Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 109 (всего у книги 158 страниц)

Глава 9
Дела прошлого

Завтрак закончился, и я вышел в гостиную. Сел в кресло, поставил чашку с горячим отваром на столик и довольно улыбнулся. Утреннее солнце косыми полосами лежало на ковре, в воздухе ещё витал запах свежего хлеба и травяного отвара.

– А это ты ловко придумал с начальником экспедиции, – послышался голос Марины.

– Ничего я не придумывал, – запротестовал я. – Оно само так вышло.

– Конечно, конечно, – произнесла девушка и подошла ко мне. – Мы тебе, конечно, верим.

Она села в кресло рядом и посмотрела на меня. И я заметил, как в её глазах пляшет лукавое веселье.

– Молодец, братец, – произнесла она, и в ее голосе послышалось уважение. – Правда. Никогда бы не подумала, что ты станешь… таким.

– Повзрослею? – уточнил я.

– Нет… – девушка замялась, подбирая слова. – Так загоришься идеей. Ты один против всех, но…

– Я не один, – оборвал я ее. – Со мной Северск. Так кого мне бояться?

Марина открыла было рот, чтобы что‑то сказать, но промолчала. Просто кивнула.

– Матушка была бы довольна тем, кем ты стал, – произнесла она тихо.

От этих слов на душе стало теплее. Я посмотрел на сестру. Взгляд девушки был устремлен куда‑то сквозь горевший в камине огонь. Словно она пыталась заглянуть в прошлое.

– Думаешь? – спросил я.

– Уверена, – ответила Марина.

– Николай Арсентьевич.

Голос Морозова разорвал неловкую тишину, которая повисла в гостиной. Сестра вздрогнула, словно вырываясь из морока.

– Не буду вам мешать, – произнесла она, и я увидел, как на ее губах проступила едва заметная улыбка. – Пойду в библиотеку.

Она встала с кресла, поправила подол платья и направилась к выходу. Я же взял со стола чашку и сделал глоток.

– Мои… старые знакомые обещали помочь с информацией, – продолжил воевода.

Я кивнул, глядя на огонь.

Некоторое время мы молчали. А затем я произнес:

– Никифор обмолвился, что старый князь вел много проектов по улучшению княжества. До того, как… слег. Я хотел бы найти их. Вдруг там будет что‑то интересное вроде лекарского фонда.

Воевода помолчал. Взял кочергу, поправил полено в камине:

– Что бы кто ни говорил, а прошлый князь и правда хотел сделать Северск лучше, – медленно произнес он. – В эти проекты меня не посвящали, да и не моего это ума было дело. Я человек маленький, и задачи у меня простые: за безопасностью следить, да дружину всем необходимым обеспечивать. Так, слышал кое‑что краем уха.

– Расскажете?

– Была у него какая‑то идея насчёт дорог, – произнёс воевода. – Которые через северные леса идут. Чтобы деревни не вырезало от города в распутицу. Говорил, что каждую весну люди там живут как будто сами по себе.

Воевода посмотрел на огонь:

– Еще что‑то про восстановление школ в дальних деревнях. Он часто по княжеству с инспекциями ездил, смотрел, как люди живут. Вот и говорил, что школы там совсем плохие.

– Хорошие идеи, – произнёс я. – Простые и нужные людям.

– Там много всего было, – протянул Морозов. – Ваш предшественник понимал, что требуется людям. Да и не людям тоже. Только вот… не успел все до ума довести.

Я повернулся к сидевшему рядом воеводе и прямо уточнил:

– Не успел? Или помогли?

Владимир Васильевич пожал плечами:

– Старый князь с Зубовым приятелями были. И как только ваш предшественник отдал душу Высшему, начальник жандармерии целое расследование организовал. Все чуть ли не под лупой осмотрел. Да только не нашел ничего. А нюх у него будь здоров.

Я усмехнулся, оценив шутку про нюх оборотня. В приоткрытое окно потянуло прохладой, заставив нас с Морозовым поежиться.

– А вы с Зубовым не обсуждали детали его расследования? – уточнил я.

Воевода нахмурился:

– Один раз.

– И что он сказал?

