Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 75 (всего у книги 158 страниц)

Глава 12
Утренние новости

Мы ещё немного посидели в тишине, глядя на горевший в камине огонь. Языки пламени плясали по поленьям, отбрасывая на стены причудливые тени, которые то вытягивались, то сжимались, словно живые существа. Наконец, Марина повернулась ко мне и произнесла:

– Знаешь, это даже… интересно. Жить в мире, где за привычной реальностью скрывается нечто большее. Где кроме людей есть еще и…

– Старший народ, – поспешно добавил я. – Признаться, я думал, что эта информация тебя напугает.

Сестра иронично подняла бровь:

– Напугает? – переспросила она. – Почему?

Я пожал плечами:

– Люди всегда с опаской относятся ко всему… неизведанному. Ну, или ты решишь, что мне пора в дом скудоумия.

Девушка рассмеялась:

– Именно так бы я и подумала, если бы не видела часть местных чудес своими глазами.

Она немного помолчала, задумчиво глядя в огонь. А затем произнесла:

– Если подумать… это объясняет многие странности, которые я заметила. Тот же Никифор, который за день успевает переделать по дому кучу дел. Или то, как идеально содержится сад, хотя я ни разу не видела садовника. А еще, мне теперь понятно, почему ты так настороженно отнёсся к предложению Платонова. Он же…

Она взглянула на меня, и я поморщился:

– Пока непонятно, кто он. Но человеческого в нем мало.

– А что ты собираешься с ним делать? – с интересом уточнила сестра.

– Ждать информации от Зубова, – ответил я. – Его ведомство взяло Платонова под наблюдение. Может, узнают что‑то полезное.

– И если он снова даст о себе знать? – продолжала любопытствовать девушка.

Я ненадолго задумался, а затем покачал головой:

– Вряд ли. Скорее, теперь он пойдет в Совет, чтобы получить еще и рычаг давления.

Сестра открыла было рот, чтобы уточнить еще что‑то, но в этот момент в гостиную вошёл Никифор. В руках домовой держал поднос, на котором стоял исходящий паром заварочный чайник, две чашки и тарелка с печеньем. Никифор подошел к столу, поставил поднос и важно произнес:

– Вечерний чай. Мята успокаивает нервы, а чабрец помогает уснуть. Ну и еще я добавил немного ромашки…

Марина благодарно улыбнулась:

– Спасибо, Никифор.

Она взяла чайник и принялась разливать отвар по кружкам. Домовой же кивнул, и на его обычно невозмутимом лице мелькнуло что‑то похожее на удовольствие от этой похвалы:

– Стараюсь. – с улыбкой ответил он и перевел взгляд на меня. – Мастер‑князь, воевода просил передать, что патрули усилены.

– Хорошо, – ответил я. – Благодарю.

Никифор кивнул, развернулся и удалился на кухню. Марина же передала мне чашку с отваром:

– Вот, держи.

– Спасибо.

Я взял чашку, сжал ее в ладонях, чувствуя как от посуды передается тепло. Сделал глоток и довольно кивнул: отвар был горячим, с привкусом мяты и чего‑то ещё, успокаивающего, располагающего ко сну.

– Знаешь, – задумчиво произнесла сестра, – теперь я понимаю, почему ты так изменился с тех пор, как приехал сюда. Словно сильно повзрослел за это время. Тяжело, наверное, вот так в одиночку попасть в по сути чужой, малознакомый мир.

– Когда узнаёшь, что мир устроен иначе, чем ты считал – то поневоле меняешься, – пожал плечами я.

– И это хорошо. Ты всегда был умным, просто иногда вел себя… беспечно. А теперь… – она сделала глоток, улыбнулась и посмотрела на меня – теперь ты настоящий князь. Тот, кто готов защищать свой край и людей. Тот, на кого можно положиться.

Её улыбка эта была тёплой, и полной гордости. И я почувствовал разливающееся по груди тепло, прогоняющее остатки тревоги. Марина всегда умела находить правильные слова в нужный момент.

– Спасибо, – просто ответил я, и голос прозвучал глуше, чем я рассчитывал.

