунду замолчал, а потом добавил, уже тише:

– Так, на всякий случай.

Я невольно покачал головой. В Северске, как выяснилось, именно такие «на всякий случай» чаще всего и приводили к самым неприятным, а зачастую и непредсказуемым последствиям.

Мы с воеводой переглянулись и почти одновременно, не сговариваясь, вздохнули. В этом коротком взгляде было больше понимания, чем в любом разговоре. Губов явно не собирался отступать. Его упрямство уже начинало приобретать ту фанатичную форму, с которой лучше не спорить напрямую, а попытаться направить эту энергию в более безопасное русло.

Оставалось только надеяться, что Феоктист сумеет сделать именно это.

– Впервые я уповаю на жреца, – едва слышно пробормотал я.

Слова вышли почти шёпотом, но Морозов всё равно их услышал. Он коротко усмехнулся и кивнул, словно полностью разделял мою надежду, пусть и не особенно в неё верил.

Машина тем временем свернула на мощеную улицу. Колёса глухо застучали по камню, и этот звук отозвался в груди каким‑то странным ощущением. Будто мы въезжали не просто в другую часть города, а в место, где правила меняются незаметно, но ощутимо.

Мы пересекли мост, под которым темнела узкая лента воды, и вскоре оказались на Высоком перевесе. Здесь воздух казался чище и прохладнее, а сам храм поднимался к облакам, будто наблюдал за городом сверху, не вмешиваясь в дела людей, но внимательно за ними наблюдая.

Морозов плавно притормозил у крыльца, заглушил двигатель. Тишина после дороги оказалась неожиданно глубокой.

– Приехали, мастер‑князь, – повернувшись ко мне, сообщил он.

Я кивнул и открыл дверь. Вышел из салона, поежившись от легкого порыва прохладного ветра, который коснулся лица, отрезвляя лучше любого слова.

Роман Победович тоже вышел, но на мгновение замер, подняв взгляд к куполам храма. В его широко распахнутых от удивления глазах мелькнуло что‑то похожее на благоговение. Или, возможно, на ту решимость, которую человек принимает за веру.

Он старательно осенил себя защитным знаком Высшего, сделав это чуть медленнее и аккуратнее, чем обычно, словно боялся ошибиться. Затем крепче прижал к груди свою книгу, как единственную опору, и, не оглядываясь, направился к входу. Шёл он уверенно. Слишком уверенно для человека, который ещё вчера едва понимал, во что именно ввязался.

– Если хотите, можете подождать нас в машине, – предложил я воеводе, кивнув в сторону припаркованного автомобиля.

Морозов не ответил сразу. Он постоял несколько мгновений, глядя на ступени храма и на фигуру Губова, который уже поднимался наверх с видом человека, твёрдо решившего изменить мир или, по крайней мере, свою собственную судьбу.

Воевода чуть прищурился, будто прикидывал что‑то в уме, а затем покачал головой.

– Простите, Николай Арсентьевич, но я не могу пропустить такое представление, – сказал он с едва заметной усмешкой. – И не просите.

Он перевёл взгляд на двери храма и добавил уже с явным интересом:

– Северск иногда кажется скучным размеренным городом. И сюда не каждый день приезжает такой балаган.

Я невольно улыбнулся.

– Прекрасно вас понимаю. Ну, тогда идемте.

Мы двинулись к крыльцу и нагнали Губова уже на середине лестницы. Роман Победович шёл чуть быстрее, чем обычно, и держался так прямо, словно каждая ступень приближала его к чему‑то очень важному и неизбежному. Что обязательно вот‑вот разделит его жизнь на «до» и «после».

Вместе мы подошли к массивным дверям храма. У самого входа Роман Победович остановился. На мгновение замер, глубоко вдохнул, словно собираясь с духом, затем снова осенил себя защитным знаком. Его пальцы дрогнули лишь едва заметно, но в этом жесте было больше решимости, чем сомнения.

Не оглядываясь на нас, он потянул на себя тяжёлую створку.

