Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 122 (всего у книги 158 страниц)

Глава 3
Посиделки

Дом Инги был старым, но ухоженным. За невысоким забором виднелся сад с аккуратно разбитыми, красивыми клумбами. А вдоль дорожки росли кустики мяты, мелиссы и ещё каких‑то растений, названия которых я не знал, но готов был поверить, что каждое из них имеет свое значение у старшего народа.

Роман Победович тяжело вздохнул и открыл калитку, предлагая нам войти. Я кивнул, сделал шаг и невольно замер, не решаясь пересечь границу сада. В голове тут же нарисовалась картина, как строгая и прямая Анна Павловна, сидит за столом, и мягким голосом выясняет у бедной Инги ее родословную до пятого колена, состояние здоровья, возможность родить семье наследников, и отношение к переезду в столицу. А Инга вяло отвечает гостье, мысленно прикидывая, как можно бежать из собственного дома, не потеряв при этом достоинства и сохранив лицо.

Картина вышла настолько правдоподобной, что мне стало неловко за всех участников сего представления. Особенно за Романа, который, судя по выражению лица, видел ту же самую картину, только куда подробнее и страшнее.

– Надеюсь, мы не опоздали, – пробормотал я.

– Спасти девушку от матушки можно было только до начала разговора, – мрачно сообщил Роман.

– Не драматизируйте, – сказал Морозов. – Пока криков не слышно.

– Это ещё хуже, – вздохнул Губов. – Значит, матушка действует вежливо. Пока. Потом она перейдет в активную фазу.

Я хотел ответить, но в этот момент за домом послышался женский смех, который был таким живым и теплым, что мы, не сговариваясь, замолчали. Потому что смех принадлежал Губовой.

– А вот это странно, – пробормотал Роман Победович. – Очень странно.

Я взглянул на него и заметил, что на его лице отразилась такая искренняя тревога, будто смех матери был для него куда более тревожным признаком, чем её гнев. Видимо, к недовольству матушки парень привык. Его можно было пережить, перетерпеть или пересидеть, спрятавшись в укромном месте. А вот счастливая и явно довольная Анна Павловна была даже для него областью неизведанного.

Мы быстрым шагом направились по дорожке, обходя дом. Вышли на задний двор, в центре которого высилась увитая плющом беседка. В ней уже был накрыт стол, на котором расположились заварочный чайник, чашки, пиала с мёдом, блюдце с нарезанными тонкими ломтиками лимона, и тарелка с какой‑то румяной выпечкой. А за столом сидело семейство Губовых и Инга. Отец Романа держал чашку обеими руками и выглядел удивительно умиротворённым. Мужчина, казалось, даже глаза прикрыл от удовольствия. Анна Павловна же сидела напротив Инги и смотрела на девушку с таким выражением, что я даже не сразу поверил глазам.

Губова смотрела на хозяйку дома с восторгом. Не с оценивающей строгостью или осторожным подозрением. И уж тем более не с тем самым выражением столичной дамы, которая вежливо ищет изъян в собеседнице. А именно со сдержанным восторгом. Глаза Анны Павловны светились, губы чуть смягчились, а вся поза утратила привычную военную собранность. Женщина всё ещё держалась прямо, но в этом спокойствии появилась редкая мягкость.

Инга же сидела, чуть склонив голову. На девушке было простое светлое платье и вязаная кофта, рукава которой она закатала до локтя. Волосы были убраны в свободну косу, и несколько прядей выбились у висков, делая её лицо живее и мягче. На столе перед хозяйкой дома стояла чашка. Девушка вовсе не выглядела испуганной или загнанной. Наоборот, на ее губах была теплая улыбка. Анна Павловна же слушала Ингу с искренним интересом. Даже чуть подалась вперёд, положив ладонь на край стола.

Роман Победович остановился так резко, что пакет с пирожками едва не выскользнул у него из рук.

– Что… что здесь происходит? – удивленно глядя на нас, прошептал он.

– Кажется, знакомство прошло как надо, – подсказал я. – А ваша избранница приглянулась матушке.