Мы допили чай в тишине. За окном начали опускаться сумерки, в саду загорались фонари. Где‑то вдали ухнула сова. Наконец, Марина допила отвар, поставила чашку на стол, и встала с кресла:

– Пора спать. День и правда выдался долгим.

Я удивленно посмотрел на нее:

– Спать? В столице в это время ты только начинала активную жизнь.

Девушка лукаво улыбнулась:

– Может быть, я тоже решила повзрослеть и начать новую жизнь? – уточнила она.

Я усмехнулся. Боковым зрением заметив, как из‑за занавески выглянул Мурзик. Бельчонок жадно смотрел на кружку, которую Марина не перевернула. И в глазах зверька читалось явное довольство тем, что впервые за несколько дней он наконец смог поймать удачу за хвост.

– Спокойной ночи, братец, – она подошла, обняла меня. – И спасибо, что рассказал. Правда, спасибо. Это лучше, чем неизвестность.

Я обнял её в ответ, чувствуя едва уловимый аромат от ее волос:

– Всегда пожалуйста. Мы семья. А в семье не стоит хранить друг от друга секреты.

Марина вышла из гостиной. Я остался сидеть в кресле у камина, допивая чай и глядя на угасающее пламя. Поленья уже прогорели, превратившись в тлеющие, покрывающиеся золой угли.

– Николай Арсентьевич.

Голос секретаря вырвал меня из раздумий. Я обернулся. Девушка стояла в арке, ведущей из рабочего крыла, прижимая к груди блокнот. И мне начало казаться, что Вера не расстается с этой вещице ни на минуту. Заметив, что я обратил на нее внимание, девушка продолжила:

– Звонил мастер Климов. Он сказал, что договоры подписаны. работы начнутся в ближайшее время.

Я кивнул:

– Хорошо. Спасибо.

Девушка улыбнулась:

– Если что, я буду в вашем кабинете, – произнесла она, но я покачал головой:

– Пора отдыхать. Вы и так слишком много работаете. Все важные бумаги могут подождать до завтра.

Девушка замялась, собираясь было возразить, но затем просто кивнула:

– Хорошо, наверное, вы правы. Доброй ночи, Николай Арсентьевич.

– Доброй ночи, – ответил я.

Девушка пересекла гостиную, поднялась на второй этаж и исчезла в коридоре. Я же посидел в кресле еще некоторое время, затем встал, погасил лампу, погрузив комнату в мягкий полумрак, перевернул стоявшие на столе чашки и направился к себе в комнату.

Из‑за занавески, где затаился Мурзик, послышалось тихое возмущённое, полное праведного негодования стрекотание. Я невольно улыбнулся. Видимо, бельчонок остался крайне недоволен моим решением лишить его ночного пира.

– И тебе доброй ночи, маленький разбойник, – ответил я. – Не переживай, когда‑нибудь, у тебя обязательно получится застать нас врасплох и добиться своей цели.

С этими словами я поднялся на второй этаж, а в спину мне неслось полное возмущения бормотание бельчонка.

* * *

Прошедший день утомил меня так сильно, что сил моих хватило только раздеться и добраться до кровати, где я моментально провалился в глубокий сон.

Проснулся же я от настойчивых солнечных лучей, которые пробивались сквозь неплотно сомкнутые шторы, рисуя на полу золотые полосы. Несколько мгновений лежал, глядя в потолок, и прислушиваясь к далекому скрипу половиц на первом этаже. Затем вздохнул, потянулся к прикроватному столику и взял с него телефон. Часы на экране показывали семь утра. Я потер ладонями лицо, прогоняя остатки сна. За открытым окном шуршали листья под порывами легкого ветра. Где‑то в ветвях деревьев перекликались птицы, и этот живой, размеренный шум окончательно вытянул меня из полусна.

Сел на кровати, нащупал ногами прохладный пол. Поднялся, подошёл к окну и чуть отодвинул занавеску. Сад за окном был залит утренним светом. Туман, ночевавший между деревьями, уже отступал, цепляясь за кусты. На усыпанных гравием дорожках ещё ярко блестели, переливаясь в лучах солнца, крупные капли росы.