– Что всё чисто. В дом никто не проникал. Хотя это и понятно, Никифор бы чужака сразу почуял. Лекарская экспертиза показала, что сердце не выдержало. Никаких ядов или скрытых плетений. Обычная смерть от переутомления. Ну и возрастные болячки, куда без них.

Я откинулся на спинку кресла, обдумывая услышанное. Выходит, если князю и помогли умереть, то сделали это очень осторожно. Так, что даже оборотень не смог найти никаких следов. Если только…

От внезапной мысли я едва рот не приоткрыл от удивления. Если только те, кто хотел избавиться от предшественника, не были в курсе о том, что пост начальника жандармерии занимает оборотень. Тогда они могли тщательно все спланировать, и только потом избавиться от князя. Чтобы посадить на его место несмышленого юнца, которого можно будет превратить в послушную марионетку.

Я поднялся с кресла и подошёл к окну. Взглянул за стекло, на сад, где под порывами ветра качались ветви деревьев.

– Что интересного было за завтраком? – послышался за спиной голос Морозова. И по тону воеводы я понял, что тот уже знает все подробности.

– Удалось перетянуть Губова на свою сторону, – не оборачиваясь, ответил я. – И это было несложно.

– Вот что с людьми делает любовь, – протянул Морозов. – Только вот вроде Победовичу в лес соваться вроде как нельзя.

– Теперь Дроздов по рекомендации Губова может возглавить экспедицию.

– Это даже лучше, – согласился Владимир Васильевич. – Уж не знаю, как вам это удалось…

– Я просто предложил ему то, что ему самому было нужно. Возможность проявить себя с хорошей стороны.

– Не знал, что у нашего столичного гостя таковые есть, – ответил Морозов.

Воевода усмехнулся, покачал головой и продолжил:

– Подумать только, еще недавно этот гость из столицы хотел подмять под себя весь край. Козырял именем и положением в обществе. Потом он превратился в проповедника. А теперь готов помогать нам. И даже сам договорится с Молчановым о том, чтобы фонд сотрудничал с заповедником.

Я обернулся. Взглянул на сидевшего в кресле воеводу и уточнил:

– А откуда вы знаете про то, что Губов собрался в фонд?

– Сорока на хвосте принесла, – не моргнув глазом ответил воевода, и я заметил, как он тщательно пытается скрыть улыбку.

– Не Никифором зовут? – лукаво спросил я, убедившись, что Морозов прекрасно знал все подробности того, что произошло за завтраком, просто хотел услышать их от меня.

Воевода пожал плечами:

– Я не сдаю свои источники. Но не о Никифоре шла речь. А о нашем дорогом госте.

– Люди меняются, – произнёс я. – Особенно если их осторожно подтолкнуть на нужный путь. Главное, чтобы Дроздов справился. Задача, которую мы хотим ему поручить непростая. Не каждому по плечу.

Воевода немного помолчал, словно подбирая слова:

– Можете мне не верить, Николай Арсентьевич, – ответил он после паузы, – но Гаврила Платонович очень изменился с тех пор, как приехал. Дроздов уже далеко не тот напуганный мальчик, который стоял у ворот, не решаясь пройти мимо Аргумента. Как вы правильно заметили, люди меняются.

Беседу прервал телефон, который зазвонил в кармане Морозова. Воевода вынул аппарат, взглянул на экран, удивленно поднял бровь и произнес:

– Быстро. Прошу меня простить.

Он встал с кресла и торопливым шагом вышел из гостиной. Я же снова повернулся к окну. Пока все складывалось именно так, как нужно. Осталось только дождаться информации от знакомых Морозова, и…

– Мои знакомые вышли на связь раньше, чем ожидалось, – послышался за спиной голос воеводы.

Я обернулся, взглянул на стоявшего в дверях мужчину и с надеждой уточнил:

– Удалось что‑то узнать?

– Из девятерых участников экспедиции трое не имеют никакого отношения к науке, – сказал воевода. – Вернее, имеют, но очень опосредованное. Бывшие военные, которые попали в Императорский Институт по квотам для дружинников. Подали документы несколько лет назад, прошли вне конкурса в экспедиционный корпус. Написали пару научных работ. Но большую часть времени проводили в экспедициях по всей Империи.

