Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 123 (всего у книги 158 страниц)

– И поэтому он так цепляется за Северск? – тихо спросил я, скорее у себя, чем у них.

Молчанов посмотрел на меня.

– Возможно, его подсознательно тянет остаться здесь. Хотя в его крови лишь малая толика старшего народа.

Я молчал. Роман Победович вдруг показался мне совсем другим: не просто нелепый директор заповедника, пытающийся стать полезным, не взрослый сын, который всё ещё робеет перед матерью. А человек, который всю жизнь, возможно, чувствовал в себе что‑то не совпадающее с окружающим миром, и не понимал, как это назвать.

Инга сказала: заблудший. И она оказалась ой как права.

Глава 5
Дальнейшие планы

Я неподвижно сидел в кресле, глядя в окно, вдруг очень ясно вспомнил, как Роман Победович впервые прибыл в Северск. Он показался неприятным, высокомерным дворянином, которому тут явно было не место. Он кривился, глядя по сторонам, морщил нос, говорил громко и надменно. Но с каждым проведенным здесь часом парень менялся. И это становилось заметно лишь со временем. Я вспомнил, как он ограбил ежа и невольно улыбнулся. Затем Роман взялся помогать рубить дрова, потом заявил, что он тут главный. И конечно же поплатился за сказанное. Но все равно остался здесь. Не сбежал, а попытался принять произошедшее. Взять хотя бы его желание как‑то изменить Северск и помочь старшему народу. Конечно, нести веру во Всевышнего было глупой идеей. Но сам факт, что Победович не сломался от произошедшего, а пожелал быть полезным – говорил о нем много.

Я все еще считал его забавным и немного нелепым.

Сегодня он растерянно стоял у зелёной калитки, прижимая к груди пакет с пирожками. Я вспомнил, как он смотрел на дом Инги так, будто за этим невысоким забором решалась не просто его судьба, а вообще право быть собой. Как растерялся, увидев мать довольной. Как покраснел, когда Анна Павловна сказала, что у него наконец‑то появился вкус. Тогда он был смешным и восторженным. Простым человеком.

А теперь он оказался сыном существа, которое в другом, да и в нашем мире, можно было поставить в один ряд с богами.

– Значит, Роман Победович не опасен? – осторожно спросил я.

Молчанов чуть помедлил, а затем покачал головой:

– Никто не может гарантировать его безобидность. Но сдается мне, что скорее всего нет. Его кровь смешанная, но силы отца в нём не ощущается. Только отзвук. Возможно, поэтому он тянется к местам вроде Северска. Здесь ему легче дышать.

– А в столице?

– В столице таким людям часто тесно, – ответил Молчанов. – Но они редко понимают почему. Думают, что дело в семье, должности, неудачном выборе занятий или невозможности найти свой путь.

Я невольно усмехнулся.

– В случае Романа Победовича всё сразу.

Молчанов улыбнулся:

– Возможно. Быть может именно потому, оказавшись в наших местах, он так рьяно взялся искать себе занятие по душе. Он ощущает себя здесь живее, потому что тут сам воздух напитан силой.

Морозов, до этого молчавший, наконец уточнил:

– А старший Губов? Он давно в этом мире.

– Достаточно давно, – ответил директор фонда. – Во всяком случае куда дольше, чем вы. С его силой и знаниями он мог бы обрести большое влияние в обществе. Но, насколько мне известно, он не захотел получать важную фамилию. Лишь в браке обрел ее через супругу.

– Разве это не странно? – задумчиво произнес Морозов. – Разве такие как он отсиживаются в тени?

– Кто знает? – Молчанов нервно повел плечами. – Быть может для него время бежит иначе. Или он набирается сил.

Я понял, что раньше не видел директора фонда таким встревоженным.

Федя в углу вдруг резко шевельнулся, и мы все не сговариваясь посмотрели в его сторону. Невзрачное растение уже давно оставило горшок позади. Корни у него действительно двигались как тонкие лапки, цепляясь за пол. Цветок застыл у плинтуса, прислушиваясь к едва слышному шороху. Его листья напряженно подрагивали. И когда стало казаться, что цветок просто задумался, он молниеносно метнулся в щель между шкафом и стеной. Там что‑то коротко пискнуло. А через несколько секунд Федя показался наружу и вальяжно вернулся в горшок. И выглядел он при этом довольным, если растение может быть таковым. По крайней мере он уже не казался несчастным и страдающим без полива. Федя забрался обратно в горшок, повернул соцветие к нам и довольно щёлкнул лепестками.

