Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 158 страниц)

Глава 19
Перевертыши

– Что всё это значит?.. – пробормотал я, не столько ожидая ответ, сколько просто пытаясь нарушить затянувшуюся давящую тишину.

Морозов несколько мгновений молчал. Потёр подбородок, взглядом окинул поляну, и четким командным голосом распорядился:

– Всем занять позиции вокруг гнезда. Будьте осторожны. Есть вероятность, что это только часть гнездовья. Поблизости могут быть ещё лежбища. Проверьте.

Дружинники молча разошлись, словно уже знали, что им скажут. Кто‑то ушёл влево, кто‑то поднялся чуть выше по склону. Всё происходило слаженно, будто это был не первый подобный случай. Хотя по тому, как Морозов сжал челюсть, было понятно: он встревожен происходящим.

Воевода повернулся ко мне, взгляд стал мрачным, почти тёмным.

– Князь, – произнёс он ровно. – Прошу отнестись к моим словам серьезно.

Я кивнул не перебивая.

– Это не упыри, – продолжил воевода. – С ними, как вы уже знаете, можно сладить. Сложно, но можно. А здесь…

Он кивнул на то, что мы только что увидели: гнездо, кости, перья, чья‑то шкура, и неуместная красная шапка.

– Здесь залёг перевертыш, – продолжил Морозов. – Похоже, молодой. Может, даже ещё не прошедший первую линьку.

– Перевертыш? – уточнил я.

– Человек, который умеет оборачиваться в животное, – пояснил воевода. – Крайне опасное существо.

– А, – только и смог сказать я. Волосы на затылке приподнялись, а в животе зашевелился противный, холодный ком. Воевода продолжил:

– Молодой – значит, нестабильный. Непредсказуемый. А потому он опаснее опытного. К тому же он сам не знает, на что способен.

– Что от меня потребуется? – настороженно спросил я, уже чувствуя, как внутри всё сжалось. Только теперь не от страха, а от напряжения, которое не отпускало с самого момента, как мы свернули с тропы.

– Я зря притащил вас сюда, княже, – отозвался Морозов глухо, и голос его стал на полтона ниже. Он резко, но не грубо, положил руку мне на плечо. – Не отходите от меня ни на шаг. И самое главное: не поворачивайтесь спиной к лесу.

Он говорил тихо, но каждое слово звучало, как приказ.

– Перевертыши быстрые, сильные. Они не колеблются, когда защищают территорию. А молодой… молодой прёт напролом. Он не ведает страха, не умеет оценивать риски. Атакует даже противника, который сильнее и больше.

Я молча кивнул, осматривая дружинников, которые заняли свои позиции. И вдруг понял, что они выстраивают кольцом вокруг меня. И стало ясно: я не просто участник этой вылазки. Я – та часть, которую надо сохранить любой ценой.

– До первой полной трансформации перевертыши не способны контролировать свою звериную часть, – продолжил Морозов, не отводя взгляда от линии леса. Говорил он спокойно, почти как преподаватель, только в голосе чувствовалась тяжесть опыта. – Некоторые и после неё так и не возвращаются. Теряются в звере и исчезают навсегда.

Он провёл ладонью по воздуху, словно отводя невидимую паутину перед собой.

– Всё зависит от характера самого человека. От того, что у него внутри было до… – он чуть сжал губы, – до перелома. Если человек был скверным, то останется зверем. И им же сдохнет. А этот…

Молча кивнул в сторону гнезда, где среди костей и перьев по‑прежнему лежала вязаная шапка, которая казалось на фоне остального чуждой. Слишком яркой, слишком живой.

– И если я всё правильно понял… – произнёс он негромко. – У этого есть шанс.

Я стоял рядом, чувствуя, как лес снова замирает. И от возникшей тишины стало не по себе.

– Почему? – тихо спросил я, не отрывая взгляда от темнеющей чащи, где стволы деревьев уже сливались в одно целое и казались живой стеной, которая пристально наблюдала за нами.

– Он сохранил шапку, – ответил Морозов. Голос был глухим, ровным, без привычного напряжения. – Не порвал, не затрепал. Бережно хранит на лежанке, рядом с костями, с перьями, с тем, что для зверя – обычное.