Губов резко вздрогнул и поспешно замотал головой:

– Так не бывает. Да и вообще…

Он замялся, словно подбирая слова, а затем вздохнул и продолжил:

– Я впервые вижу свою матушку такой… Обычно она относится к окружающим со снисхождением, и это при самом хорошем случае. Если человек ей очень уж симпатичен. А здесь… Здесь явно что‑то не то.

– Похоже, Анна Павловна попала под чары Инги, – едва слышно пробормотал я, глядя на открывшуюся перед глазами картину.

– Не думаю, что это чары, – так же тихо ответил воевода, который слышал мои слова. – Мы бы тоже их почуяли. А здесь… простой разговор.

В тоне Морозова послышалось удивление, которое воевода даже не пытался скрывать.

– О чем вы? – не понял Губов.

– О том, что все бывает впервые, – уже громче произнес Морозов. – В том числе и то, что ваша избранница и ваша матушка нашли общий язык.

– То есть всё будет хорошо? – робко уточнил директор заповедника.

– Если только вы сами это не испортите, – ответил воевода.

Роман Победович сразу выпрямился, шагнул в сторону беседки, и под подошвой его ботинка хрустнула сухая веточка. В тишине сада этот звук прозвучал как звон колокола. И разговор в беседке сразу стих.

Анна Павловна повернула голову первой. Увидев сына, она чуть приподняла бровь. Восторг с её лица никуда не исчез, но поверх него легла знакомая материнская строгость.

– Роман, – произнесла она. – Где ты был так долго? И где пирожки к чаю?

Победович замер на дорожке. Лицо его приобрело выражение человека, которого только что вернули из мира фантазий и грез, где все хорошо, а мать добра к сыну, в суровую действительность.

– Пирожки здесь, матушка, – поспешно сказал он и демонстрируя пакет. – Я задержался, потому что на обратной дороге встретил Николая Арсентьевича и Владимира Васильевича…

– Нам нужно было сделать одно очень важное дело в фонде. ‑пришел я на помощь. – А Роман Победович, как директор Северского заповедника, вызвался нам помочь, ведь так?

Я перевел взгляд на Губова, который непонимающе смотрел на меня.

– Так? – повторил я уже с нажимом.

Роман Победович вздрогнул и кивнул:

– Да, – пробормотал он. – Срочная работа.

Анна Павловна перевела на меня взгляд, в котором читалось и понимание, и благодарность за попытку прикрыть сына, и в то же время лёгкое предупреждение, что она всё равно прекрасно видит истинное положение дел.

– Ну, работа – это святое, – ответила она. – Присоединяйтесь к нашим посиделкам. Инга Сергеевна заваривает превосходный чай.

Она кивнула на хозяйку дома, и Инга улыбнулась.

– В Северске отвар часто помогает найти общий язык.

– Святая правда, – согласилась Губова. И от этой фразы Роман Победович приоткрыл рот и едва не выронил злополучный пакет с уже остывшей выпечкой.

Мы направились к беседке по дорожке, выложенной плоскими камнями, между которыми пробивалась трава.

Роман первым шагнул под свод. Подошёл к столу и осторожно положил гостинец рядом с чайником.

– Один, кажется, украла кошка, – глядя на мать, с виноватым видом сообщил директор заповедника.

– Рыжая? – с улыбкой уточнила Инга.

– Она, – растерянно пробормотал Губов.

– Аглая, – вздохнула девушка.

Отец Романа едва заметно усмехнулся и сделал глоток чая.

– Садитесь, мастера, – предложила хозяйка дома, указывая на свободные места. – Отвар как раз настоялся. Самое то после тяжелого, полного забот утра.

При этой фразе она лукаво прищурилась и посмотрела на меня, словно бы знала о том, что утро и правда выдалось не из легких. И я кивнул:

– Благодарю.

Мы с Морозовым заняли места за столом. Беседка оказалась удивительно уютной. Дощатый пол был чисто вымыт, у перил стояли кресла, на одном из которых лежал скомканный вязаный плед, на перекладинах по потолком сушились небольшие пучки трав, перевязанные бечёвкой. Где‑то рядом жужжала пчела, неуверенно кружась над цветами. Она то зависала над раскрытым венчиком, едва касаясь его лапками, то вдруг отлетала в сторону, будто передумав, и принималась описывать в воздухе ленивые, дрожащие круги. Чуть дальше шумел ещё влажный после дождя сад.