Молчанов строго посмотрел на него и покачал головой. Федя отвернулся к окну с видом оскорблённого.

– Вы уверены, что он не съест посетителя? – осторожно уточнил я.

– Если посетитель крупнее его самого – скорее всего, нет. – ответил Молчанов, но голос его был очень уж неуверенным.

– Скорее всего? – переспросил Морозов.

– Федя достаточно воспитанный, чтобы есть посетителей, – сухо сказал Молчанов.

– То есть, вы не уверены? – продолжал настаивать воевода и директор фонда вздохнул:

– Не исключаю такой возможности, – ответил он после паузы.

И от этих слов я посмотрел на Федю уже совсем иначе. Цветок стоял в своём горшке, с самым безобидным видом. Узкие листья невинно тянулись к тусклому свету из‑за шторы, соцветие чуть склонилось набок, а зубы спрятались так быстро, что, не видь я всё собственными глазами, решил бы, будто просто переутомился после тяжелого дня и все происходившее в кабинете мне просто почудилось.

– Напомните мне больше не прикасаться к вашим цветам, – сказал я.

– К этому – точно, – согласился Молчанов. – Остальные пока безобидны.

Я удивленно поднял бровь:

– Пока?

– У меня сложная работа, Николай Арсентьевич – вздохнул директор фонда. – Иногда мне приходится держать в кабинете средства психологического давления.

Морозов посмотрел на Федю с одобрением.

– Хорошее средство, – пробормотал он. – Компактное, с виду безопасное, само кормится.

Федя едва заметно повернул соцветие в его сторону. И неожиданно выгнулся и потянулся, как большой ленивый кот.

– Только не хвалите его, – попросил Молчанов. – От этого он может очень возгордиться. И потом начнет привередничать и требовать подавать ему по утрам молоко в блюдце.

– Молоко? – удивился воевода.

– Да, Федя очень уважает этот напиток. Вот только хмелеет от него.

– Понимаем, – хмыкнул я и покачал головой.

Затем снова откинулся на спинку кресла. Нелепая пауза с плотоядным растением немного разрядила царившую в кабинете атмосферу.

– Значит, – медленно произнёс я, возвращаясь к разговору, – старший народ уже знает, кто такой Губов?

– Не все, – ответил Молчанов. – Но слух очень быстро расходится. И самым неприятным в этом является то, что вы пустили Романа в свой дом и считаете своим гостем.

Федя тихо щелкнул лепестками, словно поддерживая эти слова.

Я покосился на него с опаской.

– А Федор сейчас не начнёт давать советы и осуждать меня…

– Не стоит об этом беспокоиться, – поспешно заверил Молчанов. – Он больше по практической части.

– По мышам, – догадался я.

– В том числе, – уклончиво ответил хозяин кабинета.

Я выдохнул и снова посмотрел на директора фонда.

– И кто же вам рассказал про Губова?

– У нас есть… свои информаторы, – уклончиво ответил Молчанов.

Федя вновь заворочался в горшке. На этот раз мне показалось, что он делает это с явным интересом, пытаясь обратить на себя внимание.

Молчанов бросил на цветок предупреждающий взгляд.

– Федя, не вмешивайся.

Цветок обиженно отвернулся к окну, но мне показалось, что соцветие у него осталось чуть повернутым в нашу сторону. Словно бы этот паразит подслушивал и даже не пытался этого скрывать.

– Среди нас еще остались те, кто заточил Кощея и Лихо, – нехотя пояснил Молчанов. – Один из них и почуял в Губове силу.

Я посмотрел на директора фонда. Тот сидел прямо, сложив ладони на столешнице и сцепив пальцы.

– Великолепно, – пробормотал я.

– Я бы выбрал другое слово, – заметил Морозов.

– Я стараюсь держаться в рамках приличий.

Федя опять щёлкнул лепестками.