Я улыбнулся, отошел от окна и направился в ванную, где быстро привел себя в порядок. Наскоро оделся и спустился на первый этаж

Марина сидела в кресле гостиной поджав под себя ноги и листая всё ту же книгу о северской нечисти. Утренний свет падал на её лицо, высвечивая тонкие черты. На столике стояла чашка, отвар в которой уже наверняка успел остыть. Сестрица была человеком увлекающимся, и если дело ее захватывало, она могла забыть обо всем, что происходило вокруг. А судя по тому, с каким интересом девушка перелистывала страницы, книга про нечисть явно ее увлекла.

– Доброе утро, – поприветствовал я её.

Девушка оторвалась от чтения, обернулась:

– Доброе, – с улыбкой произнесла она. – Как спалось?

– Отлично, – кивнул я, садясь напротив. – А тебе?

Девушка нахмурила лоб и положила раскрытую книгу на колени:

– Тоже. Хотя снились странные сны. Про лес, оленей и какую‑то водяную женщину.

Я нахмурился, ощущая, как в животе шевельнулся холодный комок. Переспросил:

– Женщину?

– Да. С длинными рыжими волосами. Она стояла в реке и смотрела на меня. А потом, она протянула руку и позвала меня.

Марина поёжилась и обхватила себя руками, словно пытаясь отогнать дурное воспоминание.

Я покачал головой и налил себе отвар.

– Это что‑то значит? – глядя на меня, уточнила сестра.

– Здесь все что‑то да значит, – ответил я и сделал глоток отвара.

– Ты думаешь, это связано с какими‑то твоими делами?

– Возможно, – уклончиво ответил я. – Но пока просто будь осторожна. Лучше не ходи по окрестностям в одиночку. Попроси кого‑нибудь из дружинников тебя сопровождать.

– Хорошо, – заверила сестра и лукаво усмехнулась, – Не думаю, что придется просить. Знаешь, что под моим окном патрули прогуливаются чаще чем следовало.

– Сложно винить парней в том, что они мечтают увидеть такую красивую княжну, – отозвался я рассеянно.

Хлопнула входная дверь, и в гостиной послышались тяжелый, знакомые шаги.

– Доброе утро, Владимир Васильевич, – не оборачиваясь, произнес я.

– Доброе утро, мастер‑князь, – ответил он. – Марина Арсентьевна.

– Доброе утро, Владимир Васильевич, – ответили мы хором.

Воевода прошёл к столу и спокойно произнес:

– Ночь прошла спокойно. Патрульные ничего не заметили.

Он немного помолчал, а затем продолжил:

– И еще кое‑что. Вчера я направил пару человек к поместью Платонова.

– И что они говорят? – уточнил я.

– Что в поместье скорее всего никто не живет, – просто произнес воевода.

Я застыл с чашкой на полпути к губам. Отвар в посуде плеснулся, едва не пролившись мне на колени.

– Дом заброшен, – пояснил воевода. – Ставни заколочены, двери заперты. Дорожки заросли травой, в саду вымахал бурьян по пояс. Никаких следов жизни.

Марина отложила книгу в сторону и подалась вперёд. Я заметил, как девушка удивленно подняла брови:

– Но… он же приходил к нам. Совсем недавно.

Я поставил чашку на стол, чувствуя, как мысли в голове начинают складываться в дурную картину. Взглянул на воеводу и уточнил:

– А что говорят местные?

Морозов покачал головой:

– Там почти никто не живет. Дружинникам удалось найти только одного старика, который вспомнил, что Платонов‑старший почил несколько лет тому. Сын вернулся из столицы на похороны, провёл в поместье несколько недель, а потом уехал. С тех пор почти не появлялся в поместье, а если и появлялся, то редко и ненадолго. Слуг он не держит, с соседями не общается. Призрак, а не хозяин.

Я откинулся на спинку стула, переваривая информацию. В гостиной повисла тяжёлая тишина. Только тихо потрескивал огонь в камине, да где‑то на кухне позвякивала посуда. Видимо, Никифор готовил завтрак.

– О чем задумались, Николай Арсентьевич? – уточнил воевода.

– О том, что кто‑то очень могущественный начал проявлять слишком активный, нездоровый интерес к Северским землям, – задумчиво протянул я. – И мне кажется, что этот таинственный «кто‑то» куда страшнее, чем все промышленники вместе взятые.