Инга разлила чай по чашкам и протянула их нам. Я благодарно кивнул, принимая посуду. Напиток в чашке был светло‑янтарным, с тонким зелёным оттенком. От чашки поднимался пар, пахнущий мятой, смородиновым листом, липовым цветом и чем‑то горьковатым, лесным. Я сделал глоток и неожиданно почувствовал, как вызванная советом головная боль чуть отступила.

– Хороший чай, – признал я.

– У вас болела голова, – спокойно сказала Инга.

Я поднял на неё взгляд и удивленно уточнил:

– Это так заметно?

Девушка улыбнулась, и в солнечном свете мне показалось, что клыки у нее слегка длинноваты для человека. Впрочем, я прекрасно понимал, что это только мое чутье. А сидевшая рядом Губова видит в сирене очень милую девушку, которая умеет расположить к себе и поддержать беседу.

– Считайте это чутьем, – склонив голову, лукаво ответила она.

Анна Павловна посмотрела на неё почти с восторгом.

– Инга Сергеевна обладает редким умением видеть суть, Николай Арсентьевич, – сочла нужным пояснить она. – Точно подмечать самые мелкие вещи.

Роман Победович расправил плечи так горделиво, будто это он лично научил Ингу видеть эту самую суть и подмечать все. Морозов заметил этот жест и тихо хмыкнул.

– А вы, похоже, уже составили об Инге мнение, – предположил я, глядя на женщину.

Анна Павловна взяла стоявшую на столе чашку и сделала глоток отвара:

– Пока только самое предварительное, – уклончиво ответила она, и от этих слов Роман тут же заметно напрягся.

– И какое? – осторожно уточнил он, глядя на мать.

– Что у тебя наконец‑то появился вкус, – вздохнула женщина. – Не знала, что я это скажу, но жизнь здесь и правда пошла тебе на пользу. И ты, наконец, встретил настоящую, живую девушку, которая не чета этим твоим пустым столичным избранницам, к которым ты испытывал интерес, и в которых не было ни грамма ума. И ни грамма фантазии.

Щеки Романа Победовича налились румянцем. Парень открыл было рот, но ничего не сказал. Вместо этого кивнул и сделал глоток отвара.

Инга опустила взгляд на чашку, и мне показалось, что она тоже слегка смутилась. Но держалась она достойно.

– Анна Павловна преувеличивает, – едва слышно произнесла хозяйка дома.

– Моя жена делает это очень редко, – заметил супруг Губовой.

Анна Павловна бросила на мужа короткий взгляд, и он поспешно поправился.

– То есть, почти никогда.

Морозов кашлянул в кулак. Я же сделал вид, что рассматриваю сад. На листьях яблони ещё держались капли недавнего дождя, и когда лёгкий ветер трогал ветви, они срывались вниз и падали в траву почти беззвучно. Пчела лениво кружила над цветами у края дорожки, то подлетая ближе к столу, то снова исчезая среди мяты и мелиссы. И вызванная недавними событиями тревога, начала словно бы понемногу растворяться.

– Вы разбираетесь в травах? – спросил Морозов, чтобы развить беседу. – У вас их много в саду.

– Это просто увлечение. Знаете, некоторые травы после дождя становятся мягче, – проговорила Инга, разламывая пальцами тонкий стебелёк. – Не по свойствам, а скорее по нраву. Полынь, например, лучше брать в сухую погоду. После дождя она будто обижается и от этого теряет резкость. А вот мелисса, наоборот, от влаги раскрывается, лучше передавая аромат и полезные свойства.

– У трав есть нрав? – с интересом уточнил отец Романа.

– У всего есть нрав, – спокойно ответила Инга. – У людей, домов, леса, воды. Травы ничем не хуже.

Анна Павловна слушала её с таким вниманием, что Роман Победович перестал даже пытаться скрывать изумление. Он то смотрел на Ингу, то на мать, и всякий раз на лице его появлялось выражение человека, который наблюдает редкое действо и очень боится его спугнуть.

– В столице травы обычно продают уже сухими, в аптекарских лавках, – сказала Анна Павловна. – В красивых коробочках, с печатями.

