Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 97 (всего у книги 158 страниц)

– Проводите нас? – попросил воевода и леший кивнул:

– Отчего же не проводить? Идемте.

Он направился к краю залитой солнцем поляны. Мы последовали за ним. Аргумент шагал рядом с лешим, доверчиво подставляя лобастую голову под его ладонь.

* * *

Обратный путь мы проделали молча. Митрич шел впереди, изредка оглядываясь, чтобы убедиться, что я следую за ним. Воевода чуть оставал от меня, погруженный в свои явно невеселые мысли. Только Аргумент носился между деревьями, увлеченно что‑то выискивая.

Митрич провел нас до опушки, попрощался и шагнул за деревья. Воевода же направился к просвету между стволами.

– Владимир Васильевич, – окликнул я его.

Он остановился и обернулся:

– Да?

– Простите за прямой вопрос, но… – Я помедлил, подбирая слова. – Вы сожалеете? О том, что не удалось вернуться в свой прежний мир?

Морозов задумался. Потом медленно покачал головой:

– Нет, – просто ответил он. – Там мне больше нечего делать. Я был совсем другим человеком, Николай Арсентьевич. И становиться им опять я не хочу ни за что в жизни. А нового меня тот мир уже не примет.

Морозов на мгновение замолчал, задумчиво глядя на проступающее сквозь листву небо:

– Здесь я получил шанс стать кем‑то другим, – продолжает воевода тише. – Старый князь дал мне этот шанс. И я благодарен ему за это каждый день.

– Он был хорошим человеком? – спросил я. – Мой предшественник?

– Лучшим, кого я знал, – просто ответил Владимир Васильевич. – Справедливым. Мудрым. Добрым, но не слабым. Он понимал, что значит быть князем Северска. У него не всегда получалось как надо, но кто из нас без греха?

– Надеюсь, я стану правителем не хуже, – пробормотал я.

Морозов неожиданно улыбнулся:

– Вы уже стали, – сказал он. – Князь‑реформатор, который хочет сделать многое во благо края. Это о многом говорит. Идемте, Николай Арсентьевич. Раз уж завтрак пропустили, может быть хоть к обеду поспеем.

Я кивнул. Взглянул на небо, с удивлением понимая, что солнце уже перевалило за полдень. И мы направились к калитке.

Дружинник всё так же стоял на своём посту. Увидев нас, он выпрямился:

– Мастер‑князь, воевода, – отрапортовал он. – Всё спокойно. Никаких происшествий.

– Губов? – уточнил Морозов.

– Сидит в своей комнате. Марина Арсентьевна его проверяла. Говорит, что все нормально. Ну, в его ситуации…

Дружинник замялся, но я понял, что он имел в виду:

– Хорошо, – сказал я. – Продолжайте вести наблюдение.

Мы прошли через калитку. Довольный прогулкой Аргумент сразу же радостно, с громким лаем помчался к дому, видимо, желая выпросить у Никифора что‑нибудь особенно вкусное за то, что вывел нас из леса невридимыми. Мы же поднялись на террасу, где нас встретила Марина.

Сестра сидела в плетёном кресле с книгой в руках, но, судя по рассеянному взгляду, читала она явно невнимательно. Словно мысленно она была далеко отсюда. Увидев нас, она тут же бросила книгу на стол и вскочила:

– Наконец‑то! – воскликнула она с облегчением. – Я уже начала было думать, что с вами что‑то стряслось.

– Ну вот, – с улыбкой развел руки я. – Как и обещал, вернулся к обеду. Как Губов?

– Никифор отнес ему еду, но наш гость к ней почти не притронулся, – ответила она, закусывая нижнюю губу. Явный признак того, что девушка волновалась. – Сидит в комнате, смотри в окно. Отвечает односложно, взгляд пустой.

Она беспомощно развела руками и с тревогой в голосе продолжила.

– Кажется, его здесь нет. Словно в комнате осталась только пустая оболочка. Кукла.

– Как бы умом не повредился, – мрачно пробормотал я.

– Просто шок ещё не прошёл, – уверил Морозов, положив на мое плечо тяжелую ладонь. – После того кошмара, что он пережил в лесу, это абсолютно нормальная реакция. Наш Роман Победович увидел другой мир. И начал взрослеть, понимая, что не все строится на фамилии и титуле.