Он сделал паузу, а потом добавил:

– Значит, ещё помнит что‑то от своей человеческой сути. Может, имя. Может, чей‑то голос. Или прикосновение. Воет он, вероятно, не от ярости… а от тоски.

Я прислушался. В лесу было тихо, но тишина эта звенела, будто под кожей. И где‑то там, далеко таилась чья‑то боль. И стало ясно: перед нами не просто тварь из старых сказок. Перед нами чья‑то история о том, как жил себе человек, да в один прекрасный момент стал зверем. Причем, скорее всего, помимо своей воли.

– Такое бывает? – спросил я, сжав в ладони рукоять клинка. Холод металла будто помогал сосредоточиться. Я покосился на ближайшие кусты – тёмные, неподвижные, но слишком уж подозрительно тихие.

– Всякое бывает, – сдержанно отозвался Морозов. – Привыкайте к тому, что в Северске возможно всё. Законы здесь остаются неизменными… а вот те, кто им подчиняются – не всегда.

Он говорил не шёпотом, но и негромко. Просто как человек, который видел больше, чем хотел бы, и запомнил всё.

Воевода посмотрел в сторону болота, прищурился:

– Он может быть не один, – спокойно ответил он. – И возможно, его более взрослые и рассудительные соплеменники, не способные возвращаться в человеческий вид, уже устроили нам засаду на обратном пути, зная, что мы отступим, испугавшись молодого и непредсказуемого перевертыша. А здесь… здесь, на открытой местности, у нас есть шанс…

– Убить? – вырвалось у меня. Голос дрогнул, как бы я ни старался его удержать.

– Поймать, – спокойно поправил меня Владимир с твёрдой уверенностью, будто даже не допустил другой мысли. – Мы не лиходеи и не станем губить живую душу. Пусть эта душа живёт не в обычном человеке. А дальше по обстоятельствам посмотрим.

Он повернулся ко мне, заглянул в глаза.

– Если в наших краях появился новый перевертыш, – продолжил воевода, – мы должны это отметить. Убедиться, что он не станет душегубом. Что не вернётся в свой дом, пока не научится себя контролировать. Что не порвёт свою семью… или всю деревню. Такое уже бывало.

Он на мгновение отвёл взгляд в сторону болот, где ветер чуть шевелил кочки и изгибал стебли трав.

– Чаще всего перевертыши поначалу не понимают, что с ними происходит, – сказал он тише. – Они мечутся, как в горячке. Их разрывает на части – внутри и снаружи. Но в какие‑то моменты они возвращаются к себе. Получают обратно память, тело, лицо, голос – всё своё. И стоит перед тобой человек, с виду обычный. Только в глазах плещется боль и ужас от самого себя.

Я услышал, как неподалёку фыркнула Лада. Тихо, но выразительно. Словно давала понять, что уж она‑то никогда бы не перепутала молодого перевертыша с человеком. Ни взгляд, ни походка, ни дыхание ее бы не обманули. И в этом я даже не сомневался.

Морозов кивнул, будто тоже уловил её реакцию, но отвечать не стал. Вместо этого повернулся ко мне и продолжил чуть тише, будто проговаривал вслух то, что многим здесь было известно давно:

– Надо учитывать, что люди в своей массе не знают о старшем народе. Не хотят знать. И потому решат, что из леса вернулся тот же муж, отец, брат. Просто… уставший, нервный, может, дёрганый. Но всё равно – свой. Он рассеянно подтвердит, что заблудился, долго искал дорогу домой, что не помнит, где был и сколько минуло дней…

Он на миг замолчал, и мне представилась картина: дом, скрипучая лавка, горячая похлёбка. Кто‑то распахивает дверь, и женщина, дрожащей рукой, касается лица, которое так долго не видела. А в этой оболочке – уже кто‑то другой. Хищный, голодный, чужой.

– Его пустят в дом, – продолжил Морозов. – Усадят за стол. Может, даже уложат спать после трапезы, надеясь, что утро вечера мудренее и оно всё исправит. Но ничего из этого не вернёт перевертыша к человеческой сути. Потому что он не тот, кем был. Уже не человек.

Воевода говорил спокойно, без нажима. Но слова его ложились тяжело.