– Там от них мало что остаётся, кроме названия, – мягко ответила Инга.

Морозов сидел рядом со мной, держа чашку обеими руками, и смотрел на хозяйку дома с ленивым, но внимательным интересом. Его лицо ничего не выражало, однако я уже достаточно хорошо знал воеводу, чтобы понять: он явно увлечен беседой.

– Вот видите, Роман Победович, – произнёс Морозов, когда Инга ненадолго замолчала, разливая по чашкам свежий чай. – Вы боялись абсолютно зря.

– Возможно, самое страшное просто ещё впереди, – буркнул Губов, быстро смекнув, что воевода его подначивает.

– Роман, – укоризненно произнесла Анна Павловна, и директор заповедника сразу выпрямился.

– Я ничего, матушка. Просто рассуждаю.

– Тебе вредно рассуждать вслух, – заметила Губова. Воевода же довольно усмехнулся и откинулся на спинку кресла. Сделал глоток отвара и произнес:

– Это лучший чай, который я только пробовал.

Инга опустила взгляд и зарделась:

– Скажете тоже, – смущенно пробормотала она. – Просто травы, которые я составляю в правильной последовательности. Вот и все. Никакого секрета.

Она улыбнулась и развела руки.

Анна Павловна взяла с тарелки пирожок, аккуратно разломила его, попробовав, коротко кивнула.

– А еще, здесь на удивление вкусная выпечка. Столичным сетевым лавкам очень до нее далеко. Хотя, казалось, бы, наши заведения имеют отличительные звезды лучших кулинарных критиков.

Она едва заметно улыбнулась. Причём в этот раз улыбка была почти домашней. Я же поймал себя на том, что начинаю расслабляться. Эта веранда, чай, запах трав, влажный сад после дождя, спокойный голос Инги – всё это действительно действовало лучше лекарств. Даже недавнее заседание и таинственный доброжелатель отступили куда‑то на край сознания, словно все это было не сегодня, а когда‑то давно. Впрочем, идиллия была недолгой. И прервал ее зазвонивший в кармане телефон. Я вынул аппарат, взглянул на экран, на котором высвечивался номер Молчанова. Удивленно поднял бровь:

– Прошу прощения, – сказал я. – Нужно ответить.

Встал из‑за стола, вышел из краю веранды и принял вызов.

– У аппарата.

В динамике несколько мгновений шуршало, словно Молчанов прикрывал телефон ладонью или находился не в самом удобном месте для разговора. А затем собеседник произнес:

– Доброе утро, мастер‑князь. Поздравляю вас с удачным заседанием совета.

Я усмехнулся, абсолютно не удивившись тому, что директор фонда был уже в курсе событий.

– У вас удивительная скорость получения новостей, – заметил я, отходя чуть дальше, чтобы не мешать разговору за столом.

От беседки доносился негромкий голос Инги и звон чашек. Всё это так резко контрастировало с деловым тоном Молчанова, что я невольно поморщился. Ещё минуту назад мир был устроен странно, но правильно: чай, пирожки, Анна Павловна, неожиданно довольная Ингой. А теперь, судя по звонку, что‑то случилось. Потому что директор фонда Завета никогда не звонил просто так.

– В Северске новости расходятся быстро, – спокойно ответил Молчанов. – Тем более, когда речь идёт о проектах, к которым наш фонд будет иметь самое прямое отношение.

Я посмотрел на сад. По мокрой траве лениво прошла рыжая кошка Аглая. В зубах у неё, кажется, был кусок пирожка.

– Но вы звоните не только чтобы меня поздравить?

– Вы все правильно поняли, Николай Арсентьевич, – послышалось в динамике. – Есть разговор, который очень нежелательно вести по телефону.

Я обернулся к столу. Морозов сидел на прежнем месте, но чашку воевода уже поставил на стол. Он смотрел не на меня, а куда‑то в сторону сада, будто любуясь мокрыми ветвями. Но по его виду я заметил, что Морозов был напряжен. Скорее всего, он уже понял, что скоро нужно будет выдвигаться по делам.

– Хорошо, скоро буду, – ответил я, и собеседник завершил вызов.

Я ещё пару секунд просто стоял на месте, держа телефон в руке и глядя на потемневший экран.