– Что жизнь куда сложнее, – пробормотал я, вспомнив слова Митрича.

Марина покачала головой, но спорить не стала. Вместо этого тихо произнесла:

– Идемте в дом.

Воевода кивнул, соглашаясь с ней, и мы шагнули в гостиную, где нас встретил Никифор. Он сидел в кресле, гладя Мурзика и что‑то тихонько приговаривал.

– Вернулись наконец‑то, – пробурчал он, едва только мы вошли в помещение. – А я уж думал, что мой обед никому не нужен….

– Нужен, нужен, – торопливо заверил его я. – Мы как раз проголодались, пока гуляли по лесу.

– И всю дорогу до дома просто мечтали о твоей еде, – добавил Морозов. – Шли и гадали, что же будет сегодня на обед.

Никифор посмотрел на нас с хитрым прищуром:

– Что будет я вам не скажу, – довольно произнес он. – Поэтому милости просим в столовую. А я быстро накрою на стол.

Глава 18
Перерождение

Несмотря на все переживания, аппетит меня не подвёл. Стоило лишь увидеть накрытый стол, тёплый свет лампы, аккуратно расставленные приборы, почувствовать аромат свежего хлеба и травяного чая, как напряжение внутри понемногу отпустило. Я действительно с воодушевлением оценил на вид каждое блюдо, надеясь отведать все предложенное.

Вера Романовна на время обеда даже отложила в сторону свой неизменный блокнот. Тот самый, который всегда лежал под рукой что было огромной редкостью. Сегодня она позволила себе роскошь просто сидеть, не делая пометок на будущее.

Марина активно расспрашивала воеводу, наклонившись к нему так, будто от его ответа зависело всё благополучие Северска.

– Как прошла прогулка? – уточняла она с беспокойством. – Не было ли опасности?

Морозов откинулся на спинку стула, взял чашку с отваром, сделал глоток и резонно заметил:

– Во владениях Дубова нам нечего опасаться.

– Значит, в лесу, где хозяйничает этот… Иволгин… – Марина нахмурилась, будто пробовала имя на вкус, – там опасно?

Она старалась говорить спокойно, но я знал её слишком давно, чтобы не увидеть тревогу: тонкие пальцы нервно крутили край салфетки, а взгляд временами скользил к окну, где за стеклом чуть поодаль покачивались кроны деревьев.

– Нет, – уверенно заявил я, чтобы не пугать сестру лишний раз. – Иволгин конечно не самый добрый представитель старшего народа, но он не станет портить отношения с человеческой властью.

Марина выдохнула медленнее, чем обычно, и плечи её чуть расслабились. Она сделала вид, что сосредоточилась на тарелке, но я заметил, как боковым зрением продолжает следить за моим лицом, проверяя, искренен ли я в своём спокойствии.

– Ну конечно, – криво усмехнулся Владимир Васильевич, как будто собирался вставить очередную ехидную ремарку. Но я бросил на него короткий, выразительный взгляд, и он тут же сменил тон, добавив куда бодрее:

– Конечно. Молодой леший далеко не дурак. Но всё же не стоит проверять, насколько хватит его доброты. И если вы надумаете прогуляться по лесу, выбирайте тропинки по правую сторону.

В его голосе послышалось то самое «лучше не рисковать», которое он обычно прятал под сухими замечаниями.

– Незачем сейчас ходить в лес, – возразил я, невольно вспомнив жутковатый вой, который все мы слышали после неосторожного высказывания Губова. Тот звук всё ещё отдавался в памяти ледяной дрожью.

Марина, делая вид, что просто поправляет салфетку на коленях, спросила почти беззаботно:

– Думаешь, мне могут навредить?

В её голосе звучала лёгкость, но я сразу понял, что вопрос задан не из праздного любопытства.

И в это мгновение мне захотелось сказать сразу всё и о старшем народе, и о тех, кто бродит по дремучему лесу, и о том, что я никогда не позволю ей оказаться там одной. Но я лишь выдохнул, подбирая слова ровно и осторожно, чтобы не нагнать лишнего страха, но и не обмануть её доверия.