– А цветок, похоже, нет, – добавил я.

Молчанов посмотрел на него.

– Федя вообще плохо разбирается в приличиях. Он понимает границы горшка и пищевую цепочку, в которой он на вершине, – пояснил он.

– Полезное мировоззрение, – пробормотал Морозов.

Я глубоко вдохнул и вернулся к главной теме дня:

– Выходит, Роман Победович не сможет остаться в Северске?

– Почему? Сперва, к нему будут относиться с недоверием. Но если он докажет, что достоин этого места, все забудут его происхождение. А вот его родителям лучше покинуть ваш дом. И Северск.

Я поднялся и подошёл к окну. Федя настороженно повернул соцветие вслед за мной, И на мгновение я заметил в его позе чисто гастрономический интерес. Но в этот раз плотоядное растение осталось в горшке. Видимо, посетителей крупнее кошки оно всё же считало сложной добычей. Но руки я все же свернул на груди, не решаясь опускать ладони вниз. На всякий случай.

Я посмотрел в окно.

За стеклом Северск жил своим деловым, промокшим после дождя днём. По мостовой проехала телега, оставляя тёмные следы на влажных камнях. У противоположного дома женщина в тёмном платке спорила с лавочником, мальчишка с газетной сумкой перескочил через лужу и едва не врезался в прохожего. Всё было обычно. Слишком обычно для разговора о Первых, старшем народе и необходимости выгнать гостей из собственного дома.

– Вы предлагаете мне попросить Губовых уехать, – не оборачиваясь, произнёс я.

– Да, – ответил Молчанов.

– Потому что кому‑то из старших не нравится их присутствие?

– Не кому‑то, – поправил меня Молчанов. – Большинству. А это может стать причиной конфликта.

Я повернулся к нему и спокойно произнес:.

– Если я начну выгонять гостей всякий раз, когда кто‑то сочтет их неудобными, мой дом очень быстро станет пустым.

Молчанов выдержал мой взгляд:

– Я не говорю о каждом неудобном госте. Я говорю о существе, которое в своём мире стояло на уровне богов

– А я говорю о человеке, который сегодня сидел за столом у Инги и держал чашку так, будто боится пролить чай на скатерть, – ответил я. – И о женщине, которая впервые за долгое время, кажется, просто радовалась, что её семья рядом. И об их сыне, который, возможно, впервые нашёл место, где ему легче дышать.

Молчанов чуть поджал губы.

– Сентиментальность опасна, Николай Арсентьевич, – холодно произнес он.

– А малодушие ещё опаснее. Как и трусость.

Молчанов молчал. Несколько секунд он просто смотрел на меня, а затем наконец произнес:

– Это не проявление трусости, мастер‑князь. Это снижение рисков. Если старший народ решит, что вы сознательно привечаете угрозу, недоверие может разростись.

– Но Инга спокойно приняла их в своем доме, – парировал я. – Хотя, думаю, она наверняка рассмотрела кто такой Губов.

Молчанов чуть заметно прищурился.

– Инга Сергеевна не является мерилом безопасности для всего Северска.

– Нет, – согласился я. – Но она умеет чувствовать старший народ. И если она не выставила Губовых за калитку, значит, прямой угрозы не увидела.

– Или решила дать им шанс, – тихо произнёс Морозов.

Я посмотрел на него. Воевода с задумчивым взглядом сидел в кресле, положив ладони на подлокотники, и уже не улыбался.

– И это тоже, – признал я.

Молчанов медленно выдохнул.

– Дать шанс существу ранга Первого – это очень красивое решение. Но если оно окажется ошибочным, последствия будут очень тяжелыми, – ответил он, глядя на меня. – И вы должны это понимать.

– Я понимаю.

– Не уверен, – сухо произнес Молчанов.

Я вернулся к креслу, но не сел. Постоял рядом, положив ладонь на спинку.

– Вы ведь не боитесь гнева старшего народа, – ответил я. – Причина в другом.

Директор фонда опустил взгляд на сцепленные пальцы. Потом медленно разжал их.

– Сила первых всегда с чем‑то связана, – произнёс он. – С чем‑то разрушающим человека или общество. Кащей жадность и жажда нажива. Лихо – несчастья и болезни. Горыныч – огонь и жажда разрушений. Этим они питаются. Эти эмоции делают их сильнее. Но Губов‑старший…

– Что с ним?

