Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 158 страниц)

– Держись, парень, – тихо произнес я. – Тебя ждут дома. Но если теперь здесь твой дом… то пусть так и будет.

Мне показалось, что кончик уха лешего дернулся. Но он не обернулся. Двое лесовиков остались стоять неподалеку от ямы, давая понять, что позаботятся о перевертышах.

– Мы закончили здесь все свои дела, – тихо произнес я, обращаясь к Морозову. – Пора домой.

Глава 21
Ужин

Мы возвращались домой в тишине. Никаких разговоров, ни шуток. Только шелест шин и негромкое поскрипывание снаряжения, которое никто не торопился снимать. Каждый думал о своём. И у каждого это было нечто весомое, с чем не спешат делиться.

Морозов сидел впереди, напряженно уставившись в лобовое стекло, будто вглядывался в завтрашний день. Он казался спокойным, но по тому, как мужчина держался за ручку двери, было видно: его все еще не отпустило напряжение.

Я поймал на себе взгляд Лады. Всю дорогу она сидела молча, почти неподвижно, как вдруг повернулась ко мне и просто внимательно посмотрела. Как будто пыталась понять, о чем я думаю.

Ее глаза были светлые, ясные, как у ребенка. Я спокойно выдержал ее взгляд, улыбнулся, заставив отвернуться.

Мы свернули на подъездную дорогу уже в полной темноте. Окна дома светились жёлтым, отчего на траве гуляли блики. Где‑то в саду мелькнула тень – может, ветер, а может, дворовой проверял, все ли на месте.

Когда мы остановились, дружинники вышли из салона «буханки» и без команды стали в ряд. Спокойно, по‑военному, в ожидании дальнейших приказов.

Воевода промолчал. И я понял, что это мой разговор.

– Вы считаете, – начал я, – что я напрасно оставил перевёртыша в живых?

Некоторые головы чуть дрогнули. Кто‑то напряг плечи. Кто‑то опустил глаза. Никто не торопился отвечать. Но было понятно: вопрос угодил точно в цель.

– Нет, – глухо сказала Лада и мотнула головой. Резко, будто отсекала лишние мысли. – Я как раз считаю, что каждый имеет право на жизнь. Даже… такой как он.

Слова повисли в воздухе. Не торопясь я перевёл взгляд на остальных, пытаясь понять, что у каждого на сердце. И не потому, что боялся их осуждения, а потому что они теперь часть моего решения. Хотят они того или нет.

– Никто не станет осуждать ваш выбор, княже, – произнёс Морозов. – Раз вы так решили – значит, так распорядилась судьба.

– Тот перевёртыш… – начал я, с трудом подбирая слова. – Ещё вчера был человеком. Может, испуганным, может, слабым, может, не самым достойным. Но человеком. С ним случилась беда. Он стал другим. Но это не значит, что в нём ничего не осталось хорошего.

Я замолчал, снова вспомнив взгляд человека на морде зверя.

– В нём всё ещё живёт часть того, кем он был, – продолжил я тише. – И если Всевышний позволит…

Рука сама поднялась, творя старый священный знак, который мать показывала мне ещё до того, как я умел молиться.

– Если судьба будет добра, то он сможет вернуться в человека.

– И, может… – я выдохнул. – Может, однажды он снова станет одним из жителей Северска. Как и мы все.

– Он ещё долго будет опасен, – подал голос парень, стоящий ближе к машине. Он говорил негромко, не поднимая головы, сцепив руки в замок, будто держал себя изнутри. – Но оно того стоит.

Я обернулся к нему. Свет от окна ложился косо, цепляя его плечо. Он почти сливался с тенью, но голос был ясный, уверенный, хоть и тихий.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я, не настаивая, просто желая понять, о чем речь.

Дружинник пожал плечами, чуть ссутулился, но продолжил:

– Если перевертыш придет в себя и вернётся в город, – начал он, – то за ним будут присматривать. Его не бросят. Не дадут навредить ни себе, ни другим. И если ему повезёт… если хватит воли, то он научится. Сможет держать себя… Даже если шанс совсем крохотный… его нельзя упускать.

Он выдохнул носом, но потом всё же закончил:

– Потому что… каждый из нас может оказаться в такой ситуации.

