Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 158 страниц)

– Свежие газеты, – просто сказал я. – Уже с утра все репортеры твердят, что вы уже всё раскопали. И даже называют суммы, которые были изъяты.

Жандарм скривился, словно проглотил целиком лимон, и всем своим видом показывая, что считает репортеров чем‑то навроде тараканов. Отбросил карандаш в сторону и с раздражением произнес:

– Ах, да. Репортеры. Эти газетчики скоро будут знать, что на завтрак я предпочитаю овсянку гречке. Хотя, они наверное уже это знают, просто такие заголовки тираж не продадут. Доказательств по делу Параскевы достаточно. Передавать дело в суд, конечно, рано, но в целом эта взяточница уже вряд ли отвертится.

Я довольно улыбнулся:

– Вот и отлично. Тогда буду ждать от вас новостей.

Протянул Зубову ладонь, и он ответил на рукопожатие.

– До встречи, – произнес я, жандарм кивнул, и я покинул кабинет.

В коридоре пахло влажной ветошью и сладковатым чаем. Дежурный поднял глаза, снова встал, но я махнул: не надо, сидите. Не хватало, чтобы люди вздрагивали от каждого моего вдоха. Толкнул дверь и вышел на крыльцо.

Воздух снаружи почему‑то показался свежее, чем пятнадцать минут назад. Жандармов в зоне для курения уже не было. Видимо, они отбыли по своим делам. Вместо них на лавке сидела большая рыжая кошка. Она щурилась на солнце и при моем появлении наклонила голову, словно рассматривая меня внимательнее. Я одернул лацканы пиджака, спустился по ступеням крыльца и вышел из арки к припаркованной у тротуара машине.

Глава 24
Новые договоренности

Я вынул телефон, набрал домашний номер. Гудки даже не успели толком разогнаться, как трубку сняли.

– Резиденция князя Медведева. Чем могу быть вам полезен? – раздался чопорный, почти театрально‑важный голос.

Я моргнул и прислушался. Это был Никифор. Но тоном он сейчас больше смахивал на дворецкого из высшего света, чем на нашего домашнего ворчуна.

– А хозяин ваш где? – решил я подыграть, с лёгкой усмешкой.

– Занят делами княжескими, как водится, – продолжил он с тем же налётом официальной торжественности. А потом уже подозрительно уточнил: – Вы по какому вопросу? Как вас представить Николаю Арсентьевичу? Он человек занятой, но я ему передам всё важное. Вы же не просто так звоните? Не просто хотите самого князя отвлечь от забот?

Я тихо хмыкнул и решил раскрыть себя:

– Мне ничего передавать не надо. Я хотел бы с Верой Романовной поговорить.

Ответа сразу не последовало, но на душе потеплело от того, что за глаза Никифор отзывался обо мне с уважением, пусть и в своей манере.

– Это вы? Сейчас позову, – хмыкнул он наконец, и я отчётливо услышал, как трубка стукнула о стол. Не сильно, а больше для порядку.

Повисла пауза и раздался тихий бубнеж. Я почти видел, как он идёт по коридору, бурчит себе под нос и, конечно, не торопится.

Спустя полминуты мне ответил секретарь.

– Да, Николай Арсентьевич, слушаю вас, – отозвалась запыхавшаяся Вера.

– Нужно назначить встречу с мастеровыми, – без лишних приветствий начал я, подходя к машине и открывая дверь. – Очень желательно – сегодня. Сумеете найти с ними контакты?

На том конце слегка зашуршала бумага, щёлкнула ручка и раздался спокойный голос моего секретаря:

– Поняла, мастер‑князь. Я как раз нашла записную книжку с номерами. Многие записи сделаны чернильной ручкой. Начала выносить контакты в ежедневник. Правда, не уверена, что они все актуальны…

– Наверняка здесь номера не меняются годами, – заметил я, усаживаясь в кресло. – Это же не столица. Тут если кто и меняет номер, то лишь после скандального развода. Сомневаюсь, что здесь такие бывают.

– Вы правы, – с готовностью согласилась собеседница. – Я сейчас же займусь этим делом.

– Приступайте, – коротко бросил я и завершил вызов.

Я открыл дверцу машины, сел на переднее сиденье. Морозов держал в руках свежую газету, которую каким‑то чудом успел где‑то раздобыть за то короткое время, что я отсутствовал. Он оторвался от чтения, аккуратно свернул листы и бросил на меня внимательный взгляд и спросил:

– Как прошла встреча?

