Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 89 (всего у книги 158 страниц)

– Вы мастер огня! – восторженно ахнул Гаврила, словно только что увидел не разведённый костёр, а восход солнца. – Я слышал, это очень сложная стихия. И не каждому покоряется.

– Есть такое, – скромно отозвался воевода, будто речь шла не о магии, а о привычке отлично жарить картошку.

– Говорят… – продолжил Гаврила, раззадорившись собственным вопросом, – что те, кто владеют огнём и пользуются им так запросто… пережигают свою энергию и не живут долго…

Он осёкся на полуслове, словно кто‑то одним движением перерезал нить его болтовни. Густо покраснел и покосился на Ладу.

Та демонстративно отвернулась, сложив руки на груди, но я ясно увидел, как уголки её губ поползли вверх. Очевидно, что она ждала, что Морозов сейчас оформит парню строгую отповедь за бестактность.

Но воевода лишь тихо усмехнулся.

– В любом деле надо знать меру, – сказал он спокойно, будто проводил урок у костра. – Когда я только учился, первое, чему меня наставник вбил в голову: силу надо тратить осторожно.

Гаврила слушал его так внимательно, как будто воевода рассказывал секрет бессмертия.

– Вначале сложно понять, каким резервом ты обладаешь, – продолжил Морозов. – И самое главное: нельзя выжигать его полностью.

Он покачал пальцем, глядя на Гаврилу поверх огня:

– Всегда надо оставлять немного. Всегда. Не выбирать досуха.

Огонь в каменном круге отразился в его глазах. Он был тёплый, живой, и при этом абсолютно подконтрольный.

Лада фыркнула.

– Вот поэтому воевода у нас жил, жив и будет жить, – проворчала она вполголоса.

– А вот поэтому, – поправил её воевода, – я могу водить вас по лесу с утра пораньше. И не только простых смертных, но и немного ленивого князя.

– Я всё слышу, – буркнул я.

– На то и расчёт, – довольно произнёс Морозов.

И костёр треснул, будто смеясь вместе с ним.

– И вы всегда так делали? – с искренним любопытством спросил Гаврила, наклоняясь вперёд так, будто боялся упустить хоть слово.

– Мне повезло с учителями, – невозмутимо ответил Морозов. – Они были суровыми и не давали спуску, несмотря на моё происхождение.

Я вскинул бровь.

– И что это значит? – спросил я между прочим, но на самом деле очень хотел знать ответ.

Воевода потер место чуть пониже спины, будто внезапно вспомнил, что память у тела иногда куда крепче, чем у головы.

– Меня секли розгами, если я не усваивал уроки, – сообщил он буднично, словно говорил о погоде. – А иногда и крапивой. Чтобы запомнить наверняка. Это помогало помнить об ошибках и не повторять одну и ту же слишком часто.

Гаврила широко распахнул глаза, будто услышал что‑то невероятное.

– Меня никогда не били… – почти шёпотом признался он. – В моей семье воспитание было мягким.

Морозов, к удивлению улыбнулся. Голос его стал спокойным, почти тёплым:

– С вашей силой иначе нельзя. Вы ведь не боевой мастер.

– Моя сила созидательная, – тихо сказал Дроздов и чуть расправил плечи. Видимо, ему самому хотелось в это верить. – Но от этого она не менее нужная.

И снова, как будто случайно, он посмотрел на Ладу. С тем самым затаенным восторгом, который обычно испытывают щенки, увидев впервые пушистую кошку.

Лада притворилась, что ничего не заметила, но я успел уловить, как ее щеки слегка покраснели. Я отвернулся к костру, чтобы скрыть улыбку.

– Может ваша сила, даже важнее, чем у кого бы то ни было, – раздался вкрадчивый голос, от которого у меня по спине пробежал холодок.

Мы все разом обернулись, словно кто‑то щёлкнул кнутом у самого уха.

На поляну вышел Иволгин собственной персоной. Не возник, а именно вышел, будто давно шёл по этой тропе и только подгадывал момент, чтобы эффектнее всего появиться. Он двигался неспешно, вразвалочку, как хозяин леса, которому ничто не может помешать.

По пути леший снял с головы кепку, лишь на мгновение позволил мне увидеть острые кончики ушей. Они чуть дрогнули, будто поймали далекий шорох, а потом мягко сгладились, став похожими на человеческие.