– Мы не знаем, какое начало он несёт. А если он действительно смог закрепиться здесь и прожить десятилетия, значит, наш мир нашёл для него форму. Но эта форма не обязательно безобидна. И здесь, в Лукоморье, она может легко слететь, обнажив его личину. Я не утверждаю, что Губов‑старший враг. Просто хочу донести до вас, что его нельзя воспринимать только как мужа Анны Павловны. Он слишком силён по происхождению.

– И при этом за все эти годы не устроил катастрофу, – заметил я.

– Или устроил, просто мы пока не связали с ним эту катастрофу, – поправил Молчанов.

В кабинете снова стало тихо. Потому что возразить было нечем.

Я вспомнил старшего Губова в беседке. Как он положил ладонь на плечо жены. Как она неожиданно зарделась. Как он тихо сказал, что рад быть здесь всей семьёй. В нём было столько человеческого, что подозревать его в чём‑то чудовищном казалось почти неприличным.

– Все мы не те, кем желали или желаем казаться, – ответил я после паузы. – Я хороший тому пример. Да и Владимир Васильевич тоже. И его приняли в Северске, несмотря на биографию и прошлое.

Морозов чуть заметно повернул голову в мою сторону. Выражение его лица практически не изменилось, но взгляд на миг стал другим. Чуть менее колючим.

– Не уверен, что меня приняли, – произнёс он сухо. – Скорее смирились с моим существованием.

– Здесь есть одна небольшая разница, – возразил Молчанов, проигнорировав слова воеводы. – Прошлое Владимира Васильевича мы знаем хотя бы частично. А с Губовым‑старшим мы имеем дело вслепую.

– У него есть жена, которая его любит. Сын, который вырос… относительно нормальным. Мы знаем о нем не так мало.

Молчанов посмотрел на меня так, будто я вместо аргумента положил на стол пирожок.

– Николай Арсентьевич…

– Я понимаю, – сказал я. – Это не доказательство безопасности. Но и ваши страхи – не доказательство угрозы.

В кабинете опять стало тихо. Федя чуть шевельнул листьями, будто собирался поддержать одну из сторон, но Молчанов, даже не глядя на него, очень отчетливо произнёс:

– Си‑деть!

И к моему удивлению, цветок послушно замер.

– Хорошо, – сказал наконец хозяин кабинета, глядя на меня. – Допустим, вы оставляете Губовых в гостях. Что дальше?

Я улыбнулся и пожал плечами:

– Посмотрим.

– Может быть, он как‑то связан с предстоящей экспедицией, – напомнил директор фонда.

– И тогда, это быстро вскроется, и у нас будет причина выставить его из княжества, – ответил я. – Вы сами сказали, что здесь он не так силен, как в родном мире. А вся его сила перед старшим народом держится исключительно на страхе. Но в одном вы правы.

Молчанов удивленно поднял бровь:

– И в чем же, позвольте полюбопытствовать.

– Нужно будет поговорить с ним за чашкой чая, – ответил я. – Как сказала ваша подчиненная: в Северске за чашкой чая можно быстро найти общий язык.

Морозов тихо хмыкнул.

– Смелое решение, мастер‑князь, – произнес он.

Молчанов посмотрел на меня так, будто пытался понять, где заканчивается моя ирония и начинается упрямство. Видимо, граница была неочевидной. Впрочем, я и сам не до конца её видел.

В кабинете повисло неловкое молчание, которое прервал стук в дверь.

– Войдите, – произнёс директор фонда.

Дверь открылась, и в кабинет заглянул молодой служащий, которого мы видели в холле. Он держал в руках папку и выглядел так, будто очень надеялся, что его появление не станет причиной нового разговора, в котором он окажется виноват уже по факту присутствия.

– Инженер Сухарев просил передать, что ему нужно ещё несколько минут, – торопливо начал он. – Он нашёл схему дренажных канав, но теперь ищет пояснительную записку к ней.

Молчанов медленно вздохнул и прикрыл глаза.

– Конечно, пусть ищет.