Ветер прошёл по саду, зашевелил плющ на беседке, стряхивая с него дождевые капли. А где‑то в глубине двора Аглая довольно заурчала. Наверное, наслаждаясь украденным пирожком.

Глава 4
Недобрые вести

Я убрал телефон в карман и вернулся в беседку.

– Плохие новости? – спросил Морозов, как только я подошел к столу.

– Молчанов хочет встретиться с нами, – ответил я, и воевода кивнул. Одним глотком допил отвар и встал из‑за стола:

– Не будем задерживать директора фонда.

– В этот раз помощь моего сына вам не понадобится? – уточнила Анна Павловна, и в голосе женщины послышался сарказм.

Я улыбнулся и покачал головой:

– Пусть лучше проведет время с вами.

– Я провожу вас, – произнесла Инга, поднимаясь с кресла.

Роман Победович тут же поднял голову, и взгляд у него сделался тревожным.

– Я тоже могу… – начал он.

– Ты побудешь с нами, – мягко, но непреклонно прервала его Анна Павловна.

Роман замер с приоткрытым ртом. Видимо, парень хотел возразить, но решил не рисковать. Вместо этого он просто кивнул.

Морозов кашлянул в кулак, пытаясь скрыть усмешку. Я сделал вид, что поправляю рукав.

Старший Губов мягко улыбнулся и пригубил напиток. После чего посмотрел на меня и вдруг показался чуть моложе. На мгновенье его глаза полыхнули лукавством, но почти сразу же стали прежними – спокойными.

– Нам и впрямь не помешает побыть вместе, – миролюбиво заявил он. – Мы очень давно не сидели вот так – по‑семейному. Правда, дорогая?

Анна Павловна посмотрела на супруга и неожиданно открыто улыбнулась. Мне подумалось, что мало кому доводилось видеть ее такой домашней. Я вспомнил слова Романа о том, что его батюшка не так прост. И именно сейчас понял, что парень был прав. Побед положил ладонь на плечо жены и слегка его сжал.

– Я так рад, что мы здесь всей семьей, – произнес мужчина. – Пусть и приехали по не самому приятному поводу.

– Главное, что мы вместе, – тихо согласилась с ним Анна Павловна и зарделась, словно юная девица.

Роман Победович рассеянно вздохнул, взял с тарелки печенье и пробормотал:

– Вам давно надо было съездить в отпуск.

– Покой нам только снится, – отмахнулась Губова, а потом мягко отвела ото лба мужа выбившуюся прядь волос. – Но может, мы здесь немного задержимся, чтобы отдохнуть. Если князь не станет возражать против нашего общества.

– Отдыхайте, – тут же позволил я.

Инга улыбнулась уголками губ, но ничего не сказала. Быстро собрала со стола пустые чашки, переставила чайник ближе к Анне Павловне и повернулась к нам:

– Идемте.

Мы вышли из беседки. За спиной снова послышался звон чашек, негромкий голос Губова и осторожный ответ Романа. Кажется, оставаться наедине с родителями ему было все еще непросто. Но, судя по лицу Инги, она считала это полезным. Девушка, не торопясь, шла рядом со мной.

– Роман Победович хороший человек, – вдруг произнесла она и поспешно добавила. – Хоть и пытается скрыть это за маской столичного высокорожденного.

Я посмотрел на неё, и Инга продолжила:

– Только заблудший. Все пытается найти себя в этом мире. Стать полезным.

Я невольно улыбнулся и уточнил:

– А его матушка?

Инга перевела взгляд на дом. На веранде сквозь зелень плюща виднелся силуэт Губовой. Женщина сидела прямо, но уже не казалась такой неприступной, как утром.

– Она любит сына, – сказала Инга. – Просто выражает чувства так, как привыкла.

Морозов тихо фыркнул.

– Очень точное замечание

Хозяйка дома пожала плечами.

– В столице, наверное, иначе нельзя, – просто ответила она.

Я только кивнул:

– Спасибо за чай, – сказал я. – И за… всё остальное.

Инга неожиданно тепло посмотрела на меня.

– Не за что, – просто сказала она. – Возвращайтесь, если будет надобность.