– Даже запах его собственных детей станет казаться ему чужим. Зверь внутри… – он помолчал, подбирая точное слово, – пожелает порвать их. Или сделать из них себе подобных. А вкус крови затмит всё остальное. И когда бедолага очнётся – если очнётся… – он перевёл взгляд в сторону леса, – вокруг останутся только мёртвые тела. И боль, которая сведет его с ума окончательно.

Тишина после этих слов была тягучей. Воевода просто рассказывал мне историю того, что уже случалось. И того, чего мы должны помочь избежать.

– И что мы собираемся сделать? – глухо спросил я, ощущая, как холод болотного ветра пробирается под ворот.

– Посадить его в волчью яму, – ответил Морозов так буднично, будто говорил о ремне безопасности. – И дождаться, пока не пройдёт линьку. Когда с него сойдёт звериная ипостась… Точнее, если она сойдет, то станет ясно, что в нем осталась человеческая часть. И тогда можно решать его судьбу.

Владимир посмотрел на меня прямо, спокойно.

– Если осталось в нем человеческое – занесём в реестр, поставим на учёт и передадим Зубову.

– Он же… тоже перевертыш, – кивнул я, словно вслух убеждаясь, что понял правильно.

– Зубов, – подтвердил Морозов. – Но не просто так жандармерией руководит. Зубов эту землю давно топчет. Не первый десяток лет. Не одну линьку пережил. Он из тех редких, кто даже в звериной шкуре сохраняет разум… и совесть. А это, поверьте, нечасто встречается.

Воевода говорил спокойно, но с тем уважением.

– Обычно перевёртыши для линьки уходят из дома, – продолжил он. – Они заранее чувствуют, когда их накроет. Поэтому и собираются в компании – как бы в поход или на рыбалку. Женам говорят: мол, мужики отдохнут от мирской суеты, да костерка разведут.

Он усмехнулся, но глаза при этом оставались серьёзными.

– Уезжают в дебри. Машины бросают в условленном месте, а дальше – в лес. Там и линяют. Зверь берёт своё, мужики ходят на четырех лапах, а возвращаются домой больными, измученными. Хмелем перебивают звериный запах. Жены, конечно, ругаются: мол, где добыча, где рыба? Но терпят. А спустя время все повторяется – и снова никто не задаёт лишних вопросов.

Я покачал головой, чуть улыбнувшись:

– Хитро придумано.

– Весь молодняк перевёртышей находится под надзором Зубова, – продолжил Морозов, глядя в сгущающийся туман. – Он их контролирует, учит, наказывает, если надобно. И за них ответ держит. Потому и существует здесь порядок… хоть и свой, особенный. Зубов своих не бросает. И чужих зря не трогает. Потому и ценим.

– Он, значит, главный в этой стае? – нахмурился я, вглядываясь в блеклую пелену над болотом. Туман стелился всё плотнее, словно природа закрывала перед нами путь.

– Можно так сказать, – кивнул воевода. – Он помогает прикрывать отъезды на линьку. Кому‑то изредка дичи принесёт: оленя, утку. Чтобы жены не сомневались, что супруги и впрямь не просто отдыхать уезжают. Кого‑то не отпускают на охоту. Таких он вызывает в участок. Формально – допрос или понятые на выезд. А по сути – даёт отдохнуть зверю вдали от родных.

Он усмехнулся:

– Почти всех перевертышей в городе Зубов оформляет в добровольные дружины. И в нужные дни, аккурат перед линькой, они группами вдруг выезжают за город… на учения.

Я кивнул, сдерживая невольную усмешку:

– Здорово.

– Те, кто совсем дикими становятся, к людям не возвращаются, – тихо ответил Морозов. – Но и просто отпускать их на вольные хлеба нельзя. За ними надо присматривать. Сильные, взрослые звери обходят людей стороной. Чуют запах каленого металла, пороха, огня. Им не надо объяснять, что это такое. Они знают, что это смерть. И стараются держаться подальше.

Он чуть прищурился, будто всматривался в чей‑то след в траве.

– Но раненые, больные, старые… – продолжил он. – Те, кто зайца уже не догонит, оленя не уронит. Вот они могут двинуться к деревне. Просто потому, что запах человечины в нужный момент покажется им не угрозой, а последним шансом выжить.