– Не ходи никуда одна, – попросил я, смягчив голос, стараясь, чтобы в нём слышалась не тревога, а забота. – Мне так будет спокойнее.

Марина чуть улыбнулась уголком губ.

– Буду брать с собой Аргумента, – пообещала она.

– Он не так надёжен, как ты думаешь, – усмехнулся я, вспомнив, с какой преданностью пес ластился к лешему, будто встретил старого друга. – За сахарную косточку он может тебя легко бросить.

– Не наговаривайте на хорошую собаку, – тут же раздалось с порога столовой.

Мы все обернулись. В дверном проеме стоял домовой, на лице которого буквально пылало возмущение, до того были красными его щеки. Скрестил руки на груди и посмотрел на меня так, будто я покусился на честь всей собачьей породы.

– Аргумент не глупый, – провозгласил он с достоинством. – И то, что от него за версту несёт лешим – так это только в плюс.

– Это ещё почему хорошо, что от него несет лешим? – оживилась Марина, сразу вытянувшись вперёд, будто ждала новую историю от местного бывалого.

– Лешие не особенно жалуют собак, – важно заявил Никифор, поправляя жилетку, будто собирался вещать целой аудитории. – И то, что наш громила смог растопить сердце Митрича – хороший знак. Значит, и лесовики будут к нему добры. И гулять с ним…

Я выразительно посмотрел на домового, ясно давая понять: не стоит сейчас расписывать перед Мариной весь набор потенциальных «прелестей» лесных прогулок. Но Никифор, как водится, и бровью не повёл, продолжил с прежней беспечной уверенностью:

– … и выведет, если заплутаете. А в наших лесах заплутать – проще простого. Можно тропинку и не покидать, а через сотню шагов оказаться на той же полянке, откуда вышли.

Марина даже округлила глаза от неподдельного любопытства. Домовой же между тем говорил дальше, явно входя во вкус:

– Заплутать в трёх соснах здесь дело нехитрое. Тут самое главное – не паниковать. И не кричать, как поступают многие приезжие глупцы.

Он покачал головой, вспоминая, видимо, кого‑то очень конкретного.

Марина усмехнулась, но придвинула тарелку чуть ближе. Я же подумал о том, что Никифор, как никто, умеет рассказать правду так, чтобы она звучала почти уютно.

– Почему не надо кричать? – настороженно уточнила Марина.

– Чтобы медведя не привлечь, – просто пояснил воевода, при этом бросив на меня быстрый взгляд: мол, сам понимаешь, иногда полезно немного припугнуть.

– Медведя? – сестра заметно побледнела и вопросительно уставилась на меня, будто надеялась услышать опровержение.

– Его самого, – подтвердил Никифор, кажется, отлично понимая, какую историю сейчас стоит рассказывать. – Медведи обычно ужасно любопытные. Потому на человечий голос могут выйти из чащи.

– И тут есть медведи? – напряжённо спросила Марина, уже не притворяясь невозмутимой.

– Это Северск, – вступила в беседу Соколова, отложив вилку. – Тут не каждый медведь – просто зверь. Он вполне может оказаться перевёртышем.

Марина недоверчиво нахмурилась:

– Я читала только про волков.

– Быть может, всё дело в том, – предположила Вера Романовна, задумчиво подперев щёку, – что те, кто встречался с медведем… не пишут дневников.

Повисла короткая пауза, когда слова слишком легко превращаются в образы. Марина вновь покосилась на меня, словно пыталась определить: пугают её всерьёз или играют на нервах.

Я лишь развёл руками, стараясь выглядеть спокойнее, чем чувствовал на самом деле.

Она ничего не сказала, но я видел, что мысли у неё сейчас бродят где‑то на границе сада и тёмной кромки леса.

Мне же оставалось надеяться, что ей не придёт в голову удостовериться лично, кто там обитает – медведи, перевёртыши или что похуже. Потому что больше всякой зверины я опасался совсем иной «живности».

Стоило вспомнить о визите Платонова и холод, будто тонкая игла, пробежал по позвоночнику.

Туман перед ним двигался не как порождение природы, а как нечто, давно забывшее, что такое человеческие правила.