Морозов открыл было рот, чтобы что‑то ответить, но в этот момент, в кармане моего пиджака зазвонил телефон. Я вынул аппарат, взглянул на экран, на котором высвечивался номер Зубова. Нажал на кнопку, принимая вызов:

– У аппарата.

– Доброе утро, Николай Арсентьевич, – послышался в динамике голос начальника специального отделения. – Простите, если разбудил вас.

– Не разбудили, – заверил я жандарма. – Что‑то случилось?

– Мои люди вчера следили за поместьем Платонова… – начал было Зубов, но я его перебил:

– Дайте угадаю: в доме никто не живет, а сада зарос бурьяном.

В динамике повисла пауза. А затем, жандарм осторожно уточнил:

– О чем вы, мастер‑князь? Нет там никакого бурьяна.

Я выпрямился в кресле, ощущая, как по спине пробегает холодок. Стоявший у стола Морозов, тоже напрягся, его рука инстинктивно дернулась к поясу, где обычно висело оружие.

– Что вы имеете в виду? – медленно произнес я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, а в ушах нарастает шум.

– Дом в порядке, – растерянно ответил жандарм. – Сад аккуратно подстрижен, дорожки чистые. Даже свет в окнах горел до поздней ночи.

Я почувствовал, как земля уходит из‑под ног. Медленно перевел взгляд на воеводу:

– Владимир Васильевич, ваши люди видели заброшенное поместье?

Морозов напряженно кивнул:

– Да, – пробормотал он. – Вчера днем. Они описали дом как давно необитаемый. Ставни заколочены, сад зарос… Даже фотоотчет есть. Вот, смотрите.

Воевода достал из внутреннего кармана несколько фотографий и протянул их мне. Я взял фотографии и принялся их перебирать, рассматривая снимки

На первой карточке был фасад дома. Двухэтажное каменное здание с облупившейся штукатуркой, которая местами отваливалась, обнажая потемневший от времени кирпич. Ставни на окнах были наглухо заколочены почерневшими от времени и непогоды досками. На одной из которых виднелась глубокая трещина. Крыльцо покосилось: правая сторона просела, ступени растрескались. Массивная дубовая дверь была закрыта, а в её щелях виднелась паутина.

Марина подошла ближе, заглядывая через моё плечо. Я услышал, как она тихо ахнула, отложил снимок и вглянул на вторую карточку.

На ней был запечатлен сад. Вернее, то, что от него осталось. Когда‑то аккуратно выложенные камнем дорожки почти исчезли под густым ковром сорняков. Воевода не обманул, и разросшийся на территории бурьян поднимался выше пояса взрослого человека: на фото был виден силуэт одного из дружинников для масштаба. Деревья не обрезались годами, их ветви беспорядочно переплетались, образуя непролазные заросли. Клумбы превратились в дикие джунгли из крапивы и чертополоха.

Третья фотография показывала боковую стену дома, по которой ползли толстые плети дикого винограда, почти полностью закрывающие окна второго этажа. В одном месте штукатурка обвалилась, оставив зияющую дыру размером с голову. Водосточная труба оторвалась и висела на одном креплении, раскачиваясь на ветру.

В гостиной повисла гнетущая тишина. Я ощутил, как волосы на затылке приподнялись, а в груди чаще застучало сердце.

– Мастер‑князь, – послышалось из динамика. – Вы меня слышите.

– Что? – растерянно ответил я. – Да… я вам перезвоню

С этими словами я завершил вызов. Еще раз взглянул на лежавшие на столе фотографии. А затем поднял взгляд и уточнил, глядя на воеводу:

– Как это может быть?

– Иллюзия. Очень мощная. Либо поместье меняет свой облик в зависимости от времени суток. Либо…

Он замялся, рассматривая снимки

– Либо? – поторопил его я. – Говорите уже, не томите.

– Либо показывает разным людям то, что хочет показать, – закончил тот. – Что тоже указывает на присутствие очень сильной сущности, способной управлять восприятием.

Я сжал телефон в ладони так крепко, что побелели костяшки пальцев. И в этот момент из кухни, гордо вышагивая, вышел Никифор, в свернутом набок поварском колпаке и с подносом, на котором дымилась сковорода с яичницей, стояла тарелка со свежими булочками и кувшин с молоком

– Доброе утро, мастера, – поприветствовал он нас, ставя поднос на стол. – Сегодня, я решил подать завтрак в гостиную.