Я сглотнул – гулко, будто проглотил камень.

– Даже такой, на последнем издыхании, может сгубить не одного, – тихо сказал Морозов. – Потому Зубов и нужен. Он территорию обходит, ставит звериные метки, которые диких отпугивают. Его подчиненные патрулируют окрестности. А мы за лесом следим.

– Понятно… – кивнул я. – Выходит, перевертыши ночью становятся сильнее?

– В темноте они видят лучше нас, – согласился воевода. – А этого уже достаточно, чтобы победить неподготовленного. Обычного человека. Вот только…

Он усмехнулся уголком губ.

– Мы тоже не лыком шиты. Так что пусть перевертыши и сильнее, но не всесильны. Особенно против дружинника. А уж если нас – больше одного…

Морозов осторожно наклонился к гнезду и вынул оттуда короткую, изрядно обглоданную ветку дерева. Она была щербатая, с глубокими вмятинами, будто кто‑то грыз её часами, с одержимостью.

– Клыки ещё не оформлены, – пробормотал он, внимательно разглядывая следы. – Часто молодняк так зубы точит… но тут часть отметин оставлены человеческими зубами. Это точно.

Он помолчал, нахмурился, оглядел гнездо, потом посмотрел на разрозненные останки рядом.

– Тут не только мелкие зверьки и птицы, – продолжил он глухо, – Я вижу часть оленя… Есть большая вероятность, что кто‑то ему помогает.

– Что это значит? – спросил я, уже понимая, что ответ мне, скорее всего, не понравится.

– Иногда члены стаи кормят молодняк, – повторил Морозов, но теперь в голосе появилась твёрдая, режущая нотка. – Притаскивают еду, чтобы разделить трапезу, учат охотиться, прикрывают и не дают уйти туда, где опасно. Это не просто забота. Это инстинкт. Звериный, но живой.

Он наклонился снова над гнездом, взгляд его блуждал по перьям, клочкам меха, старой шапке.

– Но если это так… – произнёс он глухо, – тогда странно, что Зубов молчит. Очень странно. Он бы знал. Если бы знал… – он осёкся. – Странно всё это…

Миг тишины. И вдруг откуда‑то из глубины леса послышались крики птиц. Резкие, всполошенные, испуганные, словно что‑то огромное поднялось в чаще и разметало ветки. Несколько голосов – не перекликались, а вспыхнули разом, тревожным хором. Лес вздрогнул.

– Приготовиться! – резко бросил воевода, оборачиваясь к дружинникам.

Голос его стал холодным, как металл на морозе.

– Он может быть не один. Нас могут обступить с трёх сторон. Не дать им зайти за спину. И не увязнете в болоте.

Владимир провёл ладонью в воздухе, будто прочерчивая невидимую линию обороны. Дружинники рассыпались по позициям без слов.

– Не щадить. Не отступать. За нами князь.

Он не повысил голос, но сказанное стало якорем. Точкой, к которой тянулась вся эта вылазка. Я стоял за спинами тех, кто встал передо мной щитом. И понимал: назад пути нет.

Дружинники молча кивнули и слегка пригнулись, будто лес сам прижал их к земле. Их движения были точными, выверенными – не по команде, а по привычке. Каждый знал, где быть, кого прикрывать и как дышать, чтобы работать в связке.

Я же медленно встряхнул ладонь, чувствуя, как привычное покалывание пробежало от запястья к пальцам. Призвал стихию ветра, которая не раз выручала меня, выводила из самых нелепых и опасных передряг. Быть может, и сейчас пригодится.

Внезапно из‑за деревьев вылетела лисица. Взъерошенная, в росе и листьях, будто её катали по земле. Она резко остановилась. Затем тревожно и отрывисто тявкнула, а потом рванула в сторону, махнув напоследок рыжим хвостом.

Морозов застыл на секунду, а потом сипло выдохнул:

– Он близко.

Воевода бросил на меня короткий, тяжёлый взгляд, в котором было сразу всё: забота, тревога и железная прямота.

– Не геройствуйте. Иначе вы нас всех погубите.