– Уже интересно, – пробормотал я, хотя, признаться, и ожидал чего‑то подобного.

– Дальше будет интереснее, – заверил меня Морозов. Воевода прошел к столу, сел в кресло и продолжил. – Еще двое других числятся консультантами института. Про них информации нет никакой. Совсем. Словно они просто объявились в Империи из ниоткуда.

– А остальные?

– Среди них действительно есть учёные, – ответил Морозов. – Геолог, два биолога, картограф.

– Теперь мы хотя бы понимаем, с чем имеем дело, – пробормотал я. – Спасибо, Владимир Васильевич.

– Служу князю и Северску, – с улыбкой ответил тот.

– За это я вас безмерно ценю, – произнес я и направился в сторону кабинета. – А теперь прошу меня простить. Очень уж хочется найти хоть какие‑то наброски по проектам моего предшественника. Если Губов попросит отвезти его в фонд…

– Я обязательно попрошу кого‑нибудь доставить его до города, – ответил за меня воевода. – Можете не переживать, мастер‑князь.

* * *

Я вошёл в кабинет и остановился на пороге, оглядывая помещение. Солнечный свет проникал сквозь высокие окна, освещая массивный, заваленный бумагами и папками письменный стол. Вдоль стен тянулись книжные шкафы, набитые томами в кожаных переплётах. Где‑то среди этого богатства должны были храниться записи моего предшественника.

Я подошёл к столу, провёл рукой по его отполированной поверхности. Пробормотал вполголоса, словно обращаясь к призраку прошлого хозяина этого кабинета.

– Где бы ты хранил свои проекты?

Обошёл стол и присел в кресло, которое скрипнуло под моим весом, будто приветствуя нового хозяина. Или напоминая о старом.

– Николай Арсентьевич?

Голос Веры вырвал меня из раздумий. И я перевел взгляд на девушку, которая растерянно стояла в дверях.

– Простите, что помешала, – пробормотала она. – Не хотела отвлекать вас.

– Ничего, – мягко улыбнулся я и уточнил. – Вы, случайно, не находили… наброски вроде тех, про лекарский фонд?

Девушка задумалась. А затем подошла к шкафу, достала одну из папок и протянула мне:

– Вот тут, может быть, – неуверенно произнесла она. – У старого князя был целый архив, но я не успела в нем разобраться.

– Спасибо, – поблагодарил я и с интересом открыл папку. Но не нашел в бумагах ничего даже отдаленно похожего на то, о чем говорил Морозов. Передо мной был план по укреплению границ от браконьеров и контрабандистов. И решил князь этот вопрос привлечением к делу Ильи и леших, которые согласились помочь. О том, каким образом оказывалась эта помощь, я старался не думать. Поэтому отложил папку, встал с кресла и подошел к стеллажу. Принялся с интересом перебирать документы, в надежде найти искомое. И мне действительно удалось найти часть проектов. Например, про дороги. И проработан он был до мелочей. Мой предшественник явно объездил всё княжество и составил подробную картину. Указал конкретные решения: какие участки укрепить гравием, где проложить настилы через болотистые места, построить мосты.

Такие проекты я сразу откладывал на стол, и к концу моей инспекции, на столешнице лежал десяток папок. Предшественник не просто мечтал о переменах. Он готовился их воплощать. Причём основательно.

И чем больше я читал эти записи, тем отчётливее понимал: все эти проекты требовали много времени. А князь внезапно слег, не успев довести до конца ни одну из задумок.

Я задумчиво посмотрел на скопившиеся на столе папки.

– Вы ищете что‑то конкретное? – уточнила Вера, которая все это время за мной наблюдала.

Я обернулся к секретарю и задумчиво произнес:

– Пытаюсь лучше понять предшественника. Все эти проекты очень полезны. И ни один он не успел реализовать до конца.

Девушка слегка наклонила голову, рассматривая разложенные папки. Пробившийся сквозь стекло солнечный луч осветил её лицо, и я заметил, как девушка сосредоточенно прикусила нижнюю губу, размышляя.