– Здравы будьте, – коротко отозвался Морозов.

– И вы не хворайте, – отозвался леший, склоняя голову чуть меньше, чем требовал бы человеческий этикет. Его цепкий взгляд мгновенно обвёл нашу компанию: меня, Ладу, костёр, заслонку, Гаврилу.

– Как вы услышали наш разговор? – искренне ошеломлённый спросил он.

Иволгин улыбнулся. Не добродушно, не хищно, а скорее устало.

– Ветер, – негромко произнёс он.

Лада едва заметно напряглась, но я уловил: леший её тревожил. Она качнулась в сторону Дроздова.

Иволгин склонил голову набок, разглядывая девушку, и растянул губы в улыбке, в которой не было ни капли человеческой мягкости. А затем, будто ничего не произошло, плавно вернулся к прежней теме:

– Ваша сила не просто созидает, – произнёс он, глядя прямо на Гаврилу. – Она пробуждает.

Голос у него был странный, бархатный, тянущийся, как старый мёд, но в нём слышался гул корней и холодный шёпот листвы.

– У людей сила природника ценится не так, как мощь бойца, – продолжил леший. – А как по мне… сжигать и ломать проще, чем хранить жизнь.

Гаврила смутился, покраснел до корней волос и улыбнулся.

– А мы тут заслонку добыли! – сообщил он с искренней радостью. – Из колдовского домика! Вы представляете, поговаривают, что дом этот не каждый может найти!

Лада тихо, но очень выразительно выдохнула. Морозов уткнулся взглядом в землю, будто заметил редкий цветок. Я же мысленно приложил ладонь ко лбу.

Иволгин не моргнул. Только уголок его рта чуть приподнялся и наружу показался кончик острого клыка.

– Представляю, – протянул он негромко. – Очень хорошо представляю.

Он сделал мягкий, бесшумный шаг, приближаясь к Дроздову.

– Этот дом не даётся каждому, – продолжил леший. – Он открывается лишь людям. Тем, кто знает тепло обычного очага.

Леший, еще миг назад стоявший у края поляны, лениво поигрывающий кепкой, в следующую секунду уже оказался рядом с Гаврилой. Он двигался так быстро, что никто из нас не успел вдохнуть. Даже Лада.

Хотя она рванулась вперёд рефлекторно, встав плечом рядом Дроздовым и вся подобралась, готовая врезать лешему локтем в висок, если тот дернётся не в ту сторону.

Иволгин этого не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Он присел на пятки перед заслонкой, почти по‑кошачьи, наклонив голову.

– Неужели вы её взяли, – протянул он, и голос его стал тягучим, низким, как густой мёд.

Леший провёл пальцем по металлическому краю заслонки. И я заметил, как ноготь вытянулся, превратившись в острый коготь, и на мгновение под ним мелькнула искра. Будто металл отозвался на прикосновение.

– И зачем вы решили её… добыть? – спросил леший, оборачиваясь уже ко мне.

Я пожал плечами:

– Каменный народец так пожелал. Уж не знаю, зачем она им.

– Дикари, что с них взять, – фыркнул Иволгин и на секунду улыбнулся по‑человечески. – Бесполезная вещица.

Он снова коснулся края.

– Но при этом удивительная.

– Это как? – бесхитростно спросил Гаврила.

Леший слегка повернул голову к нему:

– Колдунья даже не касалась её. Потому что эта штука ослабляла её.

– Ослабляла? – переспросил Дроздов, ошарашенно моргая.

– Колдунья отвернулась от всего человеческого, – объяснил Иволгин. – Но отказаться от заслонки, от единственного, что забрала из своего дома в людской деревни, она не смогла.

Он задержал пальцы на металле, будто что‑то вспоминая.

– У всех нас есть свои слабости, – тихо добавил он.

На этих словах леший поднял взгляд прямо на меня. Глаза его вспыхнули золотистым, почти хищным светом. И на секунду лицо лешего стало мрачным как туча перед грозой. И от его вида по спине пробежал ледяной холодок.

– Вы не возражаете, что мы забрали эту заслонку? – спросил я.

– Она мне не принадлежала. И раз далась к вам в руки, то так тому и быть, – ответил он просто и поднялся на ноги одним гибким движением.

Дорогие читатели. Не жалейте лайков, комментариев и ваших эмоций.