Он выпрямился, посмотрел на наши лица и нахмурился:

– Что‑то случилось? – с тревогой уточнил он. – На вас всех лица нет, словно призрака увидели. Или с Мурзиком чего произошло? Вы его вчера довели так, что бедную животинку чуть удар не хватил.

Я смотрел в окно. Где‑то там скрывалось нечто древнее и опасное. Нечто, что могло менять реальность, создавать иллюзии, проникать в сны. И оно интересовалось нами.

– Проблемы случились, – не отрывая взгляда от окна, коротко ответил я. – И проблемы серьезные.

Глава 13
Разговоры за завтраком

В гостиной повисло молчание. А затем домовой насупил брови и невозмутимо заявил:

– С проблемами и после завтрака разобраться можно. На сытый желудок. Давайте за стол. Или я зря старался, выходит? Плясал у плиты с самого утра? Совсем не цените меня, старика. Не уважаете…

Он сокрушенно замотал головой. Мы обменялись короткими взглядами, и я поспешно ответил:

– Ни в коем случае не зря. Уже садимся.

– Вот и хорошо, – победным тоном заявил Никифор и поднял указательный палец. – И за завтраком никаких разговоров о делах.

Я поспешно кивнул, давая понять, что понял, и мы быстро расселись за столом и принялись за завтрак. И едва я только откусил первый кусочек, как мысли о странном соседе быстро ушли на второй план, до того вкусным вышла еда. Домовой же устроился на подоконнике, с видом старого интригана, который выбрал себе особое место «для размышлений». Перед ним стояла небольшая миска, а рядом, вольно развалившись, сидел Мурзик.

Домовой аккуратно делил выпечку и самые вкусные кусочки, разумеется, отдавал пушистому нахалу. Питомец принимал угощение с величайшей нежностью, словно получал не булочку, а знак бесконечного почитания. Он тёрся мордой о пальцы Никифора, прижимался щекой, выражая благодарность, а потом медленно брал кусочек булочки, будто проверял: «А вдруг это иллюзия?».

Я наблюдал за ними и поймал себя на мысли, что этот мелкий хвостатый манипулятор действительно любит домового. Не как источник еды и защиты, а по‑настоящему, искренне. Никифор успокаивал его, понимал, разговаривал с ним так, как не умел никто другой. И Мурзик, кажется, ценил это больше, чем хотел бы признать.

Но стоило мне задержать взгляд, как зверёк резко повернулся. Его уши чуть дрогнули, глаза сузились. Он посмотрел на меня так, будто я застал его за чем‑то личным. А потом питомец демонстративно фыркнул.

– Владимир Васильевич, – подал голос Никифор, аккуратно покачивая ногой и словно невзначай поправляя миску, – я тут узнал, что вы обещали добыть особенный чай для нашего дорогого Мурзика.

– И кто бы вам мог об этом донести? – усмехнулся Морозов, приподнимая бровь и бросая выразительный взгляд на замершего бельчонка.

Мурзик вздрогнул так резко, будто его уличили в государственной измене. Затем деловито принялся приводить в порядок кисточки на ушах, словно они срочно требовали генеральной чистки.

Домовой, уловив опасность разоблачения, тут же спрыгнул с подоконника и героически загородил собой бельчонка. Брови у него нахмурились так сурово, что любой нормальный человек тут же бы раскаялся, даже не понимая, в чём провинился.

– А что? – с показной беспечностью протянул он. – Неужто не обещали Мурзику чая заморского? Может, я чего перепутал?

Домовой сказал это с такой искренностью, что сходу сложно было понять, защищает ли он бельчонка, прикрывает его интриги или просто наслаждается моментом.

Мурзик же медленно выглянул из‑за плеча Никифора, зыркнул на Морозова снизу вверх и сделал самый невинный вид, на какой способна только безобидная белка. При этом глаза зверька хитро поблёскивали, выдавая истинного вдохновителя и переговорщика всего «чайного дела».

И мне вдруг подумалось, что вся гостиная внезапно превратилась в место тайных дипломатических переговоров.