Я кивнул. Спокойно, без слов. Потому что играть в богатыря – последнее, что пришло бы мне в голову. Ветер уже лёгкой искрой собирался в кончиках пальцев, будто ждал сигнала. И я ждал тоже. Но не ради подвига. Ради того, чтобы никто из нас не стал очередной костью в болотной земле…

Глава 20
Договор

Воздух возле болота был вязкий. И трудно было сказать, чем пахло сильнее: прелой осокой или старой водой, которую даже летом не прогревали путающиеся в густых кронах солнечные лучи. Мы стояли молча, чуть в стороне от кромки леса, где болото вползло в чащу, и каждый из нас знал: если что‑то вдруг случиться – выбираться отсюда мы будем долго

Морозов встал чуть впереди. В левой руке воевода крепко сжимал палицу. С виду простую, деревянную, только на торце была старая зарубка. Но я заметил, как в ней дрожит сила. И всё равно перевёртыш нас переиграл.

Он вынырнул из леса абсолютно бесшумно. Не было хруста веток, не было рыка, не было даже звука шага. Просто между деревьями в одно мгновение возник силуэт: высокий, вытянутый, почти нереальный. Он появился внезапно, даже несмотря на то, что мы его ждали. Словно место между стволами просто взяло и вытолкнуло его в наш мир. И по этому силуэту я сразу понял, кто перед нами. Тот самый перевертыш.

Он скользнул вперёд, как снаряд. Распластался в воздухе в прыжке, целя в меня. Перевертыш двигался так быстро, что я успел только вдохнуть. Сердце сбилось с ритма. А потом всё как будто замедлилось.

Существо было слишком высоким для человека. И слишком быстрым для зверя. С серой кожей, местами покрытой рваной, редкой шерстью. Как будто кто‑то пытался её выдрать – или она с него сама сыпалась. Череп у существа был вытянутый, почти волчий. Узкая морда, зубы в два ряда, идеально приспособленные для того, чтобы хватать и терзать, не выпуская добычу..Длинные руки, с почти человеческими кистями, только пальцы, венчали кривые когти, способные легко разорвать человека.

Он бросился на меня, не издавая ни звука. Даже в полёте. И, возможно, это было страшнее всего.

Но я не успел испугаться. Потому что через долю секунды, среагировавший Морозов шагнул аккурат между мной и зверем, с тем спокойствием, с каким закрывают дверь перед сквозняком. И когда перевёртыш уже почти достиг меня, Владимир размахнулся и ударил.

Палица мелькнула с каким‑то странным гулом, будто воздух сам отпрянул. И удар пришёлся на бок чудовища. Сухо, точно, как плеть по аршинной доске.

Раздался пронзительный треск, который словно бы разлетелся на весь лес. Существо сбилось с траектории. Визга не было. Только выдох, как будто из него вырвали воздух.

Перевёртыш приземлился на спину, покатившись, сбивая мох и болотные комья. Теперь он знал: дальше будет тяжело. И больно.

– Я предупреждал, – спокойно, без пафоса произнёс воевода.

Я встал рядом. Ладонь дрожала. Только сейчас понял, как близко это было. Как остро всё сработало. И если бы не воевода, то меня наверняка бы уже не было в живых.

Существо затихло. Подняться пыталось, но что‑то в его движениях появилась неловкость. А Морозов выпрямился, по‑прежнему сжимая палицу в ладони. Затем повернулся ко мне и спокойно уточнил:

– Как вы, княже?

Я сглотнул, глянул на перевёртыша. И с трудом пробормотал:

– Лучше, чем секунду назад.

А секунду спустя лес снова ожил. Сперва за деревьями послышался протяжный вой нескольких глоток. А затем из чащи появились ещё трое.

В отличие от своего более молодого собрата, они не прыгали. И не пытались подкрадываться к нам. Просто вышли в полный рост, с лёгким, нелюдским изгибом в спинах. Босые ступни не издавали ни звука, когда они шли по мокрой от росы траве. Но сами тела двигались так, как не должен двигаться ни один человек.