Я открыл калитку и вышел на улицу. Морозов последовал за мной, но Инга задержалась по ту сторону забора, положив ладонь на деревянную створку.

– Передайте Никифору, что я могу дать ему сушёной таволги, если понадобится, – произнесла она, когда мы уже отошли от дома. Я остановился. Обернулся и удивленно уточнил:

– Вы знакомы с Никифором?

Инга чуть улыбнулась:

– Я знаю многих домовых Северска.

Морозов остановился рядом со мной и оглянулся через плечо.

– Обычно, они не любят знакомиться без необходимости, – произнес он.

Инга положила ладонь на калитку, провела пальцами по потемневшему от дождя дереву. Капли на зелёной краске блеснули в солнечном свете, и на мгновение её рука показалась почти прозрачной: тонкой, с чуть позеленевшими от трав пальцами.

– Я умею находить общий язык со многими. И подбирать гостинцы для тех, кто мне нравится.

– Никифор будет доволен, – сказал я.

– Конечно, – улыбнулась Инга. – Он же домовой.

Мы сделали несколько шагов, а затем я вдруг остановился, обернулся. Инга всё ещё стояла на том же месте, светлая на фоне зелени и старого дома. Она подняла руку в коротком прощальном жесте, а затем развернулась и направилась к дому. Зелёная калитка начала отдаляться, а вместе с ней и, мокрые кусты у забора, старый сад, в глубине которого снова мелькнула рыжая Аглая. Кажется, она несла в зубах уже что‑то новое. Я решил не задумываться, откуда у неё взялась очередная добыча.

Уют беседки быстро остался позади. Вместе с запахом травяного чая, мягким голосом Инги и на редкость хорошим настроением Анны Павловны.

Мы свернули на узкую улицу, которая тянулась между невысокими домами, утопающими в палисадниках. С крыш лениво капала дождевая вода. На одном из заборов сидели две вороны, которые с интересом наблюдали за нами черными бусинами глаз, склонив головы. Где‑то за открытым окном звякнула посуда, женский голос позвал кого‑то к трапезе. В другом дворе сердито гавкнула собака.

– Хорошая девушка, – неожиданно произнёс Морозов.

– Анна Павловна с вами согласна, – ответил я.

Воевода усмехнулся:

– Мастер Губова, похоже, уже мысленно нанимает художника, чтобы вписать ее в семейный портрет.

– Вы утрируете, – усмехнулся я.

– Я? – удивился Морозов. – Никогда не занимался такими глупостями. Я, знаете ли, приличный человек.

Он сказал это так серьёзно, что даже старушка, идущая нам навстречу с корзиной, покосилась на него с явным недоверием. Морозов, заметил это и вежливо кивнул. Старушка не ответила, только ускорила шаг. Видимо, жизненный опыт подсказывал ей, что от мужчин с таким выражением лица лучше держаться подальше. Даже если они вежливы и учтивы.

– Вы видели, как эта женщина смотрела на Ингу, мастер‑князь? – продолжил воевода, и я кивнул. – Тогда не спорьте с очевидным.

– Главное, чтобы Роман Победович пережил эту встречу, – заметил я.

– Переживёт, – уверенно ответил воевода. – Губов‑младший под защитой отца и Инги.

– Считаете, это поможет?

– Само собой, – произнес Морозов. – Она не станет мешать сыну обрести свое счастье.

Дорога обратно показалась куда короче, и вскоре мы подошли к авто. Владимир Васильевич открыл дверь и сел за руль. Я разместился на переднем сиденье. Воевода завел двигатель, и машина выехало на дорогу.

Я откинулся на спинку сиденья и смотрел в окно. С наступлением дня улицы становились оживлённее. Люди шли по своим делам, кто‑то нёс корзину, кто‑то ругался у ворот, мальчишка гнал обруч по мокрой мостовой. На углу женщина в синем платке торговалась с мясником. Чуть дальше двое рабочих тащили длинную доску. У булочной толпились детишки.

– Интересно, зачем Молчанов хочет встретиться? – задумчиво пробормотал я, ни к кому не обращаясь.

Морозов выехал с узкой улицы на более широкую дорогу, и машина едва заметно подпрыгнула на стыке мостовой, набирая ход. Колёса мягко шуршали по мокрой дороге, разбрызгивая воду из небольших луж.