Мы пишем для вас с удовольствием.

За награду любого номинала дарим чибика на удачу в гостевую книгу)

Глава 3
Разговоры у костра

Гаврила, до этого увлечённый своим «трофеем», наконец уловил, что в воздухе запахло чем‑то куда серьёзнее костра. Он осторожно покосился на Ладу, которая стояла, вытянувшись в струнку: лечи напряженные, подбородок упрямо поднят, ладони чуть сжаты, а взгляд тяжёлый, почти звериный. Она не моргала, уставившись на лешего. Казалось, ещё секунда и она нападет.

Иволгин делал вид, что этого не замечает. Или действительно не замечал, что, пожалуй, было ещё тревожнее. Он изучал заслонку, как старый библиотекарь редкую книгу, и ничто вокруг не привлекало его внимания.

Морозов откашлялся, и его голос прозвучал значительно мягче, чем обычно:

– Мы должны были спросить разрешения на проход в лесу…

– Должны были, – спокойно перебил его Иволгин, даже не подняв головы.

Он недобро усмехнулся, и у костра от его усмешки будто стало холоднее.

– Но если уж говорить откровенно, – продолжил леший, постукивая пальцем по подбородку, – то я бы не стал возражать против ваших поисков. Потому что был бы уверен, что дом вам не покажется. И заслонка так и останется в его стенах.

– А если бы знали иное? Если бы поняли, что мы найдем ее и заберем? – брякнул Гаврила, как всегда, не вовремя, с тем самым наивным любопытством, которое поставило нас всех в неловкое положение.

Лада тихо пробормотала что‑то о глупых столичных гостях. А Иволгин поднял на Дроздова взгляд. Улыбка у него осталась, но стала острой, как лезвие бритвы.

– То запросил бы свою цену, – спокойно ответил он и вновь посмотрел прямо на меня.

Не просто глянул, а уставился, будто ждал, когда я, наконец, пойму то, что он не собирался произносить вслух. И в этот миг мне впервые пришло в голову, что леший ожидает чего‑то от меня. Чего‑то, что, возможно, касается не заслонки и не избушки.

Я прочистил горло, решив перевести разговор в иное русло.

– Как поживает тот парень… – я специально запнулся, бросив предупреждающий взгляд на Гаврилу. – Тот, которого мы нашли у болота? С шапкой?

Навряд ли стоило обсуждать подробности при Дроздове, который уже едва держался от тысячи новых вопросов. Но сменить тему показалось мне хорошей идеей.

– С ним всё как надо, – уклончиво ответил Иволгин.А затем, глянув на Дроздова, хитро приподнял бровь и уточнил:

– А разве ваш новый приятель не знает всех особенностей Северска?

Гаврила испуганно заморгал. Лада напряглась, будто готовилась пнуть его, если тот вздумает что‑то снова ляпнуть.

– Вы обо мне? – неуверенно переспросил Дроздов, переступив с ноги на ногу, словно земля под ним внезапно стала горячей.

Лада отреагировала, прежде чем кто‑либо успел моргнуть. Она крепко ухватила его за руку, так, будто боялась, что он ещё что‑нибудь спросит, и потащила к костру. Парень смешался, чуть покраснел, но сопротивляться не стал. Лада усадила его так, чтобы он оказался к нам спиной. Девушка принялась оттирать с его щеки пятно сажи своим платком, тихо пеняя на то, что Гаврила выглядит не особенно опрятно. Дроздов оробел настолько, что даже не стал возражать против отповеди дружинницы.

Я воспользовался моментом и шагнул к Иволгину. По мере приближения воздух будто густел, как бывает возле большого старого дерева, в тени которого прохладно даже в жаркий полдень. И понизив голос, произнес:

– Он знает не обо всём. Мы не хотим шокировать гостя.

Леший медленно скрестил руки на груди. Движение простое, но в его исполнении казалось каким‑то древним жестом, который сохранялся веками.

– Вы считаете его гостем? – негромко осведомился он, и в голосе его не было ни насмешки, ни удивления. Скорее лёгкий интерес, будто он изучал моё отношение к парню.

– А кем же ещё? – осторожно уточнил я.

Иволгин чуть приподнял подбородок, щурясь на костёр, словно пытаясь рассмотреть что‑то в языках пламени. Затем заговорил медленнее, чем прежде:

– Я видел многих, кто приезжал в наши края. Тех, кто желал остаться надолго. И тех, кто собирался проехать мимо, задержавшись всего на день‑другой.