Эти были старше, опытнее и куда страшнее. Все в этих чудных силуэтах казалось чужим: скулы проросли под кожей, зубы не прятались, даже в расслабленном лице читалась постоянная жажда. Они молча наступали на нас, с такой уверенностью, будто знали: сейчас всё очень быстро закончится. Они уже давно не были людьми. Может, и никогда не хотели ими быть.

Дружинники сработали без паники, как их учил воевода. Спокойно, без ошибок атаковали перевертышей. Напитавшиеся силой клинки загудели, тесня противников обманными финтами и ложными атаками.

Воевода же стоял рядом со мной, не спуская глаз с того молодого перевертыша, что вышел первым.

Тот всё ещё лежал, тяжело, хрипло дыша и пытаясь встать на ноги. Смотрел на нас полным бешенства взглядом и зло скалился, обнажая длинные клыки. Но я словно чувствовал, что в глубине его темной, заблудшей души, что‑то осталось. Что‑то, что не успели вытравить звериные инстинкты.

Морозов не спускал с него взгляда, ожидая атаки. Но молодой зверь пока не прыгал.

– Он может попробовать снова, – тихо сказал воевода. – Не потому, что смелый. Просто он еще не знает, как бывает страшно.

– Его нужно постараться взять живым,– сказал я. – Если это получится.

Морозов медленно повернул ко мне голову. В его взгляде не было несогласия. И воевода сделает так, как приказал князь. Даже несмотря на то, что осуществить это будет труднее.

Троица остальных перевертышей тем временем пошла во вторую атаку. Но в этот раз, дружинники были наготове. В ход пошли сотканные из силы сети, которые опутали двоих напавших, сбив их в густую траву. Они завыли и забились, пытаясь вырваться из пут, но дружинники, что создали магические ловушки, держали крепко. Третий же увернулся от сети и прыгнул. Но тут Лада сделала шаг в его сторону и коротко взмахнула мечом, отсекая противнику голову, которая с глухим стуком упала в густую, высокую траву. Остальные дружинники принялись быстро окружать молодого перевертыша.

От воя сородичей, молодой сгорбился, припал к земле, прижав уши к голове. Глаза его метались, словно определяя, кого из людей нужно атаковать первым, дыхание сбилось. Он дрожал, будто сам не понимал, что происходит.

Я не знал, что делать. Пока не заметил её снова. Красную шапку, что все это время лежала в гнезде.

Я потянулся, взял её в руку. Поднял над головой, показывая перевертышу. И он увидел. Замер. Глаза сузились, и будто бы промелькнуло что‑то, отдаленно похожее на узнавание. А затем он издал тихий, сиплый скулёж. Жалобный и протяжный, как у щенка, потерявшего след. Перевертыш смотрел на зажатую в кулаке шапку пристально, не мигая, будто завороженный. А потом он поднял голову к небу и завыл.

Полный боли звук ударил по ушам, заставив меня попятиться и прикрыть их руками. Перевертыш начал царапать себе грудь, бока, загривок. Морда кривилась от боли и злобы к самому себе.

– Назад, – бросил Морозов коротко. – Сейчас он сорвётся.

Но я не двинулся. Перевертыш кинул на меня взгляд, и в нём уже не было хищника. Только потерянное существо. Слёзы текли по морде, капая в мох. Он завыл снова. Передо мной уже был не хищник, а сломанный человек, который никак не хотел окончательно уходить в зверя. Который отчаянно хотел вернуться. И в этот момент я точно понял, что не могу убивать кого‑то, у кого есть душа.

Вой оборвался, как лопнувшая струна. Перевёртыш тяжело опустил голову, коротко и судорожно задышал. Словно всё, что было человеком, в нём выгорело. А затем перевертыш поднял голову и снова оскалился.

И в этот момент из леса показалось несколько силуэтов. Высокие, коротко стриженные, в камуфляже. В руках гости сжимали короткие топорики, и судя по серьезному виду, гости были готовы пустить оружие в ход в любой момент. И только один из пришлых был с пустыми руками. Иволгин.

Он вышел вперед, широко развёл руки в стороны. А затем резко хлопнул в ладоши. И этот звук словно волнами разошелся по округе. По воздуху пошли круги, как от брошенного в воду камня, заставив птицах в кронах деревьев разом замолкнуть. И в ту же секунду земля под перевёртышем провалилась. Просто ушла вниз, будто перевертыш наступил на скрытую ловушку.