– Он сказал, что без пояснительной записки жители могут неправильно понять уклон, – продолжал пояснять паренек.

– Я понял, – терпеливо ответил хозяин кабинета, но я видел, как тяжело ему давалось держать себя в руках.

Парнишка видимо тоже это заметил. Быстро кивнул и скрылся за дверью. Молчанов же взглянул на нас:

– Прошу меня простить, мастера, – произнес он. – У меня еще много дел.

– Да, конечно, я все понимаю, – ответил я. – До встречи.

– До встречи, мастер‑князь, – ответил директор фонда и мы направились к выходу. Федя проводил нас недовольным щелчком зубов. И почему‑то мне показалось, что даже плотоядный цветок понимает, что сегодня у нас впереди еще множество сюрпризов.

Глава 6
Взгляды за чаем

– Любопытный он человек, – произнёс Морозов, как только дверь кабинета за нами закрылась.

Я удивленно взглянул на него. Уточнил:

– Молчанов?

Воевода кивнул:

– И он тоже. Но я про инженера.

Я усмехнулся.

– Человека всерьёз беспокоит уклон дренажных канав.

– Уклон очень важен, – невозмутимо ответил Морозов. – Иначе всю улицу может затопить даже после не очень сильного дождя. Которые здесь не редкость.

Он кивнул в сторону окна, за которым как раз начинал моросить дождь. Капли лениво ползли по стеклу, собираясь в тонкие, прозрачные дорожки. Двор фонда постепенно пустел. Люди ускоряли шаг, поднимали воротники плащей и пытались укрыться от непогоды.

– Не завидую людям, которые отвечают за дренаж, – протянул я, провожая взглядом одну из служащих фонда, которая, прижав к груди папку с бумагами, почти бегом пересекала двор.

– А зря, – возразил Морозов. – Когда всё работает как надо, их никто не замечает. А вот когда перестаёт – о них сразу же вспоминает весь город.

Я кивнул, признавая, что Морозов прав, и мы медленно двинулись дальше по коридору. В кабинетах кипела жизнь. Из‑за приоткрытых дверей тянуло свежими отварами, и слышались приглушённые голоса. Где‑то в глубине здания хлопнула дверь. За одной из створок кто‑то чихнул так громко, что по коридору прокатилось короткое эхо. И я вдруг понял, что именно здесь рождалась добрая половина перемен, которые потом происходили в Северске.

Я притормозил у одного из кабинетов, дверь которого была отворена. За ней был виден длинный стол, у которого сидели трое мужчин. Двое о чем‑то оживленно спорили, размахивая руками и пытаясь доказать свою правоту, а третий расположился чуть в стороне от них, силясь разобраться в чем‑то наверняка очень сложном. Вид у него при этом был очень несчастный. Я заметил, что между прядей волос у него виднелось что‑то напоминающее рожки – витые, гнутые, с заостренными кончиками. Словно почувствовав, что на него обратили внимание, мужчина вдруг поднял голову и взглянул на споривших. И я заметил, что на его лице проступила довольная улыбка:

– Вот! – начал он, указывая на лежавшую перед ним тетрадь. – Я же говорил!

Спорщики мигом прервались и уставились на него:

– Ничего вы не говорили! – начал один из них.

– Говорил!

И спор разгорелся с новой силой, только теперь в нем принимали участие три стороны. При этом последний участник внезапно раздался в плечах, стал крупнее, и глаза его полыхнули красным. Однако коллеги не особенно впечатлились этой трансформацией и не выглядели испуганными.

– Обычный рабочий процесс, – заметив мой интерес, пояснил воевода. – В споре рождается истина.

Я покачал головой и направился дальше.

Коридор постепенно вывел нас к лестнице. Большие окна здесь выходили на площадь перед зданием фонда. Сквозь серую пелену дождя виднелись редкие машины, прохожие и мокрые деревья вдоль дороги.

– Переждем? – уточнил воевода, обращаясь ко мне. – Быть может, здешний чай не так уж и плох. А Федя наверняка не выберется из кабинета начальника, чтобы нас догнать.

Я вздохнул:

– Вы заметили, что меня этот цветок немного нервировал?