Другой дружинник дернул плечом и произнес:

– И я бы хотел… если вдруг со мной случится такая же беда… чтобы мне позволили пройти через линьку. Чтобы поддержали, а не бросили на произвол судьбы.

Он замолчал. Опустил голову, делая вид, что рассматривает землю. Но я заметил, как он сжал ладонь на рукояти ножа. Так сильно, что пальцы побелели от напряжения. Может, он уже жалел, что сказал подобное вслух, или боялся, что не поймут.

Морозов шагнул ближе и без слов положил ладонь на плечо парня.

– Мы своих не бросаем, – сказал он. – Тот перевертыш выл. Звал нас. Знал, что кто‑то должен услышать. Может зверь в ней и не понимал, для чего он воет. А человек наверняка ждал. И мы пришли.

– Пришли, – кивнул я.

– Потому что в городе все наши, – заключил воевода.

– Даже ведьмы? – хитро осведомилась Лада, склонив голову набок, будто невзначай, но глаза прищурила внимательно.

Морозов, стоявший вполоборота к ней, едва заметно вздрогнул, но тут же выпрямился. Глянул на неё через плечо, как на озорного воробья, который влетел на веранду во время чаепития.

– Ну… если одну из них наш князь поселил в доме, – протянул он с подчеркнутой вежливостью, – то что уж теперь.

Он развёл руки, будто показывая, что у него нет ответа, и не будет. Пусть каждый сам делает выводы.

– Но я, – добавил он с нажимом, – всегда буду против этих бестий. Так и знайте.

Владимир сказал это без злобы. С привычной осторожностью человека, который слишком много видел, чтобы забывать, с кем имеет дело.

Я перевёл взгляд на Ладу. Та только фыркнула, но больше ничего не сказала. И правильно – огонь раздувать не стоило. День был длинный, и мы все устали.

– Если поторопимся, то, может, ещё успеем на ужин, – заметил я с лёгкой улыбкой, просто чтобы сменить тему.

– А если нет, – хмыкнул Владимир, – то ребята поделятся с нами солянкой. Или тем, что у них сегодня вместо неё.

Он повернулся ко мне.

– Мы в вас не сомневаемся, Николай Арсентьевич, – сказал он тихо. – Потому как присягали. И верим вашему чутью. Раз вы решили чего, то так тому и быть.

Я кивнул, чувствуя, как в груди что‑то дрогнуло.

– Спасибо, – сказал я, обращаясь ко всем. – За то, что были рядом. За отвагу. За поддержку.

И чуть склонил голову.

– Служим князю и княжеству! – хором ответила дружина.

Я развернулся и медленно зашагал к дому. Морозов догнал меня у крыльца. Не спеша, бесшумно, как всегда. Его голос был тихий, почти неслышный – как разговор с самим собой, только произносимый вслух.

– Я в вас не сомневаюсь, княже. Но разумно ли было просить об одолжении Иволгина?

Я не сразу отозвался. Потому как сам не знал правильного ответа.

– Он мог убить парня, – заговорил я спокойно. – Но сохранил ему жизнь. А значит… значит, там, в нём, ещё что‑то есть. Думается мне, что это уже само по себе дорого стоит.

Морозов коротко фыркнул.

– Или он просто воспользовался моментом. Загнал вас в долги, – заметил он.

Я кивнул не поворачиваясь:

– Значит, мне предстоит выплатить этот долг. По‑другому было нельзя.

Мы оба молчали пару секунд. Ночь стала ещё тише.

Воевода не взялся спорить. Тяжело вздохнул, пожал плечами, будто сбрасывал с них лишнее, и поднялся за мной на крыльцо.

– На всё воля богов, – произнёс он, остановившись на последней ступени, глядя в сторону, словно раздумывая, стоит ли говорить дальше. – Но если леший с вас спросит больше, чем вы сможете ему дать… – Он чуть наклонил голову. – Я его убью. И возьму ваш долг на себя.

Сказал это буднично. Как говорят о дровах на зиму или орехах для Мурзика. Но именно в этой простоте и было самое серьёзное.

Я хмыкнул:

– Убить лешего? Разве такое возможно?

Он покосился на меня, и в обычно спокойном взгляде мелькнула странная тоска.

– Неспроста Иволгин сюда пришёл. Откуда‑то его погнали. А это значит, что можно при желании надавать ему тумаков. И призвать к совести тоже можно, если сильно прижмёт.