Двое оборотней, который бились в сетях, зарычали и попытались вырваться с утроенной силой. Но Иволгин повел ладонями, и каждого из перевертышей окружили молодые деревья, образовав подобие клеток.

Леший шагнул ближе, позволяя себя рассмотреть. В его руках не было оружия. Но оно и не было нужно. Леший без труда мог справиться с противником и голыми руками. Потому что был в своей стихии.

Он направился в мою сторону, подхватив что‑то с земли. Подошёл ближе и поднял руку, в которой оказалась изогнутая коряга, напоминающая лопату. Странный предмет, который создала сама природа. Иволгин кинул ее мне под ноги.

– Закопайте, – сказал он негромко. – Если уж начали убивать.

Это прозвучало резко, почти как приказ. Дружинники напряглись, не зная, как реагировать на происходящее.

– Не надо мучать это существо, – добавил Иволгин. – Он никогда не перестанет быть зверем. Ни завтра. Ни через год. Ни после молитв и отваров. Вы можете попытаться вытравить зверя из него, но у вас ничего не выйдет. Он уже стал другим.

Я стоял не двигаясь. Иволгин тоже не торопился. Смотрел прямо на меня не моргая. Но мы уже играли с ним в эту игру. И на этот раз он тоже не сумел выдержать мой взгляд. На мгновенье прикрыл веки, а потом заговорил:

– Я его нашёл после того, как вы наведались в гости. Его ранил старый дикий перевертыш, который от голода пришел на лесопилку. Мои не уследили и не увели дикого до того, как случилась беда. Этот парень, – он кивнул на яму, – оказался слишком крепким и не умер. Сумел пережить ранение и даже дать отпор своему обидчику. Странно, что он, будучи еще человеком, смог убить зверя, который решил его сожрать.

Я кивнул, давая понять, что слышу и принимаю его пояснения. Леший продолжил:

– Когда мы его нашли, парень уже бился в лихорадке, горел и бредил. И едва не умер. Мы привели его к болоту, где он смог бы пережить линьку вдали от людей.

Я посмотрел на яму, где перевертыш хрипел и рычал.

– Я закрыл эту часть леса от случайных людей. Чтобы никто не мешал и не стал жертвой молодого перевертыша. Он должен был оставаться тут, пока сам не поймёт, кем стал.

– Понятно, – ответил я.

– Эти, – он махнул подбородком на более взрослых перевертышей, – приняли его. Как щенка. Кинули ему мяса, чтобы не сдох. Повели на охоту, чтобы обучить загонять оленя. В этом нет доброты. Они дикие и понимают, что стаей выживать легче. Вот и приняли щенка в свои ряды.

Воевода покачал головой, но ничего не сказал. Иволгин вздохнул и добавил:

– Никто не мог пройти в лес. Но князь сумел преодолеть мой запрет. И провел свою дружину. Этого я никак не мог ожидать. Не думал я, что приезжий регент из столицы сам пойдет в лес.

– Я пришел, – ответил я негромко, но меня услышали все. – Потому что это мой край. И я тут не просто для красоты.

– Так ты пришел, чтобы убить того, кто воет? Или спасти?– спросил Иволгин, скрестив руки на груди. – Так не делай вид, что не видишь, кто он теперь. Или спаси, или закопай. Но не тяни. Решать надо сейчас.

Я не знал, что сказать. Лопата лежала у ног. Земля возле ямы медленно оседала, края осыпались.

Морозов не шевелился. Он слышал каждое слово, но не вмешивался. Это был мой выбор. Иволгин говорил со мной. И только со мной.

– Так что, княже? – леший усмехнулся. – Или лопату никогда в руках не держал? Так попроси дружину помочь. Они не откажутся.

Я не поднял лопату. Вместо этого бросил на землю клинок, а в другой ладони крепче сжал в руке красную шапку. Она была чуть влажной от моей ладони. Я просто обошёл лопату и встал напротив Иволгина.

– Я пришёл не ломать, – сказал я. – И не убивать. Мы пришли потому, что слышали вой. Он ведь не просто так выл. Перевертыш звал. И я пришел. Я видел его глаза. Знаю, что у него есть шанс возвращаться в человека.