– А кого бы не нервировал? – усмехнулся Морозов. – Я хоть и повидал в жизни всякого, но такое растение и меня заставило напрячься. Мне пришло в голову, что этот Федя вполне может быть молодым побегом. А если он вырастет…

Я вздрогнул, представив плотоядный цветок взрослым.

– Есть вероятность, что это растение одомашненное и культивированное, – продолжил Владимир Васильевич. – А где‑то обитают его дикие сородичи.

– Думаете, в чаще нашего леса есть такие? – осторожно уточнил я.

– В этом мире нет, – успокоил меня воевода. – Я бы о подобном точно знал. Да и наш Иволгин обязательно развел бы такой цветник на своей территории.

Я кивнул, соглашаясь. Молодой леший наверняка был бы очарован подобным хищником.

– Так что, задержимся? – вновь предложил помощник.

– Дела в городе закончены, – ответил я. – Можно заехать к Инге, чтобы узнать, у нее ли гостят Губовы. А потом уже домой.

– Разумно, – согласился воевода и шагнул к выходу.

Открыл дверь, и в помещение ворвался прохладный, влажный воздух. А едва мы вышли на крыльцо, как дождь усилился. Воевода покосился на меня, но я только поднял воротник и спустился по ступенькам к авто. Морозов последовал за мной. Стылый воздух забрался под полы пиджака и враз забрал все тепло от кожи, напоминая, что я живу в северном городке.

Мы сели в салон, и воевода включил печку, чтобы сухой воздух просушил одежду.

– Спасибо, – пробормотал я и откинулся на спинку кресла.

– Негоже князю простывать, – усмехнулся Морозов.

– А вы сами не боитесь заболеть? – отозвался я.

– Я привыкший к здешней погоде, – отмахнулся воевода и добавил, – Здесь столичного лета не бывает. Полгода здесь зима, а полгода – весенняя осень и осенняя весна. Иногда в июне идет снег.

– Дела, – протянул я, растирая замерзшие ладони.

– Я видел, что вам Никифор выдал теплую пижаму, – продолжил Морозов с легкой улыбкой.

– Подставил он меня, – скривился я, вспомнив неловкую ситуацию, в которой оказался утром.

– Будь комбинация девичья, то можно было бы и так сказать, – возразил Владимир Васильевич. – А домовой выдал вам такую солидную вещь. А главное, полезную.

– И чем же она полезная? – я удивленно вскинул бровь.

– Ежели враг ночью в вашу опочивальню войдет, то такой костюм его может напугать, – совершенно серьезно заявил воевода.

– Какой враг? – не понял я.

– Любой. Никифор вам оказал услугу…

– Медвежью, – отмахнулся я.

– Именно, – совершенно не смутился собеседник. – Это от большого уважения – медвежий костюм для князя.

В зеркале заднего вида отразилась его хитрая усмешка, давая понять, что воевода шутит. И мне пришлось лишь вздохнуть в ответ.

– Никто о вас дурно не подумал, – Морозов заговорил совсем другим тоном, в котором мне послышалась почти отеческая забота. – Дружинники знают нашего домового и понимают, что он вас принял как родного, раз выдал такую говорящую одежду. А то, что вы о сестре своей заботитесь и готовы ради нее выпрыгнуть из окна в таком одеянии – говорит о вас многое.

– Ей ничего не грозило, – я пожал плечами.

– Так и есть, – кивнул воевода и завел двигатель. Авто мягко выехало на дорогу. – Марину Арсентьевну сам Аргумент считает своей. И дружина за нее горой. Даже Лада.

– Даже? – удивился я такой оговорке.

– Она в этом никогда не признается, но девица беспокоилась, что Гаврила очаруется вашей сестрицей. Но сейчас успокоилась.

– Неужто поняла, что Дроздов верен своему сердцу?

Морозов как‑то странно повел плечом, словно не был уверен в ответе. Но все же сказал:

– Лада не совсем человек. Внутри нее живет сильный дух. И он порой помогает ей увидеть то, что скрыто для обычных глаз.

– Я заметил, что даже Иволгин к ней более лоялен, – отметил я.

– Насколько он вообще может быть таковым, – буркнул воевода.