– Может быть, хотел всё довести до совершенства? – неуверенно предположила она после паузы.

– Возможно, – согласился я. – Но мне кажется, здесь чего‑то не хватает.

«Чего‑то, что и свело его в могилу», – хотел было добавить я, но промолчал.

– Эти папки – всё, что вы нашли? – уточнил я, обращаясь к стоявшей рядом девушке.

– Пока да, – ответила секретарь. – Но архив большой. Я ещё не всё просмотрела. Пыталась разобраться с текущими делами, а это оставить на потом.

Она обвела взглядом стеллажи, заставленные папками и томами.

– Думаю, что таких заметок было куда больше, – произнёс я, задумчиво проведя ладонью по одной из папок. – И должно быть что‑то очень важное, первостепенное, ради чего старый князь отложил эти проекты.

– Может, их убрали? – предположила Вера. – Например, когда наводили в кабинете порядок. Может, стоит спросить у Никифора? Он наверняка знает, где князь мог хранить важные бумаги.

Я поморщился: после сегодняшнего разговора с Никифором мне показалось, что домовой не очень хочет посвящать меня во все дела предшественника. Но девушка была права: без его помощи, мы будем искать здесь документы целую вечность. И в результате можем ничего не найти.

– Разумная мысль, – согласился я. Встал с кресла и вышел из кабинета в поисках домового.

Я направился к двери, но на пороге обернулся. Взглянул на залитый солнцем стол, на стеллажи с книгами, на папки с неосуществлёнными мечтами. Комната выглядела почти уютно. Вот только я уже знал: эта внешняя безмятежность обманчива. Здесь хранились секреты. И мне предстояло их раскрыть.

Вышел в коридор. Где‑то вдали, на кухне, слышался приглушенный звон посуды. И я направился в сторону источника звука.

Домовой хлопотал возле печи, помешивая что‑то в большом чугунном котле. Помещение, наполнял запах тушеного с травами мяса.

– Никифор, – позвал я.

От моего голоса домовой вздрогнул, едва не выронив половник. Обернулся ко мне, и я увидел в его глазах то, чего не ожидал увидеть. Страх.

Не просто удивление или раздражение от того, что его потревожили и отвлекли от своего занятия. Именно страх, который промелькнул и тут же исчез, спрятавшись за привычной маской добродушия.

– Николай Арсентьевич, – пробормотал он, торопливо вытирая руки о фартук. – Вы меня напугали. Так увлекся процессом готовки, что не слышал, как вы вошли. Очень уж люблю я, знаете ли, это дело.

– Простите, – ответил я, наблюдая за ним. – Не хотел пугать.

Никифор отвернулся к печи, но я заметил, как напряглись его плечи. Он явно ждал, что я скажу дальше. И боялся этого.

– Мне нужна ваша помощь, – произнёс я, стараясь говорить мягко, без нажима. – По поводу документов старого князя. Вы ведь знаете этот дом лучше всех. Где он мог хранить важные бумаги?

Домовой замер с занесенным половником. А на кухне на несколько долгих мгновений повисла тишина.

Потом Никифор медленно опустил половник обратно в котёл. Повернулся ко мне. Лицо его было непроницаемым, но в глазах всё ещё плескался тот самый страх.

– Что вам нужно, Николай Арсентьевич? – спросил он глухо.

И я понял: сейчас решается нечто важное. Домовой выбирает, довериться мне или продолжить молчать. И от этого выбора может зависеть очень многое…

Глава 10
Разговоры по душам

Таким домового я ещё не видел, и это оказалось куда более тревожным, чем могло показаться на первый взгляд. Никифор всегда был собранным, уверенным, порой ворчливым, но в этом его поведении всегда ощущались сила и порядок. Теперь же в его движениях, в том, как он на мгновение замер, словно потеряв нить собственных мыслей, проступила растерянность, чуждая ему и потому особенно заметная.

Эту реакцию домового казалось, почувствовал даже дом. Словно между ними существовала невидимая, но прочная связь, которую не разорвать ни временем, ни расстоянием. Печная труба глухо загудела, будто в ней проснулся ветер, хотя снаружи стояла тихая, почти безветренная погода. Окно жалобно застонало, рама дрогнула и с сухим, неприятным хрустом распахнулась, впуская в комнату резкий поток прохладного воздуха.