– Может и так, – пожал плечами леший. – Не все перевертыши могут оборачиваться. Многие остаются дикими.

– Его еще можно спасти.

В уголках губ Иволгина дрогнула усмешка.

– Спасти? – произнёс он, будто пробуя это слово на вкус. – От чего? Ты считаешь, что перевертыш не достоин жизни? Что его надо спасать от его новой сути? А если он станет диким, то надо убить?

– А ты сохранил ему жизнь, потому что он уже не человек? – парировал я.

Леший молча смерил меня тяжелым взглядом. Кожа натянулась на костях его черепа, глаза сделались больше и глубже.

– Ты считаешь меня чудовищем. Думаешь, что я убил бы раненного, будь он простым человечишкой… Что я сделал бы это без причин…

Все мои инстинкты кричали о том, что надо прямо сейчас развернуться и уйти. Не продолжать этот опасный разговор. Но я сделал ещё шаг навстречу Иволгину, почти вплотную встав к лешему. Между нами подрагивал воздух, словно от жара. Было ясно, что леший здесь сильнее меня. Старше, чем кажется. За него стоял весь лес. Корни под землёй слушали его. Ветви замирали, когда он говорил. Но в яме был человек. Пусть и частично. Пусть даже вторая его часть была дикой. Он был Северским. А в этом крае главный был я.

– Но ты его оставил, – сказал я. – Не добил. Не стёр с лица земли. Я не знаю, почему ты оставил его в живых. Но знаю, что ты не дал ему уйти к людям. Он мог бы по старой памяти прийти на свою прежнюю работу, или же в свой дом. И он убил бы там всех – друзей, семью.

Если бы я стоял чуть дальше, то наверняка не увидел бы, как его зрачки расширились при упоминании семьи. На короткое мгновенье маска на лице лешего дрогнула, и я увидел что‑то похожее на старую боль.

– Ты дал ему шанс выжить, – продолжил я. – Если он останется диким, то пусть так и будет. Но если есть хоть один шанс, что он сможет вернуться в человека – то я хочу… Нет, я прошу помочь ему с этим.

– Просишь? – удивленно спросил Иволгин. – Меня?

– Да, – подтвердил я. – Помоги продержать его в яме. Позволь нам его кормить, пока не станет ясно дикий он или нет.

Иволгин медленно выдохнул. Затем его лицо скривилось, словно ему стало дурно. Мне вдруг подумалось, что он делает это нарочно, чтобы никто не подозревал, что Иволгин способен на хорошие поступки.

– И если он станет диким, ты убьешь его? – равнодушно осведомился Иволгин.

– Я не хочу его смерти. Пусть живет тем, кем ему суждено – человеком со зверем внутри, или зверем без человека в сердце. Мне важно, чтобы у него был шанс.

Леший молчал. И я повторил вопрос:

– Поможешь?

– Будешь должен, – сказал он. – Мне.

Я кивнул.

Но прежде, чем между нами свершилась сделка, я поднял глаза и уточнил:

– Должен как человек. Не как князь.

Иволгин замолчал. На его лице ничего не дрогнуло, но в глубине глаз что‑то вспыхнуло. Будто ожидал, что я выберу расплатиться по‑другому, за счет своей власти.

Он смотрел на меня долго, словно давая возможность передумать. Но затем выдохнул и, кажется, даже остался доволен.

– Так и запишем, – сказал он наконец. – Но только мы сами будем его кормить. Не надо нам тут человечьего присутствия. Дружинники твои здесь натопчут. Еще и привлекут внимание кого не следует. Тут ведь не только перевертыши обитают. Не хочу еще и за твоими людьми присматривать. Слишком много мороки.

– Хорошо, – кивнул я.

– Когда все станет ясно, то приведем получеловека к лесопилке. Или оставим знак, что он никогда не вернется к людям.

– Какой? – уточнил я.

– Ты поймешь, князь.

С этими словами он повернулся к лесу и направился прочь, давая понять, что разговор окончен.

Я вынул из кармана два печенья, которые взял из дома, когда уходил, вложил их в шапку и бросил ее в яму. Там все замерло, только раздавалось надсадное дыхание.