– Скоро узнаем, – ответил он. Я кивнул, соглашаясь с его словами:

– Ваша правда. – пробормотал я. Откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.

* * *

– Приехали, мастер‑князь.

Голос Морозова вырвал меня из полудремы. Я открыл глаза, глядя на ставший уже знакомым фасад фонда. Вздохнул и произнес:

– Идёмте.

Открыл дверь и вышел из авто. Морозов последовал за мной.

Мы поднялись по ступеням крыльца, воевода потянул на себя тяжелую створку, посторонился, пропуская меня в холл, где нас уже ждал Молчанов. Он стоял у стойки, разговаривая с молодым человеком в тёмном сюртуке, и, судя по выражению лица парнишки, беседа была не из приятных. Молодой человек держал в руках тонкую папку, прижимая её к груди так, будто бумага была способна защитить его от расправы. Но помогало это неважно.

Молчанов говорил негромко и очень спокойно. Но именно от этого его слова, кажется, действовали сильнее любого окрика. А еще парнишка словно был… напуган?

От простой мысли, которая внезапно пришла мне в голову, я замер и едва рот не открыл от удивления. Впрочем, это быстро прошло. Потому что Молчанов, словно почуяв нас, прервал разговор. Повернулся в нашу сторону, и на его губах проступила улыбка.

– Поговорим чуть позже, – произнес он, обращаясь к собеседнику.

Тот поспешно кивнул, и я заметил на его лице нескрываемое облегчение, словно бы неизбежная казнь была отложена на какое‑то время:

– Хорошо, мастер, – торопливо произнес он и направился вглубь холла. Директор фонда же подошел к нам:

– Николай Арсентьевич, Владимир Васильевич, – начал он, поравнявшись с нами. – Благодарю, что приехали так быстро. Прошу, идемте.

Директор фонда развернулся и пошел вглубь холла. Мы направились следом за ним. И пока шли к лестнице, я поймал на себе несколько быстрых, настороженных взглядов. И это было… необычно.

– Странная у вас нынче атмосфера, мастер Молчанов, – негромко заметил я, когда мы поднимались по лестнице.

– Просто сегодня тяжелый день, – не оборачиваясь, ответил наш провожатый.

– Такое ощущение, будто к вам едет ревизор, – заметил воевода, который шел рядом со мной.

Молчанов обернулся. На его лице появилась короткая, вымученная улыбка.

– Вы очень наблюдательны, Владимир Васильевич.

– Старость, – невозмутимо ответил Морозов. – И богатый жизненный опыт.

Наш провожатый промолчал. Свернул в нужное крыло, остановился у двери своего кабинета и открыл створку, пропуская нас внутрь:

– Прошу, мастера.

– Благодарю, – ответил я и шагнул в помещение, воевода последовал за мной. Молчанов вошел последним.

Кабинет встретил нас густым полумраком. Под подоконником стоял горшок с невзрачным зелёным растением с узкими листочками на длинном стебле. Оно выглядело так, будто выжило здесь по недоразумению: Мне отчаянно захотелось полить землю водой и вынести цветок туда, где хоть иногда появляется солнце. Но тут растение шевельнулось и повернуло к нам небольшое соцветие, в центре которого мелькнули острые зубы. Я моргнул, но цветок все так же недобро скалился на нас.

– Фу, Федя, – сурово велел Молчанов и виновато пояснил, – Тут ко мне повадилась захаживать наглая мышь. Вот и попросил Федю пожить здесь немного и навести порядок.

– И помогает? – осведомился я.

Цветок возмущенно фыркнул и отвернулся к стене.

– А можно нам такого помощника на время заполучить домой? – уточнил я вполголоса.

– И вам белку не жалко? – усмехнулся Молчанов.

– Неужто… – опешил я.

– Съест, – подтвердил начальник фонда и пожал плечами. – Такие цветочки не оставляют в доме никого меньше кошки. Да и кошка не всегда может ощущать себя в безопасности.

Я уже по‑новому взглянул на растение. И на всякий случай решил не поворачиваться к нему спиной.

– Присаживайтесь, – произнес Молчанов, указывая на свободные места.