– Попробуем обойтись без крайностей, – отозвался я, уже с лёгкой улыбкой, и поднялся по ступеням.

Рука легла на дверную ручку. Я толкнул створку и приоткрыл дверь, придержал её и посмотрел на воеводу:

– Прошу, господин Морозов.

Он буркнул что‑то себе под нос, будто возмущён формальностью, но шагнул внутрь:

– Как бы не привыкнуть к такому обращению, – пробормотал, проходя мимо.

Мы прошли в столовую и замерли на пороге, не в силах вымолвить ни слова от удивления.

На столе лежала свежая, выглаженная белая скатерть, с тонким вышитым узором по краю. Перед свободными местами аккуратно стояли тарелки, ложки и вилки выложены по всем правилам.

Но главное находилось в центре стола. Там шли в ряд широкие, тяжелые, исходящие паром блюда. Крупная утка с золотистой карамельной корочкой соседствовала с густой похлебкой пахнущей грибами, пироги перемежались румяными курниками, а в плетёной корзине лежали горячие, будто только из печи, ватрушки.

Никифор стоял у края стола и нарезал чёрный, плотный хлеб с хрустящей коркой.

– Руки мыть и ужинать, – распорядился он строго, не глядя на нас. – Ещё бы немного, и пришлось бы без вас трапезничать.

В его голосе слышалось ворчание, под которым домовой старательно скрывал облегчение.

– Мы бы всё равно вас дождались, – спокойно возразила Вера с лёгкой, тёплой улыбкой.

Никифор нахмурился и покачал головой.

– Не надо им потакать, Вера Романовна, – сказал он с нажимом. – А то совсем от рук отобьются. И будут приходить когда вздумается. Хоть к ночи, хоть наутро.

– Они ведь по делам отлучались, – мягко, но с внутренним упрямством продолжила девушка, укладывая на стол салфетки.

– Дел у них всегда будет выше крыши, – буркнул домовой, но уже тише, нарезая хлеб с показной сосредоточенностью. – Только вот ужин невечный. Остынет и что тогда?

Он не смотрел на нас, но руки его двигались быстро, ловко, как у повара, который, несмотря на бурчание, рад видеть своих за столом.

Я переглянулся с Морозовым. Он только тихо хмыкнул и ухватил меня под локоть. Сделал он это мягко, но настойчиво, как человек, который привык, что за ним идут без вопросов. Провёл через коридор и остановился у раковины на кухне.

– Видели, как она старается казаться хорошей? – буркнул он, закатывая рукава и поворачивая кран. Вода зашумела, пар поднялся от тёплой струи, будто тоже участвовал в разговоре. – Ведьмы коварны. Их хитрость не в том, чтобы быть страшными. А в том, чтобы быть такими… милыми. Когда почувствуете, что она вас зачаровывает – делайте, как учил. Все так, будто уставились на болотный огонёк.

– Укусить щеку изнутри? Или ущипнуть себя? – уточнил я, подыгрывая ему с полусмешком.

Воевода довольно усмехнулся. Глаза прищурились, в голосе звучал сухой, проверенный годами юмор.

– Здорово, что вы всё запомнили, – сказал он. – Только щипайте, княже, себя, а не ведьму. А то… эффект может быть совсем другим.

Он не стал объяснять, каким и слава Спасителю. Не уверен, что мне понравился бы такой юмор.

Морозов принялся за дело всерьёз. Намылил руки, тщательно, с привычной основательностью, смывая въевшуюся в кожу сажу. Он тёр пальцы, выгребал грязь из‑под ногтей, мыл не только кожу, но и, казалось, всё то, что налипло за день – страх, тревогу, кровь на памяти.

Я встал рядом. Взял брусок, пахнущий лавром. И тоже принялся тщательно намыливать ладони, будто хотел смыть все воспоминания о том болоте.

– Долго вы тут будете, как девицы красные, намываться? – раздался голос из коридора, и в следующее мгновение в проём заглянул Никифор, облокотившись на косяк. Лицо – укоризненное, брови подняты, руки на поясе. – Гостья не ест и ждёт вас, между прочим. А я, между нами, слышал, как у бедняжечки в животе от голода урчит.