Если уж кого и стоило опасаться во время прогулок по Северску, то вовсе не медведей.

– В этом месте всё может оказаться не тем, чем кажется на первый взгляд, – послышался глухой голос.

Мы почти одновременно повернули головы к дверному проёму. На пороге стоял Губов.

Он выглядел так, будто за одну ночь прожил несколько не самых приятных лет. Лицо его осунулось, под глазами легли тени, а волосы, обычно тщательно уложенные, теперь торчали в разные стороны, словно он не раз проводил по ним руками, пытаясь прогнать тяжёлые мысли.

От прежнего столичного щеголя, который ещё недавно появлялся в безупречном костюме и сияющих туфлях, почти ничего не осталось.

Дорогой светлый пиджак, в котором он впервые переступил порог дома, исчез. На его месте была грубая, немного великоватая вязаная кофта из толстой серой шерсти. Эту вещь вряд ли можно было встретить в модных лавках столицы. Скорее её связали чьи‑то терпеливые руки долгими зимними вечерами. Рукава чуть сползали к ладоням, ворот сидел не совсем ровно, но кофта выглядела удивительно тёплой и по‑домашнему уютной.

Под ней виднелась простая льняная рубаха, а вместо строгих брюк – плотные тёмные штаны из грубой ткани, какие носят здесь почти все. Даже обувь изменилась: лакированные туфли уступили место тяжёлым, немного потертым ботинкам.

В этой одежде Губов казался совсем другим человеком. Не гостем из столицы, который случайно оказался в провинциальном княжестве, а тем, кого этот дом уже начал понемногу принимать в свою жизнь.

Он замер на пороге, опираясь плечом о косяк, и выглядел так, будто ещё не решил, стоит ли ему окончательно войти в эту новую, странную для него реальность Северска.

– Голубчик, ну чего вы встали? – заботливо заворковал Никифор, и от этого неожиданного тона я удивился едва ли не больше, чем если бы в гостиную сейчас заглянул медведь. – Вам надо поспать…

– Хватит уже дремы, – возразил мужчина и машинально провёл ладонями по вязаной кофте, деловито проверяя, все ли пуговицы застёгнуты. – Я достаточно провёл времени наедине с собой. Мне кажется, чем раньше я вернусь к своей жизни, тем будет лучше.

Он замялся, словно не хотел договаривать до конца, но всё же продолжил, чуть тише:

– К тому же… меня привлёк аромат хлеба. Вы готовите лучше повара в папенькином доме. А он у него из Прованса, знаете ли. Это чего‑то да значит.

– И чего значит? – насторожился домовой, прищурившись, будто проверял, не скрывается ли за похвалой тонкая столичная насмешка.

– Что вы лучший повар из всех, кого я знаю, – скромно сообщил Роман Победович.

Никифор расплылся в такой широкой улыбке, что на его морщинистом лице стало тесно от добродушия. Казалось, ещё мгновение и он действительно покраснеет от удовольствия.

– Бросьте, – отмахнулся он, хотя видно было, что слова пришлись ему по душе. Никифор поспешно отодвинул стул для гостя, как это делают в самых приличных домах. – Занимайте место за столом. Сейчас принесу вам приборы.

– Благодарю, – кивнул Губов и аккуратно сел на предложенное место.

Он устроился осторожно, будто всё ещё не до конца верил, что ему позволено просто сидеть за этим столом в тёплом доме, среди людей, которые смотрят на него не как на странного гостя из столицы, а как на человека, которому здесь действительно рады.

– Как вы себя чувствуете? – деликатно осведомился я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал спокойно, без лишнего сочувствия.

– Странно, – ответил Губов и пожал плечами, словно сам не до конца понимал, как описать своё состояние. – Знаете, я сегодня понял, что мне душно в своей одежде. Никифор предложил мне кое‑что из кладовой…

Он чуть неловко провёл ладонью по рукаву вязаной кофты, будто проверял, не слишком ли она чужая для него.

– Вам очень идёт, – уверила его Марина с такой искренностью, что даже воевода на мгновение перестал жевать.