Какое‑то время я просто смотрел в окно. На углу булочной несколько человек стояли под навесом и о чём‑то оживлённо беседовали. Возле книжной лавки дворник без особого успеха пытался вымести воду с крыльца.Северск словно слегка растворился в серой дымке. Крыши домов потемнели от влаги, мостовая блестела, отражая редкие фонари и вывески.

Печка постепенно прогревала салон. От влажной одежды поднимался едва заметный запах дождя.

– Знаете, Николай Арсентьевич, – неожиданно произнёс Морозов. – Мне всегда казалось забавным, что люди больше всего боятся вещей, которых не понимают.

– Только люди? – уточнил я, и воевода покачал головой:

– Старший народ этим тоже грешит. Хотя, казалось бы, многие из них давно на свете живут.

Я только кивнул, вспомнив, как Никифор отреагировал на папки с проектами старого князя, и упорно доказывая мне, что все несчастья связаны именно с этими самыми проектами.

– Молчанов ведь не сказал, что Губов кому‑то угрожал, – продолжил воевода. – Или что он совершил что‑то дурное. Не упомянул даже, что наш гость как‑то проявил силу. По сути, весь разговор строился только вокруг его происхождения.

– Может быть, Молчанов считает, что Губов просто присматривается, – предположил я.

– Если бы он хотел проявить себя, то давно бы это сделал, – отмахнулся Морозов. – Молчанов сам обмолвился, что Губов давно попал в этот мир.

Я рассеянно повел плечом. Дождь постепенно стихал. Серые тучи по‑прежнему висели над городом, но ливень превратился в мелкую морось. В одном из палисадников старик в непромокаемом плаще упорно продолжал копаться на клумбе так сосредоточенно, словно погода его совсем не беспокоила.

– Этот мир ему уже абсолютно понятен, – прокомментировал воевода, заметив мой изумленный взгляд.

– Может быть, он просто знает что‑то важное, чего не знаем мы, – предположил я. – Например, что сегодня самый подходящий день для посадки ромашке. Или что он там сажал.

Морозов усмехнулся.

– Или просто прожил достаточно долго, чтобы перестать переживать по пустякам.

Впереди показалась знакомая зелёная калитка, и я машинально присмотрелся к ней.

Двор выглядел тихим. Под навесом стоял старый велосипед, выкрашенный в розовый цвет. На мокрых ветках растущих в саду яблонь поблёскивали капли дождя.

– Похоже, мы успели к чаю, – заметил Морозов, останавливая авто у калитки.

Я кивнул и открыл дверь. Вышел из салона. Дождь почти прекратился, оставив после себя лишь редкую морось. Я глубоко вздохнул и направился в сторону калитки. Воевода последовал за мной.

Не успели мы подойти к крыльцу, как дверь дома открылась и на пороге появилась Инга Сергеевна. Увидев нас, она тепло улыбнулась и поправила на плече вязаную шаль.

– И снова здравствуйте, мастера, – начала она, глядя на нас.

– И вам здравия, Инга Сергеевна, – ответил я. – Не слишком поздно для визита?

– Для хороших гостей не бывает поздно, – произнесла девушка, и я улыбнулся:

– Рад, что вы считаете нас хорошими гостями. Но мы ненадолго. Я просто хотел узнать, не доставляют ли вам неудобств наши общие знакомые.

На лице Инги появилась лёгкая улыбка.

– Замечательные… люди, – произнесла она, сделав ударение на слове «люди» и лукаво посмотрев на воеводу. Все выглядело так, словно бы хозяйка дома уже знала, о чем мы говорили с Молчановым.

– Они ещё у вас?

Девушка покачала головой:

– Увы, Губовы отбыли около получаса назад, – ответила она и отступила в сторону, приглашая нас войти в дом. – Да вы проходите, на улице сыро.

– Благодарю.

Я переступил порог первым и сразу уловил аромат свежей выпечки, яблок и чего‑то травяного. Где‑то негромко тикали часы.

– Идемте. Согреетесь и поедете, – мягко предложила хозяйка и направилась вглубь дома. Мы последовали за ней в гостиную. Там на столе стоял заварочный чайник, а рядом расположилась тарелка с пирогом, от которого осталось меньше половины. Похоже, разговоры здесь действительно закончились совсем недавно.