– Никакой ошибки нет, – спокойно ответил Морозов и сунул руку во внутренний карман куртки, которую до этого заботливо повесил на спинку кресла.

Реакция Мурзика была молниеносной. Стоило только ладони воеводы исчезнуть в кармане, как бельчонок, словно лепесток пламени, вспрыгнул на плечо Никифора. При этом он судорожно перебирал лапками, будто пытался на месте прокладывать маршрут к заветной добыче. Глаза у него заблестели как две капли колодезной воды на солнце. Он смотрел на руку Морозова так, словно в ней таился ключ ко всем тайнам мироздания. Ну и один маленький мешочек с орехами.

Когда наконец на свет появился свёрток из цветастой бумаги, Мурзик выдал лёгкий писк восхищения и застыл, прижав лапки к груди. Настолько неподвижно, что казалось: ещё миг, и он начнёт читать молитву этому чайному набору.

– Это тот самый сбор, который не навредит нашему малышу? – мягко поглаживая питомца по голове, осторожно уточнил Никифор.

Домовой говорил ровно, но пальцы у него слегка дрожали, то ли от волнения, то ли потому, что Мурзик сильно вцепился ему в воротник рубахи.

Морозов едва заметно хмыкнул, но в глазах мелькнула теплая насмешка.

– Он и есть, – подтвердил Владимир Васильевич, аккуратно положив покупку на стол, словно представлял гостям редкий трофей. – Если бы не Марина Арсеньевна, мы бы его и не нашли.

– Он просто был неправильно подписан, – беспечно пояснила сестра, словно речь шла о буханке хлеба, а не о редчайшем полезном чае для страдающей белки. – Но я узнала упаковку. Папенька как‑то заказывал такой, и я запомнила рисунок на бумаге.

Она слегка улыбнулась.

– Кстати, если он придётся по душе нашему малышу, – добавила Марина, хитро глянув на Мурзика, – то я попрошу приятельницу в столице прислать побольше…

Договорить она не успела. Бельчонок метнулся к ней так стремительно, что даже воздух не успел дрогнуть. Мгновение и он уже сидел у неё на коленях: мягкий, пушистый, сияющий от счастья, как живой комочек солнечного света. Он задрал мордочку и заглянул Марине прямо в глаза. И сделал это преданно, с истинным восторгом, будто она только что пообещала ему личный ореховый рай.

Даже Никифор изумленно крякнул. Такое выражение на мордочке Мурзика он, похоже, видел нечасто.

Сестра же осторожно почесала бельчонка между ушами. За его спиной расправились восхитительные крылья, при виде которых княжна замерла. И в этот момент мне стало совершенно ясно: Марина пала жертвой беличьей манипуляции.

Затем Мурзик, преисполненный решимости охранять своё сокровище, ловко запрыгнул на стол. Двигался он медленно, почти крадучись.

Питомец приблизился к свёртку на расстояние дыхания, остановился, втянул носом воздух и зажмурился так глубоко, будто пытался распознать аромат всеми рецепторами сразу.

И тут случилось чудо: весь его мех встал дыбом. Не просто слегка приподнялся, а превратил зверька в пушистый ёршик для чистки бутылок. Из обычной упитанной белки он мгновенно превратился в объёмный пуховый шар со взглядом стража древних сокровищ.

От избытка чувств Мурзик сердито и звонко чихнул. При этом подпрыгнул на месте и тут же обхватил свёрток лапами, прикрывая его собой, словно охранял от невидимых врагов.

– Всё для тебя, – негромко пообещал Никифор. Домовой аккуратно подхватил и чай, и встревоженного пушистого стража, прижимая к груди так бережно, будто держал беспокойного младенца.

– Никто не претендует на этот сбор, – подтвердил я, стараясь звучать максимально убедительно, чтобы белка не заподозрила дворцовый переворот.

Домовой слегка покраснел от собственного порыва, поглаживая зверька по спине, и смущенно пояснил.

– Мурзик измучился от своей хворобы. Он такой же свой в этом доме, как и все остальные.

С этими словами Никифор направился в сторону кухни, унося белку и чай.