Дверь поддалась не сразу. Сначала она лишь тихо скрипнула, будто не спешила впускать нас внутрь. А затем медленно, с тяжёлым, протяжным звуком начала открываться, пропуская нас в полутьму храма.

Просторный холл был пуст. Просторное помещение встретило нас прохладой и тихим, почти осязаемым покоем. Свет падал сверху мягко, рассеянно, отражаясь от светлых стен. Всё здесь выглядело размеренно, будто время в этом месте текло иначе, не спеша подстраиваться под суету города.

За стойкой скучал молодой послушник в серой рясе. Парень лениво перебирал какие‑то бумаги и, кажется, мыслями был далеко отсюда. Но стоило нам переступить порог, а за нашими спинами с глухим стуком захлопнулась входная дверь, как выражение его лица мгновенно изменилось. Скука исчезла, словно её и не было, а на губах появилась аккуратная, выверенная улыбка – та самая, которой встречают каждого важного посетителя.

– Мир вам, – поздоровался он, выпрямляясь и слегка склонив голову. – Чем могу помочь?

– Мастер Феоктист у себя? – уточнил я, подходя к стойке. – Нам очень хотелось бы с ним побеседовать. По одному очень важному делу.

Послушник внимательно посмотрел на нас. Взгляд паренька скользнул по Морозову, задержался на мне, а затем чуть дольше остановился на Губове. В этом коротком замедлении чувствовалось явное неподдельное любопытство.

– Сейчас узнаю, – произнёс он после паузы. – Подождите, пожалуйста.

Он снял трубку со стоявшего на стойке стационарного телефона и принялся крутить диск, набирая внутренний номер. Пальцы его двигались быстро и уверенно, словно он делал это уже сотни раз.

Мы отошли от стойки, чтобы ему не мешать. Роман Победович же будто и вовсе забыл о нашем присутствии. Он остановился чуть поодаль и с явным благоговением оглянулся по сторонам. Взгляд его медленно скользил по росписям на стенах, задерживался на статуях, на узорах, на тонкой работе мастеров, чьи имена давно уже стерлись из памяти.

Он смотрел на всё это с таким вниманием, словно пытался не просто разглядеть, а понять. И, возможно, найти ответы на свои вопросы.

– Какое намоленное место, – тихо произнёс он, почти шёпотом, будто боялся нарушить царящую здесь тишину. – Чувствуете? Здесь живёт какая‑то особая, необъяснимая благодать.

Губов стоял неподвижно, чуть запрокинув голову, и смотрел на росписи так, словно видел в них не просто краску и линии, а нечто большее, скрытое за внешней простотой.

– Так и есть, – подтвердил Морозов.

Воевода сказал это спокойно, без лишнего благоговения, но с уверенностью человека, который знает цену подобным местам и не нуждается в лишних словах. Он чуть повернул голову, словно собирался добавить что‑то ещё. Возможно, более приземлённое, возможно, куда менее возвышенное. Но в этот момент послушник уже закончил разговор. Аккуратно положил трубку на рычаги и, выпрямившись, обратился к нам:

– Отец Феоктист примет вас. Прошу, следуйте за мной.

Голос его прозвучал чуть тише прежнего, словно и он сам не хотел лишний раз нарушать покой этого святого, намоленного места.

Послушник вышел из‑за стойки и направился к лестнице. Его шаги были лёгкими, почти неслышными, как и подобало человеку, который большую часть времени проводит в таких стенах. Мы последовали за ним.

Каменные ступени лестницы встретили нас глухим эхом шагов, и с каждым пройденным пролётом ощущение того, что мы приближаемся к чему‑то важному, становилось всё явственнее.

– Вы только не особо напирайте, Роман Победович, – начал наставлять гостя Морозов, поднимаясь по лестнице рядом с ним. – Мастер Феоктист должен сам понять ваш высокий замысел. Так сказать, оценить и прочувствовать.

Воевода говорил спокойно, почти доброжелательно, но в голосе его сквозила осторожная насмешка, которую легко было не заметить, если не знать Владимира Васильевича достаточно хорошо.