Я невольно вздрогнул. Всё это произошло слишком быстро и слишком согласованно, чтобы списать на случайность.

Никифор нахмурился. На этот раз уже по‑настоящему, без привычной напускной строгости. Он резко тряхнул головой, словно отгоняя от себя ненужные мысли, и коротким, почти нетерпеливым взмахом руки заставил створку захлопнуться. Рама послушно встала на место, стекло тихо звякнуло, и в комнате вновь воцарилась привычная тишина, но уже не такая спокойная, как прежде.

Домовой на секунду задержался у окна, словно проверяя, всё ли в порядке, а затем, будто решив, что достаточно проявил слабость, вернулся к печи.

Он поднял крышку котелка и деловито заглянул внутрь, возвращая себе вид хозяина, для которого нет ничего важнее порядка в доме. Движения его снова стали точными и уверенными, но я уже знал, что видел то, что он предпочёл бы скрыть.

– Дела у меня, князь, – буркнул Никифор, не оборачиваясь и делая вид, что полностью поглощён содержимым котелка. – Шли бы вы по своим и мне не мешали. А то, не ровен час, еда подгорит. А у меня такого уже почитай лет сто не бывало.

Он произнёс это с такой обидой, будто сама возможность подобного была личным оскорблением, нанесённым ему безо всякой причины.

Я, не торопясь уходить, опёрся плечом о буфет и сложил на груди руки, давая понять, что на этот раз отступать не намерен. Поза вышла вполне мирной, но упрямство в ней читалось без труда, и, судя по тому, как домовой едва заметно повёл плечом, он это понял.

Никифор бросил на меня короткий, испытующий взгляд, в котором мелькнуло недовольство.

– Или вы решили помочь мне? – буркнул он, будто заранее не веря в положительный ответ.

– Могу, – с готовностью отозвался я.

Я даже чуть оттолкнулся от буфета, словно собирался перейти от слов к делу.

– Может, картошку почистить надо? – предложил я, оглядывая кухню, – или нашинковать ее.

И, не дожидаясь разрешения, принялся закатывать рукава рубашки с тем самым видом, с каким человек берётся за работу, к которой не имеет ни малейшего отношения, но искренне уверен, что справится.

Никифор медленно повернулся ко мне. И на лице его отразилось не просто удивление. Это было настоящее, неподдельное потрясение.

Он уставился на меня так, словно я только что предложил не помощь на кухне, а нечто куда более разрушительное для привычного уклада его жизни.

В его взгляде отчётливо проступило священное негодование, смешанное с ужасом перед возможными последствиями. Будто он уже представлял, как я, не имея ни малейшего представления о порядке, переворачиваю всё вверх дном, нарушаю выверенную систему и, чего доброго, действительно довожу дело до того самого подгоревшего блюда, о котором он только что говорил с таким негодованием. И, судя по выражению его лица, подобного он допустить не мог.

– Шинкуют капусту, – воскликнул Никифор с таким видом, будто только что поймал меня на вопиющем нарушении основ мироздания.

Я выдержал паузу и с самым невинным выражением лица уточнил:

– А картошку нет?

– Нарезают её, – буркнул он и, словно предвидя развитие событий, тут же потянулся к столу, взял нож и без лишних церемоний спрятал его в ящик.

Сделал он это быстро и решительно, будто убирал из моего поля зрения не кухонную утварь, а потенциальную угрозу.

– И вам лучше её не трогать, – добавил он уже с явной настороженностью.

Я чуть приподнял бровь.

– Это ещё почему?

Никифор посмотрел на меня так, словно сам удивлялся, как я не понимаю столь простых вещей.

– Не хватало ещё, чтобы вы порезались, – мрачно заявил он.

Он на секунду замолчал, а затем, будто развивая мысль до логического конца, добавил:

– Как я потом объясню Морозову, что сам князь тут кухарить удумал? На моей территории?

Он сделал акцент на последних словах, словно напоминая, кто в этом доме отвечает за порядок.

Я не удержался и едва заметно улыбнулся.