Морозов не обернулся. Только скосил взгляд в сторону, вытер ладони полотенцем и пробурчал себе под нос:

– Продался ведьме…

– Чегось? – тут же отозвался домовой, выпрямляясь, как подстреленный. – Ты это, уточни, Владимир Васильевич, что только что сказал? Или мне послышалось?

Воевода развёл руками и флегматично пожал плечами, как будто это вообще не он говорил. Или говорил, но не про него.

Я решил вмешаться, прежде чем начнётся ненужная пикировка.

– Негоже с грязными руками за стол садиться, – объявил я с самым серьёзным видом и продемонстрировал вымытые ладони, на которых ещё блестели капли воды.

Никифор глянул, прищурился. Замер. И, не найдя к чему придраться, выдал уже не столь уверенно:

– Ну, это да… – и тут же покосился вниз. – А обувь не запачкали, часом?

– Я старался, – кивнул я, невозмутимо и показал белые кроссовки, которые обул еще в машине, по дороге домой.

Домовой несколько секунд пытался придумать что‑нибудь ещё, но аргументов не осталось. Он моргнул, почесал нос и, наконец, выдохнул:

– Ну… раз так… – пробормотал, совсем смешавшись. – Давайте уже за стол садитесь, раз отмыли от себя большую часть… лесного.

И исчез в коридоре, ворча уже себе под нос, будто разговаривая с посудой.

Морозов усмехнулся, тихо, почти уважительно:

– Вот ведь… управдом в халате.

Мы вошли в столовую.

Воздух был тёплый. Здесь пахло укропом, хлебом, жареным луком и яблоками. Всё было приготовлено с заботой, с вниманием. Не на бегу. На душе сразу становилось светлее.

Я прошёл к столу и занял своё место во главе, как положено. Морозов устроился по левую руку от меня. Напротив него расположилась Соколова. Сидела спокойно, с прямой спиной и сложенными на коленях руками. Она вежливо спросила, ровным, почти светским тоном:

– Как прошла ваша деловая встреча?

Морозов даже не стал поднимать на неё глаз и беспечно отозвался:

– Пришлось убить одного из пришедших.

Слова повисли в воздухе, как капля крови на снегу. Соколова замерла. Ни звука, ни жеста, только на лице мелькнуло что‑то холодное и чуждое. Глаза расширились, брови едва заметно дрогнули.

И ее рука взметнулась к лежавшему перед ней ножу. Движение было отточенное, как у человека, который не только умеет защищаться, но и привык быть настороже.

Морозов самодовольно усмехнулся. И во взгляде воеводы читалось: «Вот и проявилась ведьма. Что я говорил?»

Боковым зрением я заметил, как он, не спеша, откладывает ложку и чуть разворачивается к ней плечом. Не для атаки, но чтобы быть готовым к нападению.

Но Соколова уже остановилась. Рука зависла в воздухе, потом медленно опустилась на стол.

Она не сказала ни слова. И в этом молчании было больше силы, чем в любом оправдании.

– На нас напали звери. Одного пришлось убить, – сказал я спокойно, не повышая голоса, смотря на девушку. – Именно это и имел в виду воевода.

Девушка перевела взгляд на меня, коротко кивнула. Глаза ее снова стали обычными, как и голос:

– Владимир Васильевич решил меня напугать, – произнесла она, аккуратно возвращая столовый прибор на место. – Видимо, ему кажется забавным вести себя таким образом.

Морозов фыркнул без злости, но и без снисхождения.

– Вовсе нет. Я просто не успел договорить, – сказал он. – А вы уже за нож хватаетесь.

Он подался немного вперёд, оперся локтем на стол. – Хорошо же вас воспитали.

Соколова ответила сразу, отчётливо, не повышая тона:

– Меня научили не давать себя в обиду. И за это я благодарна своей матери.

Она поднялась из‑за стола. Не спеша, спокойно, с достоинством. Девушка выпрямилась, сложила салфетку, как полагается.

– Простите. У меня пропал аппетит, – голос звучал ровно, вежливо, без надлома. – Я вас оставлю. Хорошего вечера и спокойной ночи.

С этим словами она ушла. Дверь за ней закрылась без стука. И в комнате осталась напряжённая тишина, как после слишком близкой вспышки молнии.