Мы с Морозовым заняли кресла напротив стола. Хозяин кабинета сел по другую сторону, сцепил пальцы и несколько мгновений молчал, глядя на нас. И отчего‑то эта затянувшаяся пауза мне совсем не понравилось.

– Я хотел бы обсудить ваших гостей, – начал директор фонда после паузы.

Я удивленно поднял бровь, не понимая, о чем речь:

– Каких гостей?

Молчанов посмотрел на меня так, будто пытался понять, действительно ли я не понимаю, или просто делаю вид. Но, видимо, удивление на моем лице было очень уж искренним.

– Семейство Губовых, – произнёс директор фонда после паузы.

– А что с ними не так? – продолжал недоумевать я. Морозов в соседнем кресле чуть заметно приподнял бровь. Видимо, его этот поворот тоже заинтересовал. – Если вы про Анну Павловну, то вряд ли она хочет навредить княжеству. Да, она мадам с положением в обществе, но…

– Скажем так… они не очень желанные гости в нашем городе, – протянул директор фонда. – И среди старшего народа по Северску уже пошел слух, что вы привечаете нежеланных здесь людей. И дело тут вовсе не в Анне Павловне.

Я несколько секунд смотрел на него, не сразу находя слова. Потому что Губовы показались мне безобидными. Отец, спокойный, усталый, будто давно привыкший пережидать бури за чашкой чая. Анна Павловна, строгая с виду, но добрая в душе. И особенно их непутевый сын. Морозов, сидевший рядом, перестал изображать ленивое спокойствие. Лицо его осталось ровным, но взгляд заметно потяжелел, словно он понял, к чему клонит Молчанов, куда быстрее меня:

– Они не совсем люди? – уточнил воевода, и Молчанов кивнул:

– Скажем так, они не просто «не совсем люди». Мастер Губов прибыл к нам. издалека. И только наш мир позволил ему принять человеческий облик.

– Насколько издалека? – мигом понял я.

Директор фонда пожал плечами:

– Это пока установить не удалось. Но то, что он прибыл в шам мир как ваш воевода – это факт.

В кабинете снова стало тихо. Было слышно, как в углу что‑то шуршит. Федя незаметно выбрался из горшка и направился в сторону звука, перебирая корнями как лапами.

– Все чудесатее и чудесатее, – пробормотал я и потер ладонями лицо. – Зато, теперь я понимаю, почему разговор не телефонный.

Морозов медленно откинулся в кресле и сухо уточнил.

– Кто он?

– Это самое интересное, – хмуро ответил Молчанов. – В своем мире он был Первым. Полубогом по меркам людей. Как Кащей, Лихо, Гарыныч… Здесь с получением человеческого облика его сила сильно ослабла, но…

Я перевел взгляд на Морозова. Воевода молчал, задумчиво потирая ладонью подбородок. И этот жест не понравился мне даже сильнее, чем слова Молчанова. Владимир Васильевич обычно находил что сказать. Но сейчас он сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на директора фонда тяжёлым, внимательным взглядом.

– Но я должен был увидеть его натуру… – пробормотал я. – Всегда при приближении к старшему народу я чувствую кто они. А тут…

Молчанов усмехнулся:

– Ваш дар может видеть только старший народ, да и то не весь, – ответил он. – Здесь же существо куда более древнее и могущественное. Ягиня уже показывала вам тех, что заточены в темницах. Поверьте, они очень умело могут держать личину человека. Даже рядом со мной.

Я вспомнил Победа, который сидел за столом в доме Инги. Это был усталый и спокойный человек, который мягко усмехался, когда Анна Павловна поправляла сына. Который казался скорее тихим супругом сильной женщины, чем полубогом из чужого мира.

– А Роман Победович? Он тоже… издалека? – уточнил я.

Молчанов покачал головой.

– Младший Губов родился здесь. В нашем мире. Почти… человеком. Но кровь… кровь у него смешанная.

– Он тоже полубог? Но почему тогда этот дар не заметили?

Молчанов покачал головой:

– Нет, по счастью, Роману Победовичу не передалась сила отца. Это, можно сказать, правило местного мира. У существ, обладающих такой силой, не может быть детей их ранга. Иначе они бы уже давно уничтожили этот мир, если бы захотели.