Вскоре до нас донёсся звон посуды и лёгкое журчание воды, сопровождаемый довольным фырканьем белки. Очевидно, Мурзик наблюдал, чтобы чай готовился исключительно по правилам.

– Ну, скоро мы поймём, действительно ли этот отвар поможет нашей алко… белке, – сказал Морозов, и на последнем слове голос у него автоматически понизился до заговорщического шёпота. – Если не поможет, то мне придётся не заходить в дом неделю‑другую. Этот мохнатый сумеет настроить против меня даже Никифора.

Я тихо усмехнулся. Угрозы со стороны белки звучали забавно, но, зная Мурзика, они были вполне реальны.

– Зря вы так, – возразила Марина, удобно откинувшись на спинку кресла. – Мне показалось, что домовой у нас чудесный. Такой заботливый и добрый.

Слова прозвучали так искренне и тепло, что я почти почувствовал, как где‑то на кухне Никифор заулыбался.

Но Морозов замер. Он повернул голову так резко, будто услышал, что упыри прорвались в дом.

– Домовой? – переспросил мужчина, словно на всякий случай проверял слух.

Я поспешил вмешаться, прежде чем воевода решит устроить допрос с пристрастием прямо здесь, между чайником и булочками.

– Сестра обо всём знает, – спокойно подтвердил я.

Внутри меня, правда, всё немного сжалось: я прекрасно представлял, как Морозов относится к вопросам секретности. Сейчас он мог потребовать от Марины клятву молчания, расписку, три свидетеля и подпись под Законом о неразглашении, желательно кровью.

Но Марина сидела так спокойно, словно разговор о домовых, белках и отварах был для неё не чем‑то необычным, а одной из тем светской беседы.

И я только надеялся, что воевода воспримет это спокойно. Но вместо ожидаемого допроса Морозов лишь окинул Марину внимательным, почти хищным взглядом, словно оценивая нового бойца. Потом губы его тронула кривая усмешка.

– Вам придётся держать язык за зубами, когда вернётесь в столицу, – заявил воевода с таким нажимом, что даже стены, кажется, слегка напряглись.

Марина лишь спокойно улыбнулась. Она всю жизнь провела среди столичных слухов и пересудов, и ей трудно было напугать её обязательством молчания.

Но прежде чем кто‑либо успел что‑то добавить, со стороны лестницы раздался голос:

– Можно подумать, в Петербурге поверят в сказки про нечисть.

Мы обернулись одновременно, будто по команде.

Вера шла мимо нас к кухне, держа перед собой поднос, полный пустых чашек из‑под чая. Двигалась она легко, грациозно, будто переносила что‑то бесконечно более хрупкое, чем посуда.

– Вы тоже знали? – поражённо спросил я.

Девушка остановилась, чуть повернула голову, ровно настолько, чтобы мы увидели её ироничную усмешку.

– Я здесь родилась, – спокойно напомнила Соколова и, как и воевода, едва заметно усмехнулась. – Конечно, я понимала, что здесь происходит. Но когда уехала из Северска, сумела убедить себя, что всё это мне просто мерещилось. Знаете, как бывает у детей, которые придумывают истории, в которые взрослые не верят.

Она говорила мягко, словно делилась чем‑то очень личным, но привычным.

– Но стоило немного здесь обжиться… – продолжила Вера, уже двинувшись к выходу.

Она остановилась в дверном проёме, словно на миг задумалась, стоит ли говорить дальше. Затем всё‑таки бросила через плечо не оборачиваясь:

– Я вспомнила то, о чём мама просила не думать. И теперь многое видится мне по‑другому.

С этими словами она исчезла в коридоре, растворившись в полумраке.

В гостиной повисло молчание. И я заметил, что Морозов смотрел ей вслед с таким выражением, что я бы никогда не заподозрил его в чём‑то подобном. В глазах воеводы появилось нечто вроде печали или сожаления. Мне подумалось, что в недосказанном он увидел судьбу, которую не может изменить.

Но уже через секунду воевода тряхнул головой, словно отгоняя лишние мысли, и его лицо вновь обрело привычную суровую уверенность.

Как будто ничего этого не было: ни признания Веры, ни хрупкой правды, сказанной вполголоса.

– Удивительно, что никто не знает о нечисти, – произнесла Марина, задумчиво постукивая пальцем по подлокотнику. – Она ведь не только здесь обитает, верно?