– А чего я такого сказал? – с непередаваемой беспечностью уточнил Морозов. – Она ведь должна быть стрессоустойчивой…

Он произнёс это с тем самым тоном, с каким сетуют на капризную погоду.

В этот момент в столовую чинно вошёл Никифор. Спина прямая, шаг неторопливый, лицо каменное. Он подошёл к столу, уверенно потянулся к блюду с уткой, поднял его обеими руками и, не говоря ни слова, развернулся и направился прочь.

– Мы ещё не взяли еду на тарелку, – напомнил я, поднимая бровь. В голосе звучала лёгкая надежда, что домовой просто что‑то перепутал.

Никифор остановился у порога, обернулся и смерил меня взглядом, в котором горел праведный гнев.

– Я знаю, – отрезал он. А потом, чуть повернув голову, мстительно добавил, – Пока не научитесь себя вести – шиш вам, а не утка.

И, не торопясь, удалился с блюдом в руках. За дверью послышался лёгкий скрип то ли кухонной дверцы, то ли кладовой створки. Всё. Минус утка.

– Ну вот… – вздохнул я, откинувшись в кресле.

Морозов же, как человек, знающий цену промедлению, без лишних слов потянулся к другим блюдам, быстро и аккуратно наложил себе в тарелку всего понемногу.

Пирог. Картошка. Огурцы с укропом.

– Не теряйте времени, – посоветовал он, не глядя на меня, – пока осталось что взять.

Я доверился опыту воеводы и не стал медлить.

Потянулся за ложкой, потом за вилкой и уже через пару мгновений успел накидать в тарелку того, что сердце выбрало первым: румяной картошки с рубленой зеленью, такой, что пахло огородом, а не приправой; щедрый кусок паштета с маслом, блестящего от тепла; несколько тонких колбасок, чуть подрумяненных с одного бока; и, конечно, ватрушку и два ломтя хлеба, как раз такие, что с хрустом ломаются и тут же мягко укладываются в ладонь.

Морозов только кивнул, молча одобрил мой выбор, и мы оба принялись ужинать. Каждый с тем, что успел положить в свою тарелку.

Прошла минута, может чуть больше. И за это время остальная еда со стола исчезла. Домовой унес все.

На скатерти осталась одинокая солонка, как напоминание о том, что кто‑то всё же решил проявить милость. Видимо, Никифор счёл, что соль – это не роскошь, а необходимость. Или решил, что от неё много пользы не будет. В отличие от утки.

– Приятного аппетита, – сказал Морозов, уже с полной вилкой, и чуть кивнул в мою сторону

– И вам, – ответил я и взялся за еду.

И в тот момент всё стало по‑настоящему простым. Мы ели. Тепло шло от пищи, от того, что мы были вместе и дома.

А утка… утка подождёт. И с ведьмой мы помиримся.

После трапезы Морозов покинул столовую. Я встал на ноги и потянулся. Взял оставшуюся ватрушку и направился в сторону гостиной. Неожиданно запнулся на пороге, увидев сидящую в кресле у камина Соколову. Перед ней на столике стояло блюдо с ломтем пирога, пышкой, посыпанной сахарной пудрой и чашкой чая.

– Приятного аппетита, – неловко произнес я.

– Благодарю, – ответила Вера Романовна и вытерла губы салфеткой. – Мне не хотелось подниматься к себе, пока мы не решили с вами всех вопросов.

– Я должен извиниться за Владимира…

– Не должны, – оборвала меня девушка и мотнула головой. – Он в своем праве не доверять мне. За меня можете не беспокоиться. Меня сложно обидеть. Я способна за себя постоять.

– Только не с ножом, – неловко пошутил я.

– Хорошо, – ответила Вера Романовна и откашлялась. – Итак, я на испытательном сроке, надо как‑то урегулировать наши деловые отношения.

Я кивнул:

– Мы можем оформить договор на испытательный срок…

– Мне будет достаточно вашего слова, – поспешно произнесла Вера, и я покосился в темный угол, где судя по шорохам, притаился Никифор, и громко произнес:

– Хорошо. Тогда при свидетеле даю слово высокорожденного, что принимаю вас на испытательный срок. С моей стороны гарантирую исключительно деловое общение и работу в рамках должностных инструкций. В которую входит…

Я принялся перечислять функции секретаря, затем чуть разбавил длинный список правами. А потом замолчал, глядя на Веру.