Он обвёл взглядом поляну.

– И мне сдаётся, – продолжил леший, – что этот парень здесь надолго.

Я непроизвольно посмотрел на Гаврилу. Он сидел у костра, неловко улыбаясь Ладе, которая уже привычно ворчала на него за что‑то второстепенное. Обычный, смешной, немного растрёпанный столичный парень… которого, по словам лешего, Северск принял как своего.

– Уверены? – тихо спросил я, хотя ответ, кажется, уже знал. – Он ведь человек, – напомнил я, глядя на лешего внимательнее, чем стоило. – Неужели вам по нраву кто‑то из нашего народа?

Иволгин хмыкнул так кисло, будто откусил неспелую ягоду.

– Из всех зол надо выбирать меньшее, – отозвался он небрежно. – Я ведь понимаю, что без людей нам не обойтись.

Собеседник повёл плечом, словно отбрасывая лишние слова.

– Вы везде пролезете, – продолжил леший, глядя куда‑то сквозь стволы деревьев, будто видел там что‑то важное. – Всюду сунете свои любопытные носы, даже туда, где вам нечего делать.

Я хотел возразить, но он поднял палец, призывая меня к тишине.

– И если уж оставлять здесь кого‑то из вашей породы, – завершил леший, – то пусть это будет… такой как он.

Иволгин едва заметно кивнул в сторону Гаврилы.

Тот сидел у костра с кружкой в руках и так увлечённо рассказывал Ладе про удивительные свойства лесных трав, что у него даже уши порозовели от старания.

– Вот это растение… видите прожилки? – вдохновенно объяснял он. – Если положить лист в кипяток на десять секунд, вкус получится совсем другой, чем если оставить его в кипящей воде на минуту.

– Угу, – отозвалась Лада, которая делала вид, что слушает, но сама краем глаза отслеживала каждое наше движение. По выражению лица было видно, что если леший шагнёт слишком близко, она оставит Гаврилу с его ботанической лекцией и появится рядом с нами в одно мгновение.

Сцена выглядела почти домашней. Именно этот контраст заставлял меня поёжиться.

Я тихо спросил:

– И что же делает его меньшим злом?

Леший приподнял бровь и ответил так буднично, будто комментировал погоду:

– Он честный. Не испорчен. И, главное…

Он на секунду задумался, выбирая слово.

– Дроздов слушает. Не каждый человек умеет слушать лес. Не каждый хочет слышать. А он хочет. И это редкость.

Я перевёл взгляд на Дроздова: растрёпанного, взволнованного, искреннего до нелепости. И осознал, что Иволгин не льстит.

– Вы предложили ему поселиться в лесу, – негромко напомнил я.

– Да, иногда я бываю гостеприимным, – легко отозвался Иволгин и пожал плечами, будто речь шла о приглашении на чай, а не о переезде во владения существа, которое редко терпит рядом людей.

– К людям? – уточнил я, не скрывая недоверия.

Иволгин тут же изобразил возмущение, причём настолько убедительное, что на секунду можно было в него поверить. Он даже приподнял брови, чуть развёл руками, будто обращался к небесам:

– Николай Арсентьевич, неужели вы считаете меня таким нетерпимым к людям?

Я лишь скрестил руки и прищурился.

Он прекрасно понимал, что я не куплюсь. И что за моей вежливой улыбкой не сомнение, а твёрдое знание того, кто он есть. Слишком много я слышал о нём от Морозова. Слишком многое видел в глазах Митрича, когда речь заходила о молодом лешем.

Тем временем воевода, делая вид, что слушает Дроздова, незаметно отошёл подальше. Но его плечи были напряжены, словно он превратился в сжатую пружину, готовую распрямиться при первом неверном движении лешего.

Леший же продолжал смотреть на меня, слегка улыбаясь, но не зло, а скорее насмешливо.

– Ну же, княже, – протянул он. – Неужели вы думаете, что я предлагаю убежище каждому встречному? Может быть, я просто решил проявить доброту.

Эта фраза удивила не только меня. Она произвела впечатление на всех собравшихся на поляне. Кроме Гаврилы. Мне показалось, что Морозов даже рот приоткрыл от удивления.