Она взглянула на воеводу с таким детским любопытством, что даже мне стало интересно, что он сейчас скажет.

Морозов откашлялся, будто готовился читать лекцию и коротко кивнул:

– Всё верно, – спокойно подтвердил он. – Нечисть живёт повсюду. Но только здесь её куда больше, чем в остальной Империи.

Марина придвинулась на самый краешек кресла: так близко, что казалось, ещё чуть‑чуть, и она свалится на ковёр от избытка ожидания.

– И почему? – спросила она, глядя на воеводу широко раскрытыми глазами.

Он слегка приподнял бровь, будто удивлялся, что ей никто раньше этого не объяснил.

– Здесь им спокойнее, – ответил он, глядя куда‑то в сторону окна, где лениво мерцал солнечный луч. – Вокруг много своих.

Марина моргнула:

– Своих?

– Старший народ, – пояснил он. – Те, кто были здесь до нас. Они ловко отводят глаза тем, кто знать о них не должен.

Он чуть качнул головой, словно прислушиваясь к чему‑то давно отзвучавшему:

– За тенью сильного легко прятаться. Люди идут, смотрят – и видят ровно то, что им позволили узреть. Остальное просто… проходит мимо.

Марина слушала, наклонившись вперёд, будто боялась пропустить хоть слово.

– Получается, – протянула она, – что люди и нечисть… давно живут рядом, просто никто этого не замечает?

Морозов медленно кивнул:

– Именно так.

Марина тихо выдохнула – смесь восхищения, лёгкого страха и искренней благодарности за то, что ей открыли маленькую дверцу в огромный, скрытый мир.

А я подумал, что сестре, пожалуй, удивительно идёт это новое восприятие Северска.

Княжество действительно умело менять людей. Иногда мягко, порой резко, но всегда по‑своему.

– Зачем? – просто, почти по‑детски спросила Марина. – Зачем им прятаться?

Морозов замялся. Он подбирал слова так, чтобы не отпугнуть собеседницу суровой правдой.

– Потому что не всякая нечисть может постоять за себя, – ответил он наконец, чуть смягчив голос. – Не все они сильные. Есть те, кого люди легко могут обидеть.

– Кому это вообще придёт в голову? – искренне удивилась сестра, распахнув глаза так широко, будто слушала невероятную сказку.

Воевода хмыкнул, но без насмешки, скорее так, как человек реагирует на чью‑то чистоту, непривычную для его мира.

– Тем, кто мечтает избавиться от болезни или старости, – пояснил он. – Или тем, кто уверен, что сердце кикиморы поможет выигрывать споры в суде.

Марина прижала пальцы ко рту, едва сдержав изумленный вздох.

Морозов вздохнул тоже и покосился на меня, будто проверял, не слишком ли прям он был:

– Простите мою откровенность, Марина Арсентьевна, – произнёс воевода уже мягче, чем когда‑либо говорил с кем бы то ни было. – Вы очень добрая, княжна. Честно скажу: мне и странно, и радостно видеть такого человека, как вы.

Она слегка смутилась, но не отвела взгляда.

– Учитывая, – продолжил он, приглаживая волосы, – что росли вы в столице, где слишком многое может испортить натуру аристократа. Там даже воздух учит считать выгоду.

Он ненадолго замолчал, собираясь с мыслями.

– Но люди бывают жестоки, – тихо добавил он. – Старший народ не просто так старается не попадаться людям на глаза.

Слова его прозвучали ровно, без излишней драматичности, но в их глубине чувствовалось что‑то старое, знакомое, прожитое.

А Марина слушала и, кажется, впервые по‑настоящему понимала, почему этот край такой, и почему его нужно беречь.

– Но они ведь сильнее, – возразила Марина и почти сразу добавила, нахмурившись, – Большая часть – так уж точно.

Морозов покачал головой, понизив голос так, будто делился тайной, которую не принято произносить даже в пустой комнате:

– Старший народ имеет одну слабость, о которой не говорят вслух. Да, живут они долго. Да, сильнее большинства человеков, быстрее, хитрее, тоньше чувствуют мир. Но при всём этом… они почти не рождаются.