– Хорошо, – ответила она. – Меня устраивает.

Вера допила чай и перевернула чашку. Я же запоздало уточнил:

– А где Мурзик?

– Он так обрадовался снова оказаться дома, что весь вечер носился по комнатам, чтобы проверить все свои заначки. И утомился. Сейчас он устроился в коробочке, которую я взяла в магазине. Спит без задних лап.

– Понятно.

– Будут какие‑то распоряжения, Николай Арсентьевич? – деловито уточнила девушка.

– Завтра утром назначьте мне встречу с представителями купеческого сословия Совета. Скажем… часов в девять, если получится.

– Официальную? – тут же уточнила секретарь.

Я покачал головой:

– Частную. Где‑нибудь в городе. Быть может в каком‑нибудь ресторане.

– Будет сделано.

– Вот и отлично, – устало произнес я и направился к лестнице. – Тогда до завтра. И доброй ночи.

– Доброй ночи, – послышалось мне вслед.

Я поднялся по ступенькам, прошел к своей комнате и толкнул дверь. Прошел к столу, сел в кресло и включил настольную лампу. Потому что сегодня мне еще предстояла кое‑какая работа. Я вздохнул, вынул из верхнего ящика стола стопку бумаг, и принялся торопливо писать. Порт мог стать точкой опоры. Если правильно разыграть эту карту.

Когда я исписал пометками десяток листов, в кармане зазвонил телефон. Я оторвался от работы, взглянул на висевшие на стене часы. Половина двенадцатого. Вынул аппарат из кармана. И улыбнулся: на экране высвечивался номер сестры. Нажал на кнопку, принимая вызов:

– У аппарата?

– Не разбудила? – послышался из динамика голос сестры. И я нахмурился. Потому что на заднем фоне стояла тишина, будто Марина сидела дома.

– Покой нам только снится, – усмехнувшись, ответил я, продолжая писать. – А мне до утра нужно составить кое‑какие документы.

– Тяжела работа князя, – протянула сестренка, и я усмехнулся:

– Кто, если не я? Отец, правда, решил бы, что я неисправимый романтик. А ты?

– Я скажу, что ты упрям. И что тебе нужно хотя бы иногда спать.

– Обязательно, – заверил ее я и уточнил. – А как твои дела?

– Сижу под домашним арестом, – с грустью ответила девушка. – Вчера отец пропесочил меня за этот прием. Ну, про который я рассказывала. Заявил еще одно нарушение и я поеду к тебе.

Я усмехнулся:

– Всегда рад тебя видеть.

В динамике на несколько секунд повисло молчание. А затем Марина произнесла:

– А я иногда думаю, что это не самый плохой вариант. Здесь сидеть в четырех стенах, или у тебя…

– У меня тут лес, луга и природа, – ответил я.

– И русалки с лешими. И упыри, – хихикнула девушка. – Я помню.

– Куда же без них, – подтвердил я.

– Интересное у тебя там место силы. Знаешь, как заманить.

– И это я даже не старался.

– Я прямо заинтригована, – протянула девушка. – И вот может быть возьму и приеду.

– Только предупреди заранее, – попросил я. – От города до поместья путь неблизкий.

– Хорошо, – ответила Марина, и я услышал подавленный зевок. – Ладно, Коля. Я, пожалуй, пойду спать. Да и ты старайся не задерживаться.

– Постараюсь, – пообещал я. – Доброй ночи.

– Доброй, – ответила девушка и завершила вызов, оставив меня одного.

Я ещё долго сидел в кресле, склонившись над документами. Бумага под ладонью стала тёплой от руки, чернила чуть смазались, в глазу тянуло тяжёлой усталостью.

Лишь ближе к утру, когда за окном небо начало светлеть, я, наконец, откинулся на спинку кресла, довольно глядя на пачку исписанных от руки листов.

На окраине, возле старого склада, я отметил участок, который можно было бы отдать под ремонтные нужды. Сделал расчёт на базовую инфраструктуру – понтон, краны, склады. Прикинул общую сумму, которую на практике не один раз придется увеличивать, потому что сейчас я наверняка упустил некоторые моменты.

А затем усталый, но довольный, тяжело поднялся с кресла, торопливо разделся и рухнул в кровать. И мгновенно провалился в глубокий сон.