– Бросьте, я знаю, что выгляжу простаком, – Роман Победович впервые за последние дни позволил себе нечто похожее на улыбку. Она вышла неуверенной, как будто он только учился снова пользоваться этим выражением лица. – Но в простоте есть что‑то настоящее.

Он произнёс это слово чуть медленнее, будто сам удивлялся тому, как легко оно ложится на язык.

– Вот так глядишь – и наш директор заповедника окажется в лекарне… – буркнул Морозов.

Но закончить мысль ему не дали. Он встретился взглядом с Верой Романовной и сразу умолк, словно школьник, пойманный на неуместной шутке.

– Если вы думаете, что я стал скудоумным, – с достоинством произнёс гость, выпрямляясь на стуле, – то смею вас уверить: умом я не тронулся.

Он приосанился, будто снова на мгновение вспомнил, кем привык быть.

– Я знаю, кто я есть. Вот только… – он запнулся и заметно напрягся, – теперь я понял, что в этом мире есть ещё много всякого, что не особо понятно простому человеку.

Последние слова он произнёс тихо. Не с испугом, а скорее с осторожным уважением к тому, что раньше казалось невозможным.

– Я не хотел вас оскорбить, – примирительно произнёс воевода, слегка наклонив голову. – Прошу прощения, если мои слова…

– Мне не на что обижаться, – неожиданно твёрдо сказал Роман Победович.

Он расправил плечи, словно собирался выступать перед целым залом. В глазах его появилась странная решимость.

– Вы можете считать меня кем угодно, – продолжил он ровно. – Но я буду собой.

– И что это значит? – Соколова прищурилась

– Я начну новую жизнь, – убеждённо заявил Губов. – Я стану тем, кем должен быть.

Он сделал короткую паузу, будто собираясь с духом для последнего шага.

– Я обращусь к Всевышнему и стану его верным слугой.

В комнате на мгновение повисла тишина. Такая, в которой каждый успел представить последствия этого заявления.

– Докатились… – тихо выдохнул Морозов и потер лоб, будто внезапно почувствовал приближение головной боли. – Надо спрятать вилы.

– А у нас есть факелы? – машинально уточнил я, надеясь, что до фанатичной охоты на нечисть наш новообращённый энтузиаст всё же не дойдёт.

Воевода покосился на меня с тем выражением лица, которое обычно означает: «Не подсказывайте ему новых идей».

– Я уверен, что местный Синод знает о старшем народе, – продолжил Губов, будто его уже невозможно было остановить, пока мысль не будет высказана до конца. – Мне надо встретиться с его главой. Узнать, как представители Всевышнего относятся к чудесам. Как с ними содействуют.

Он говорил серьёзно, почти торжественно, как человек, который наконец нашёл для себя направление и теперь шагал к нему без оглядки.

– Для этого не обязательно встречаться с Феоктистом… – мягко попытался возразить я.

Но Губов лишь покачал головой.

– Это всенепременно надо сделать, – твёрдо заявил он. – Мне это нужно.

Он произнёс эти слова так, словно уже стоял на пороге храма и собирался постучать в двери.

– И зачем же? – тихо спросила Марина.

Она смотрела на него внимательно, почти испытующе.

Роман на мгновение замялся. Затем выпрямился ещё сильнее и, чуть приподняв подбородок, объявил:

– Чтобы выяснить, как мне обойти данную мной в момент слабости клятву.

Он сказал это так серьёзно, будто речь шла о тяжёлой духовной дилемме, а не о юридической ловкости, к которой столичные люди прибегают чаще, чем к молитве.

В комнате снова повисла тишина. И на этот раз она была уже не настороженной, а скорее растерянной.

– Зачем? – Морозов буквально подавился словом и откашлялся так, будто случайно вдохнул слишком горячий воздух.

– Чтобы остаться в Северске, это ведь очевидно, – спокойно пояснил Губов. – Если я буду пребывать под властью сказанных мной слов, то не смогу жить здесь.

Он говорил об этом с такой серьёзностью, будто обсуждал неудачный контракт.

– А вы непременно хотите остаться здесь? – словно между прочим поинтересовался воевода, лениво откинувшись на спинку стула.