– Неужто ты думаешь, что не сдюжу? – спросил я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало откровенное веселье.

Никифор отмахнулся, как от назойливой мухи.

– Думаю, что не хочу этого проверять, – ответил он с категоричностью, которая не оставляла места для споров.

Он повернулся ко мне, внимательно всматриваясь, и в его взгляде мелькнула обреченность.

– Вы ведь не отстанете, Николай Арсентьевич?

Я чуть склонил голову, не скрывая улыбки. Потому что ответ был очевиден нам обоим.

– Так и есть, – кивнул я, не скрывая спокойной уверенности. – Ещё и Победовича сюда приведу. Будем вместе с ним…

Я не договорил. Потому что Никифор возмутился так искренне и резко, что продолжать стало попросту неуместно.

– Оставьте этого болезного в покое, – отрезал он, всплеснув руками.

И, словно этого было недостаточно, неожиданно осенил себя каким‑то мудрёным знаком. Движение вышло быстрым, привычным, и на мгновение мне показалось, что я уже видел нечто подобное – у Феоктиста, когда тот с особым усердием поминал Всевышнего. От этого сравнения стало даже немного неловко, но я не подал виду.

Домовой тем временем нахмурился. Я выпрямился, отбросив прежнюю лёгкость.

– Мне правда надо знать, над чем работал старый князь, – сказал я уже серьёзнее.

Я развёл руки в стороны, не столько в жесте оправдания, сколько показывая, что не пытаюсь ни хитрить, ни обходить стороной то, что меня волнует.

Никифор насупился и поджал губы.

– Зачем оно вам надо? Старый князь вечно в облаках витал, – продолжил он, отводя взгляд в сторону, будто вспоминая что‑то своё. – Всё думал о том, как сделать здесь жизнь лучше.

Он произнёс это со странной смесью уважения и лёгкого раздражения, которая появляется, когда вспоминаешь о человеке, к которому не можешь относиться равнодушно.

Я молча слушал. Потому что в этих словах было больше, чем просто воспоминание. В них звучало предупреждение. И, возможно, сомнение в том, что я смогу пойти дальше, чем тот, кто был до меня.

– И что ему мешало? – с самым невинным видом осведомился я.

Я ожидал привычной реакции: фырканья, недовольства, может быть, даже очередной ворчливой тирады о том, как люди вечно лезут туда, где им не место. Но Никифор повёл себя иначе. Он словно сразу сдался.

Плечи его опустились, взгляд потускнел, и без лишних слов он вернулся к окну. Рама скрипнула, когда он распахнул её настежь, впуская в комнату стылый воздух. Холод тут же коснулся кожи, пробежал по полу, зашевелил лёгкие занавески.

Я не торопил собеседника. Стоял на месте и ждал, понимая, что если он не захочет говорить, то никакими вопросами его не заставить. Домовые упрямы и каждое слово для них имеет вес, который не принято растрачивать попусту.

Потому я просто ждал. И, в конце концов, он заговорил.

– Он успел многое, – раздался глухой голос Никифора.

Он не обернулся. Смотрел куда‑то в окно, будто там, за стеклом, находились ответы, которых он сам до конца не понимал.

– Поначалу, как и вы, княже, он поднимал княжество, – продолжил он.

В словах ощущалась память о том времени, когда всё ещё казалось возможным.

– Скидывал с постов наглых хапуг, – продолжил он. – Занимался ремонтом дорог, внедрял всякие реформы…

Последнее слово он произнёс с явным неудовольствием, поморщив нос, будто даже сейчас не был до конца согласен с тем, что это вообще стоило делать.

Я чуть усмехнулся про себя, но вслух ничего не сказал. Никифор тем временем замолчал на секунду, словно собираясь с мыслями, и затем добавил уже тише:

– Но каждый раз, когда он делал что‑то полезное…

Он не договорил сразу. Словно сам не хотел произносить то, что следовало дальше.

– … случалось что‑то дурное.

Он сказал это почти шёпотом. И в этом шёпоте было больше тревоги, чем в любых громких словах. Я невольно нахмурился. Потому что в наших краях подобные совпадения редко бывали случайными.