Инга проследила за моим взглядом и усмехнулась.

– Да, вы буквально разминулись, – пояснила она, и я вздохнул:

– Жаль.

Она склонила голову и с интересом взглянула на меня:

– Неужели? Почему?

Я немного помолчал, подбирая слова, и Инга указала в свободное кресло:

– Присаживайтесь, – мягко произнесла она.

Я сел в кресло. Девушка спокойно заняла своё место у окна:

– Раз уж вы всё равно приехали, не сидеть же с пустыми чашками, – произнесла она и взяла заварочный чайник.

Приподняла крышку, проверя, настоялся ли напиток, после чего удовлетворённо кивнула:

– Ещё не перестоялся, – произнесла она, обращаясь будто сама к себе. И пояснила. – Травяные отвары лучше не передерживать. Они начинают горчить.

– А я думал, что отвар просто либо вкусный, либо нет, – растерянно пробормотал я, глядя, как хозяйка дома разливает напиток по чашкам. Тонкая струйка янтарного напитка наполнила их почти до краёв. По комнате поплыл аромат трав, яблок и чего‑то едва уловимо цветочного.

За окнами шумел истончившийся дождь. По подоконнику тихо постукивали капли. А хозяйка спокойно разливала напиток так, словно в мире вообще не существовало никаких проблем.

Инга поставила чайник обратно на подставку, поправила выбившуюся прядь волос и, наконец, вернулась в свое кресло.

– Так что же всё‑таки произошло? – спросила она, обхватывая ладонями чашку и с интересом глядя на меня.

– После сегодняшнего разговора с мастером Молчановым мне хотелось познакомиться со старшим Губовым чуть ближе, – осторожно начал я.

– И задать вопросы, на которые вы не хотели бы получить ответы, – продолжила хозяйка дома и прищурилась.

Морозов тихо хмыкнул.

– Похоже, вы знаете о нашем разговоре больше, чем должны.

– Молчанов очень дальновидный… человек, – невозмутимо ответила Инга. – Было бы удивительно, если бы он не узнал, кем на самом деле является старший Губов.

Хозяйка дома задумчиво посмотрела на стоящий в углу комнаты горшок с фикусом. Я невольно покосился на растение, опасаясь увидеть брата Феди. Но цветок оказался вполне обычным. По крайней мере, на первый взгляд. Но в этот момент из‑за него выглянула кошка. Та самая, которая стащила у Романа Победовича пирожок. Она оттерлась о горшок пушистым боком, а развалилась на полу с самым что ни есть беззаботным видом. Мне подумалось, что будь фикус хищным, то кошка не казалась бы рядом с ним такой спокойной.

– Впрочем, Молчанов нервничает не без причины, – произнесла Инга негромко, привлекая мое внимание.

Я слегка подался вперёд и с интересом уточнил:

– Вы тоже считаете Губова опасным?

Инга некоторое время молчала. За окном ветер качнул ветви яблонь. Несколько капель сорвались с листьев и ударились о подоконник.

– Нет, – наконец произнесла она. – Проблема не в Губове. А в том, что старший народ узнал, кем он является.

Воевода нахмурился.

– То есть?

Инга поставила чашку на блюдце.

– Есть вещи, которые лучше оставлять в прошлом, – ответила она, глядя на Морозова. – Уж вам‑то об этом не знать, Владимир Васильевич. Настоящему от этой информации только худо.

Некоторое время в комнате стояла тишина. Я посмотрел на оставленные на столе чашки. И неожиданно поймал себя на мысли, что никак не могу представить старшего Губова чудовищем.

– Он просто устал, – улыбнувшись продолжила Инга. – И мне показалось, что улыбка вышла немного грустной.

Она посмотрела куда‑то за окно. Будто вновь увидела своего недавнего гостя.

– Знаете, Николай Арсентьевич… иногда встречаешь человека и понимаешь, что тот прожил слишком долгую жизнь, – начала девушка и замолчала, глядя за окно, словно снова увидела Губова в мокром от недавнего дождя саду. Я молчал, терпеливо ожидая продолжения.

– Он много видел, – продолжила Инга. – Куда больше, чем хотел бы помнить. И гораздо больше, чем способен рассказать.