– Конечно, – Роман Победович закусил губу и вдруг показался гораздо моложе своих лет. В этом жесте было что‑то упрямое, почти мальчишеское. – Я не имею права сбежать. Потому что не прощу себе этой слабости. Вы можете считать меня слишком принципиальным…

– Никто вас таковым не считает, – успокоил его Морозов с кривой усмешкой.

Но Губов сарказма не заметил, или сделал вид, что не заметил.

– … но я не просто так здесь оказался, – продолжил он с прежней убеждённостью. – У меня есть свой путь. Я увидел его в тот день, когда встретил ежа…

– Обокрал, – напомнил воевода, и в его голосе уже слышалось явное удовольствие от происходящего. – Вы стащили у него гриб.

– … тогда я не понял всего глубинного смысла, – невозмутимо продолжил гость, не позволяя сбить себя с мысли. – Но сейчас я вижу всё отчётливо.

Он шумно втянул в легкие воздух, словно собирался выступать перед паствой.

– Я стану проповедовать старшему народу веру во Всевышнего.

Эти слова прозвучали так серьёзно, что на мгновение в столовой стало тихо.

– Надо попросить Никифора не подавать больше успокаивающего отвара. Что‑то с ним явно нечисто, – пробормотал я и почти машинально осенил себя охранным знаком.

Глава 19
Проповедник

Морозов медленно поставил чашку на стол. Движение было настолько осторожным, как будто он боялся, что любой резкий жест может разрушить хрупкую реальность, и мы все придем в себя в каком‑то абсурдном сне.

– Проповедовать, – повторил он ровным голосом, в котором тщательно скрывалось удивление. – Старшему народу веру в Всевышнего?

– Именно, – с воодушевлением ответил Губов, и глаза его загорелись тем самым фанатичным огнем, какой бывает у проповедников или сектантов. – Разве вы не понимаете? Это же мое истинное назначение! Мой путь! Всё, что со мной произошло это знак сверху! Откровение!

– Знак, – эхом отозвалась Вера Романовна, и я заметил, как ее пальцы судорожно сжали край салфетки.

– Так и есть! – Губов вскочил со стула, и вязаная кофта нелепо топорщилась на его худощавой фигуре. – Всю свою жизнь я был слеп, поддаваясь низменным страстям! Но теперь прозрел! Встреча с… с этими существами в лесу… это было испытание! Божественное испытание моей веры! Там я увидел множество заблудших душ, которые жаждут спасения.

Он начал торопливо расхаживать по столовой, размахивая руками, как будто видел перед собой толпу слушателей.

– Представьте только: леший, принявший истинную веру! – горячо начал он. – Водяной, познавший Всевышнего! Лесовики, поющие молитвы!

– Помилуй нас Всевышний, – искренне пробормотал я, чувствуя, как на лбу выступает холодная испарина.

– Вот видите! – торжественно воскликнул Губов, приняв мои слова в поддержку. – Даже вы, князь, думаете о величии этой миссии!

Марина закрыла лицо руками. Ее плечи слегка вздрагивали, и я не мог понять, плачет она или пытается сдержать истерический смех.

– Роман Победович, – начал Морозов тихим, вкрадчивым голосом, который я уже научился распознавать как предвестник бури, – вы хоть поняли, что любой из старшего народа, услышав подобное предложение…

– Возрадуется! – перебил его Губов. – Ведь любая душа жаждет спасения, даже если сама того не осознаёт!

– … разорвёт вас на кусочки размером с горошину, – невозмутимо закончил воевода. – А потом скормит эти остатки птичкам. Причём сделает это творчески и с выдумкой.

Губов на мгновение застыл, но быстро оправился:

– Мученичество – почётный путь истинно верующего! – гордо ответил он, наставительно подняв к потолку указательный палец.

– Мученичество – это когда вы страдаете за веру, – терпеливо объяснил Морозов, – а не тогда, когда вы сами лезете к лешему с проповедью, и он, вполне резонно, превращает вас в удобрение для деревьев.

– Владимир Васильевич прав, – поспешно вмешался я, чувствуя, что ситуация резко выходит из‑под контроля. – Роман Победович, возможно, стоит… отложить эту идею? Хотя бы на некоторое время?