– Вы? К человеку?

Он кивнул.

– Бывает, – отозвался спокойно. – Но редко.

И в этих двух словах прозвучала вся древняя логика старшего народа: если лес кого‑то выбрал, то спорить бессмысленно.

– К чему эти игры? – спросил я и тоже сложил руки на груди, почти машинально копируя позу лешего. – Мы оба знаем, что вы презираете людей. Или даже… ненавидите.

Иволгин слегка приподнял брови, будто мои слова его не задели, но развеселили.

– Если уж говорить о ненависти, – протянул он ровно, без тени смущения, – то вы, регент, сами держите при себе помощника, который всю прежнюю жизнь ненавидел таких, как я. Истреблял. И делал это безжалостно.

Его взгляд метнулся в сторону Морозова и потемнел.

Мир вокруг замер. На мгновение Иволгин перестал быть похожим на человека: лицо вытянулось, скулы заострились, под кожей проступили угловатые кости, как у хищного зверя, готового к прыжку. В глазах блеснул тусклый болотный свет, не имеющий ничего общего с человеческими эмоциями.

Это длилось меньше секунды. Но я успел увидеть достаточно, чтобы по коже пробежал холод. И чтобы во мне проснулось почти детское желание попятиться. К счастью, метаморфозу с лешим заметил только я.

Морозов, занятый наблюдением за полянкой, повернулся к нам как раз в тот момент, когда леший вновь принял привычный облик человека. Он опять казался молодым мужчиной с кривой усмешкой на губах.

– Морозов, – продолжил Иволгин уже почти весело, – прожил жизнь охотника. Он видел в нас угрозу. Только угрозу и ничего кроме. У таких, как он, выбор был прост: либо убить, либо самому не вернуться. И по‑другому он не умел.

Воевода услышал своё имя и вскинул голову. Иволгин продолжил, не меняя тона:

– Вы ошибаетесь насчёт ненависти, мастер‑регент. Людей я не люблю. Это правда. Но ненависть… это чувство слишком человеческое. Не имею привычки тратить на него силы.

Он чуть повернул голову в сторону костра, где Лада пыталась добавить к кружку какую‑то травинку. Гаврила не позволял ей этого с упрямством, которого никто от него не ждал.

– Но иногда, – добавил леший тише, – в ваших краях появляются те, ради кого стоит сделать исключение.

Мне вдруг показалось, что сейчас он говорил вовсе не о Гавриле.

– Морозов истреблял нечисть? – неверяще уточнил я.

– У него руки по локоть в крови старшего народа, – процедил Иволгин, и в голосе его не было ни осуждения, ни злобы. Только усталая, хмурая констатация факта. – Мне ли этого не знать.

Он тряхнул головой, словно избавляясь от лишних мыслей или воспоминаний, и взгляд его на миг стал тяжелее, чем ствол вековой ели.

– Но что вам мои слова, Николай Арсентьевич? – продолжил он. – Спросите воеводу обо всём сами. Узнайте о его прошло. Быть может вы начнёте понимать меня лучше.

Я прищурился:

– Вам бы хотелось, чтобы я понимал вас?

Леший на мгновение опустил голову, словно решая, стоит ли говорить дальше. Потом резко выдохну. В этом звуке послышалась какая‑то человеческая тяжесть, которой я от него никак не ожидал.

– Я совершил ошибку, – признал он глухим голосом. – Решил, что вы такой же, как и многие до вас. Что вы тут временно. Гость, которого переждёшь, и он уедет, забыв лес, живность, наши договоры и наши беды.

Леший криво усмехнулся.

– И потому решил, что вас можно не принимать в расчёт.

На секунду показалось, что эти слова даются ему труднее, чем любое заклинание. Он не отводил взгляд, но в глазах у него мелькнуло что‑то почти человеческое.

– Но я ошибался, – добавил Иволгин тихо. – И ошибка эта мне не по душе.

Я секунду помолчал, внимательно глядя на него и понимая, что передо мной сейчас не надменный хранитель леса и не хищная тень, что скользит между деревьями. А удивительное существо, которое впервые за долгое время признало: его расчёты оказались неверны.

– Редко кто может осознавать свои ошибки, – мягко сказал я, стараясь хоть немного растопить лёд между нами.

– Лешие – редкие представители старшего народа, – пробормотал он с неожиданной горечью.