– О чём речь? – насторожился я, чувствуя, как в голосе домового появляется та тяжесть, которую он обычно старался не показывать.

Никифор не ответил сразу. Он провёл ладонью по лицу, будто собирался с мыслями, и тихо, почти себе под нос, пробормотал:

– За всё надо платить…

Слова прозвучали так, словно он произнёс их не в первый раз и не для меня, а для себя, вспоминая то, что уже давно не давало ему покоя. Затем он повернул ко мне голову, и голос его стал громче, твёрже, будто он решился наконец сказать всё до конца:

– После каждой победы старый князь получал удар от судьбы.

Я нахмурился, но не перебил.

– Это могло быть что угодно, – продолжил Никифор, глядя на меня внимательно. – То руку повредит.

Он усмехнулся криво, без радости.

– Причём не на скачке каком, а на ровной дорожке где и споткнуться‑то негде.

Он чуть отвёл взгляд, вспоминая.

– То на болоте заплутает и двое суток выбраться не может. Хотя вышел всего‑то на полчаса воздухом подышать.

Я невольно сжал пальцы. Картина выходила слишком нелепой, чтобы быть случайной.

– Разве такое бывает? – тихо уточнил я.

Никифор кивнул.

– Такое было.

Он потер лоб, будто прогоняя тяжёлые воспоминания. Казалось, что каждое слово давалось ему с усилием:

– Помню, как он однажды решил проверить дорогу к северной переправе. Только‑только там всё в порядок привели, мост укрепили, настил заменили. Он сам поехал посмотреть, без дружины, без лишнего шума.

Никифор на мгновение замолчал.

– И пропал.

Я удивлённо посмотрел на него.

– Лошадь привели на третий день, – пояснил он. – Седло пустое, поводья порваны. А самого князя искали всем миром.

Он вздохнул.

– Нашли его у старого оврага, в стороне от дороги. Повредил ногу, да так, что ходить потом долго не мог. И ведь место это он знал, как свои пять пальцев. И леший не смог его отыскать. Словно и ему глаза кто‑то прикрыл.

Я молчал. Потому что возразить было нечего.

– И так каждый раз, – продолжил домовой, чуть понизив голос. – Стоит ему что‑то наладить, кому‑то помочь, порядок навести – жди беды.

Он посмотрел в окно, где утренний свет уже стал мягче, но от этого не теплее.

– Порой ваш предшественник по полгода не мог разгрести свои проблемы, чтобы снова заняться делами княжества.

Он тяжело выдохнул.

– Чего стоила болезнь его супружницы…

На этом он замолчал. В этой паузе было столько невысказанного, что я даже не сразу решился задавать следующий вопрос. Потому что уже понимал – ответ мне вряд ли понравится.

Старик горько вздохнул и медленно покачал головой, словно от этого движения воспоминания могли стать менее тяжёлыми, но, судя по тому, как он сжал губы, легче ему не стало.

– Что с ней было? – не сумел сдержать я своего болезненного любопытства, хотя уже чувствовал, что ответ не принесёт облегчения.

Никифор помолчал, глядя куда‑то мимо меня, и только потом заговорил, не сразу, будто каждое слово приходилось вытаскивать из глубины памяти.

– Занемогла она, – произнёс он тихо. – Как говорили целители – от тоски.

Он усмехнулся безрадостно и покачал головой, явно не принимая такого объяснения.

– Вот только не была она малохольной, – добавил он уже твёрже. – Княгиня всегда поддерживала супруга, помогала ему во всём и ратовала за судьбу наших земель.

Голос его стал мягче, будто он на мгновение снова увидел женщину перед собой.

– С ней в этом доме было светло и радостно, – продолжил он, и в этих словах прозвучала простая, искренняя теплота. – Она умела так улыбнуться, что даже самые угрюмые из нас начинали думать, что всё ещё можно исправить.

Он замолчал на секунду.

– Но в какой‑то момент… – добавил он, и фраза оборвалась, словно дальше начиналось то, что не хотелось произносить вслух.

Я нахмурился.

– Она впала в депрессию? – осторожно предположил я, подбирая слово, которое казалось наиболее подходящим.