– Промедление смерти подобно! – парировал Губов с таким жаром, что я невольно отшатнулся. – Нельзя медлить ни секунду, когда идёт речь о спасении душ! Множество душ!

– Прямо идет о спасении вашего бренного тела от превращения в лесной компост, – буркнул Морозов.

Вера Романовна деликатно кашлянула:

– Может быть, – осторожно предложила она, – начать с чего‑то… менее амбициозного? Например, попробовать проповедовать людям в городе?

– Люди уже знают о Всевышнем! – отмахнулся Губов. – Моя миссия – нести свет туда, где тьма! К тем, кто ещё не познал истинное значение!

– К тем, кто вас за это сожрёт. В прямом смысле этого слова, – мрачно уточнил воевода.

– Или хуже, – добавил я. – Обратят в свою веру.

– Меня нельзя отвратить от истинной цели… – начал было Роман Победович, но воевода его перебил:

– Это пока вы человек. А вполне может стать, что человеком вы будете только наполовину. Или совсем потеряете людской облик.

Губов замер, и впервые в его горящем взгляде мелькнуло что‑то похожее на сомнения:

– Вы… вы думаете, они настолько жестоки? – пробормотал он.

– Роман Победович, – произнёс я, глядя ему прямо в глаза, – вы же сами видели, что с вами сделали за одно неосторожное слово. Представьте себе, что будет, если вы придёте к настоящему лешму и начнёте представление ему о Всевышнем и необходимости покаяния?

Губов побледнел. Кажется, память о встрече в лесу всё ещё была достаточно свежа.

– Но… но ведь должен же быть какой‑то способ, – пробормотал он, и голос его заметно утром прежний фанатичный запал. – Какой‑то путь к их сердцам и заблудшим душам…

– Есть, – объяснил Морозов. – Называется «держаться от них подальше и не лезть со своими идеями».

– Но тогда… тогда как же моя миссия? – растерянно спросил Губов, опускаясь обратно на стул.

Воодушевление стекало с него, как вода с промокшей одежды, оставив лишь потерянного человека в чужой вязаной кофте.

– Роман Победович, – мягко произнесла Марина, впервые вступая в разговор, – возможно, ваша миссия в чём‑то другом? Не обязательно проповедовать. Можно просто… жить по вере. Быть живым примером остальным.

– Примером, – эхом повторил Губов, и в его глазах промелькнуло что‑то задумчивое.

– Именно, – поддержала я сестру. – Быть достойным человеком. Помогать другим. Это тоже служение, и следование заветам Синода и Всевысшего, разве нет?

Губов поднял на меня благодарный взгляд, и я с удивлением отметил про себя, что он действительно очень сильно изменился за эти несколько дней. От прежнего столичного щеголя, самоуверенного и напыщенного, почти ничего не осталось. Но тот человек, который был спрятан сейчас под простой вязаной кофтой и потрепанными домоткаными штанами, казался гораздо более настоящим, живым. Осталось только выбить из его головы новую блажь.

– Возможно… возможно, вы правы, – медленно согласился со мной Губов. – Кажется, я немного поторопился. И не учел всех нюансов…

– Это точно, – с видимым облегчением подтвердил Морозов

– Но я всё равно хочу встретиться с отцом Феоктистом, – упрямо добавил Губов. – Просто чтобы посоветоваться с ним.

Я переглянулся с воеводой. Тот едва заметно пожал плечами. Мол пусть говорит, если хочет.

– Хорошо, – признался я. – Я организую вам встречу. Но пообещайте: никаких походов к лешим с проповедями, хорошо?

– Обещаю, – сказал Губов, и впервые за этот разговор я увидел на его лице что‑то похожее на здравомыслие. – По крайней мере, пока не посоветуюсь с духовным наставником.

– Вот и отлично, – выдохнул Морозов.

В дверях появился Никифор с подносом, на котором дымились свежие пироги.

– Что‑то вы все такие бледные, – озабоченно заметил он, заметив повисшую в комнате напряженность. – Случилось чего?

– Всё хорошо, – поспешно заверил я. – Просто… обсуждали планы на будущее.

– Планы – это хорошо, – одобряюще произнес Никифор, собирая со стола посуду. – Главное, чтобы они были разумными. И шли исключительно во благо и на пользу.