В этот момент лицо его странно исказилось, словно от боли, оставив лёгкую тень в волшебных глазах.

– Я хочу научиться жить в мире, – признался он так, будто вырывал эти слова из себя. – Но это сложно, когда всю жизнь приходилось биться за будущее леса. За своё место в нём. За право не исчезнуть. Вам этого не понять, Николай Арсентьевич.

В голосе прозвучала усталость, от которой на сердце потяжелело.

– Я попробую, – внезапно пообещал я, и сам удивился тому, как уверенно прозвучали мои слова. – Ради нашей общей земли.

Леший посмотрел на меня в упор, будто видел впервые. На секунду он показался мне почти человеком, если забыть о странной золотой глубине его взгляда.

– Митрич выбрал правильную тактику, – усмехнулся Иволгин, хотя усмешка вышла натянутой, будто доставляла ему страдание. – Решил помогать вам. У него терпения больше.

– Он говорит, что всё дело в возрасте, – я пожал плечами, пытаясь разрядить обстановку хотя бы шуткой.

Иволгин тихо фыркнул. И в этот миг я понял: если между человеком и лешим и возможен мир, то начинается он именно с таких трудных и честных разговоров.

– Всё куда сложнее, – тихо произнёс Иволгин и подался ко мне ближе, словно расстояние между нами могло исказить смысл сказанного.

Я не отшатнулся, оставшись на месте с превеликим трудом. Голос лешего стал почти шёпотом, но в нем звучали годы боли.

– Митрич не потерял всю семью от людских рук. А моих близких вырезали, словно диких животных. Жестоко и безжалостно. Такое не забыть. И не простить.

Слова ударили неожиданно, как ледяная вода по вискам. Я выдохнул и попытался подобрать ответ, который не прозвучал бы оскорбительно пустым.

– Мне жаль… – начал я, но замолк, наткнувшись на острый, почти режущий взгляд диких глаз.

– Конечно, – выдохнул леший, и уголки губ его разъехались в горькой усмешке. – Конечно, – повторил он едва слышно, будто смакуя бессмысленность утешений.

Между нами повисла тишина, в которой шум ветра в кронах деревьев звучал неприлично громким. Мне нечего было сказать. И в то же время не хотелось молчать. Но внезапно Иволгин резко повернул голову в сторону чащи и застыл.

– Пора мне, – бросил он ровным, почти бытовым тоном, будто только что не делился откровением о гибели всех своих близких. – В следующий раз, если надумаете зайти в мой лес за каким‑нибудь артефактом, то попросите разрешения.

Он приподнял бровь, и в голосе мелькнула знакомая насмешка:

– А то у меня тут волки гуляют. Их приходится от вас отгонять. Мы же не хотим, чтобы князя покусали.

Я собирался ответить, но Иволгин уже отвернулся. Он направился прочь с поляны, ни с кем не прощаясь.

И в тот же миг деревья перед ним расступились, образуя узкую тропу. Когда леший скрылся между стволами, ветви сомкнулись за его спиной мягко, словно занавес.

– А он ушёл? – удивлённо протянул Гаврила, вертя головой.

– Ну не вечно же ему тут с нами беседовать, – буркнул воевода. Он нахмурился и перевёл взгляд на меня. – Всё хорошо, княже?

– Можно и так сказать, – ответил я, чувствуя, как голос чуть дрогнул. Я подошёл ближе к огню, надеясь, что тепло поможет вернуть ясность в голове.

Холод подкрался ко мне незаметно. Лада протянула мне кружку с горячим настоем.

– Благодарю, – сказал я, принимая посуду обеими руками, чтобы спрятать дрожь.

– Там зверобой продырявленный, – сообщил Гаврила с таким выражением, будто объявлял о добавлении редчайшего ингредиента.

– Ага, – кивнул я, сделав вид, что понимаю всю глубину его ботанического восторга.

Воевода подошёл ближе и понизил голос, чтобы нас никто больше не услышал:

– Он что‑то потребовал за нашу вылазку?

Вопрос был правильный и своевременный, но оттого тяжелый.

– Нет, – ответил я также тихо.

Но подумал, что лучше бы потребовал. Потому что доброта лешего не была бесплатной. Теперь мне придётся спросить у Морозова о его прошлом. О том, о чём он никогда сам не говорил. И я не был готов к такому разговору.