Никифор тут же насупился.

– Я в ваших этих современных словах не разбираюсь, – буркнул он с лёгким раздражением. – Тоска её накрыла чёрная.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что‑то тревожное, почти суеверное.

– Так в народе называют эту хворобу, – добавил он.

Я задумался на мгновение. Слишком уж знакомо это звучало.

– Прямо как потом самого старого князя? – уточнил я, не отводя взгляда.

Никифор вздрогнул едва заметно. И не ответил сразу.

Он снова отвернулся к окну, словно там, за стеклом, было проще спрятаться от этого вопроса, чем здесь, в тёплой кухне, где каждое слово оставалось между нами. И в этом молчании я понял, что попал ближе к истине, чем он хотел бы признавать.

– Навроде, – не стал спорить Никифор, но в голосе его прозвучала осторожность, с которой говорят о вещах, до конца не понятых и потому особенно тревожных. – Только у неё всё было хуже.

Он тяжело вздохнул, будто вновь проживал те дни.

– Болезнь супружницы здорово на князе отразилась, – продолжил он уже тише. – Он тогда ни о чём другом думать не мог, всё подле неё сидел.

Я представил это: человека, привыкшего держать в руках целое княжество, вдруг лишённого возможности что‑либо исправить.

– Дела откладывал, встречи отменял, – добавил домовой, словно читая мои мысли. – И не потому, что не хотел, а потому, что не мог.

Он провёл ладонью по подоконнику, медленно, задумчиво.

– А когда её не стало…

Никифор замолчал. И в этой паузе было больше, чем в любых словах.

– Князь посмурнел, почернел, – наконец продолжил он. – Часто стал молчать и ни на кого не глядеть.

Домовой покачал головой.

– Сидел часами в кабинете или на веранде, будто ждал чего‑то, что уже не вернётся.

Он на секунду прикрыл глаза, словно отгоняя тяжёлое воспоминание.

– Мне боязно было, что он умом тронется, – признался он тихо. – Потому как тоска эта, она ведь не отпускает просто так.

Я слушал, не перебивая. Потому что в этих словах чувствовалась не просто память, а пережитый страх.

– Он однажды собрался уезжать, – добавил Никифор после короткой паузы.

Я удивлённо посмотрел на него.

– Вещи приказал собрать, бумаги принялся в порядок приводить. Велел сжечь все, что посчитал лишним, – продолжил домовой, не глядя на меня. – Сказал, что не может больше здесь оставаться.

Он усмехнулся криво.

– Мол, всё здесь напоминает, – Никифор перевёл взгляд на меня. – И знаете, княже, он ведь мог уехать.

Он произнёс это спокойно, но в голосе его чувствовалась тяжесть.

– Никто бы его не удержал.

Я нахмурился.

– И что его остановило?

Домовой чуть помедлил, а затем ответил без всякой важности, словно говорил о чём‑то обыденном:

– Я.

Он пожал плечами.

– Пришёл к нему ночью, когда он уже всё решил.

В голосе его не было ни гордости, ни желания приукрасить случившееся.

– Сел рядом и сказал, чтобы он взял себя в руки, – продолжил он. – Что не для того он столько сделал, чтобы всё бросить.

Он на мгновение замолчал, а потом добавил чуть тише:

– Сказал, что если он уйдёт, то дом опустеет. Не стены, а именно дом.

Я невольно задержал дыхание.

– Он долго молчал, – сказал Никифор. – А потом остался.

Он выпрямился, словно сбрасывая с себя тяжесть воспоминаний.

– Пришёл в себя, – добавил он уже ровнее. – Хотя больше никогда не был прежним.

Я кивнул. Потому что понимал – такие вещи не проходят бесследно. Они просто становятся частью человека. И иногда именно они удерживают его на месте, когда всё остальное уже потеряло смысл.

Никифор замолчал. Тишина на этот раз вышла иной, не просто задумчивой, а тяжёлой, словно в ней оставалось что‑то недосказанное, что он не сразу решался выпустить наружу. Он стоял у окна и смотрел в одну точку, не замечая ни меня, ни комнаты, будто перед глазами у него было совсем другое время.