Мы переглянулись, пытаясь скрыть улыбки. Домовой же посмотрел на Губова с явной симпатией:

– Вот вы, голубчик, выглядите уже куда лучше лучше. Цвет лица вернулся. Съешьте пирожок с капустой, он еще горячий.

– Благодарю, – тихо ответил Губов, и я заметил, как дрогнули уголки его губ в робкой улыбке.

– Так не за что, – бодро ответил домовой. – Мне только в радость заботиться о тех, кто в доме. И о гостях тоже. А теперь давайте есть, пока пироги не остыли.

Мы кивнули, соглашаясь и принялись за еду.

Трапеза проходила в относительной тишине. Время от времени, когда кто‑то начинал невинный разговор о погоде или о последних новостях, то старательно избегал щекотливых тем вроде религиозного просвещения и разницы в мировоззрении.

Губов ел молча, задумчиво, и я видел, как он периодически украдкой разглядывает всех нас, словно сомневаясь, хотим ли мы ему добра, или просто отговариваем от священной миссии. Впрочем, Роман Победович быстро успокоился, видимо, решив вернуться к этому разговору после беседы с Феоктистом.

Когда с пирогами было покончено и Никифор собрал пустую посуду, а на столе появился заварочный чайник, Губов попрощался и покинул столовую. Мы же разлили отвар по чашкам:

– Владимир Васильевич, присмотрите за ним, – попросил я. – Кажется, теперь ему нельзя ездить одному и в город.

Воевода кивнул:

– Сделаем. Феоктист наверняка вправит ему мозги.

– Очень на это надеюсь, – согласился я и сделал глоток отвара.

– Вот уж не думал, что когда‑нибудь это скажу, – устало пробормотал воевода, – но проблема с проходами между мирами кажется мне сейчас куда менее пугающей, чем Губов, который несет свет в массы.

– Согласен, – выдохнул я, устраиваясь за своим столом. – Хотя обе проблемы могут привести к катастрофе. Просто разного масштаба.

– Кто ж знал, что рассудок этого столичного помутится, – вздохнула Марина.

– Не помутился, – возразил Морозов, задумчиво покручивая чашку в руках. – Скорее наоборот, прояснился. Просто не в ту сторону, в которую нам бы хотелось.

– Что вы имеете в виду? – с интересом глядя на воеводу, уточнила Вера Романовна.

– Губов всю жизнь прожил в мире, где всё просто и понятно, – объяснил Морозов, откидываясь на спинку стула. – Столица, карьера, связь, деньги. Всё построено на расчёте. И тут он столкнулся с чем‑то абсолютно иррациональным. С развитием, которое не укладывается в его представление о мире.

– И его разум пытался это как‑то объяснить, – я понял. – Втиснуть в привычную систему координат.

– Именно, – заметил Морозов. – А система, которая у него есть для объяснений непознаваемого. Это религия. Вера во Всевышнего. Поэтому он и решил, что встреча у Калинова моста была божественным испытанием.

Марина задумчиво посмотрела в окно:

– Получается, он просто пытается пройти с пережитым ужасом? Найти ему хоть какое‑то объяснение?

– Во многом да, – объяснил воевода. – Человеческий разум устроен так, что он не терпит пустоты. Если нет разумных объяснений, мозг пытается найти их. ну, или создать.

– Но это же опасно, – заметила Вера. – Если он действительно поверил, что его миссия – нести веру старшему народу, он может натворить глупостей.

– Вряд ли он сможет натворить больше, чем уже наделал, – мрачно ответил я. – Но все‑таки нужно, чтобы отец Феоктист говорил с ним. Священник сможет сместить его религиозный пыл в более… безопасное и полезное русло.

– А если не сможет? – тихо спросила Марина.

Повисла неловкая пауза. Никто не хотел озвучивать вслух, что делать, если Губов всё‑таки попытается осуществить свою безумную миссию.

– Тогда придётся его запереть, – наконец произнёс Морозов. – Для его же безопасности. Пока не придёт в себя окончательно. Лучше запертый, чем мёртвый, Или превращённый во что‑то нечеловеческое.