– Зубов… услышал намёк, – протянул я. – И надеюсь, что понял его правильно. Думаю, он постарается закрыть дело Параскевы как можно быстрее.

– Ну хоть что‑то, – кивнул Морозов.

– Я сказал ему про найденного вчера перевёртыша, – произнёс я, глядя в лобовое стекло, где редкие пылинки в воздухе ловили солнечный свет. – Он пообещал позаботиться о парне, если тот вернётся в город.

Помолчал, потом добавил:

– Причём, как я понял, в любом виде. Даже если вернётся диким.

Морозов кивнул. И будто нехотя заговорил:

– Зубов… он мужик крепкий. Не гнётся от трудностей.

Воевода помолчал, прокашлялся, как человек, у которого в горле застряла не пыль, а воспоминание.

– Он давно перестал быть человеком. Я даже не помню, когда он им был. А живу я тут… долго живу, в общем.

Сказал буднично, но голос чуть охрип. Словно с этим «долго живу» ушёл куда‑то в себя – туда, где счёт идёт не на годы, а на времена.

– Так вот, – продолжил он, – Зубов Иван на себя взял порядок среди перевёртышей. Они, знаете ли… самые сложные. Не потому что они злее других, а потому что слишком близко к людям. Каждый из них когда‑то был человеком. С ними не выйдет поступать, как со зверями. Но и как с людьми – тоже нельзя.

Звучало так, будто уже не раз проговаривал это сам себе. В голосе слышалась и усталость, и горечь в равных долях.

– Некоторых надо воспитывать, – сказал воевода, не глядя на меня. – Других – наказывать. Кого‑то дрессировать, как бы жёстко это ни звучало. И всё это Иван делает сам. Без помощи синодников, без кивка от князя. Потому что если сам не сделает, то будет хуже. Всем.

– Ясно, – произнес я негромко.

– Если Власов вернётся в человеческой форме, – продолжил Морозов тише, – ему придётся учиться соседствовать со зверем внутри. Не прятать, не забивать его на самом донышке души. А жить каждый день, каждую ночь. Возвращаться после очередной линьки домой и не позволять дикости вырываться с семейными ссорами, скандалами или давними обидами. Перевертыш должен воспитывать своего зверя постоянно…

Мужчина запнулся, нахмурился. Потом хрипло продолжил:

– А если вернётся диким…

Воевода замолчал, ненадолго, а затем выдохнул:

– Иван его убьёт И сделает это сам. Без команды, без шума и без разговоров. А после отнесёт тело к краю леса. И прикопает там, где деревья смогут вырасти на могиле зверя. Ему приходится делать это со своей стаей, с теми, кто кровью схож с его собственной кровью. Не потому, что он это выбрал. Или ему нравится роль судьи и палача. А потому, что никто другой этого не сделает и никому больше подобное нельзя поручить.

В груди что‑то кольнуло.

Не страх, а тоска от мысли, что даже если Иволгин приведет к лесопилке перевертыша в теле человека, то спасение Власова будет еще очень долгим.

– Почему Митрич не любит Зубова? – спросил я.

– С чего вы это взяли? – тут же отозвался Морозов, с лёгкой подозрительностью.

– В той избе, при первой встрече, – спокойно пояснил я, – я видел, как старый леший поморщился, когда прозвучала фамилия начальника жандармерии, будто услышал что‑то неприятное.

Морозов хмыкнул, глаза его сузились, но он не сразу ответил.

– Сдаётся мне, что старику не по вкусу как Зубов поступает с дикими перевёртышами.

Я нахмурился:

– У него ведь нет выбора.

Морозов не сразу согласился. Сначала вздохнул, слегка повёл плечами, как человек, на котором давно висит что‑то тяжёлое.

– Митрич из старшего народа, – сказал он наконец. – Он не поясняет своих мотивов. Не потому что гордый, просто не считает нужным отчитываться.

Он пожал плечами, будто стряхнул разговор с себя. А потом, уже другим тоном, чуть бодрее, спросил:

– Куда теперь?

– Я хотел бы переговорить с мастеровыми, – сказал я после короткой паузы. Голос был спокойным, почти будничным, как будто речь шла о чем‑то давно решённом. – Вера должна договориться о встрече.

Морозов тихо фыркнул, словно спорить не собирался, но и одобрять тоже не торопился.

– Если ведьма чего пообещает то непременно сделает, – пробормотал он себе под нос, так, чтобы не звучало как обвинение, но и как похвала тоже.

Он развернул газету, хрустнул страницами, нашёл нужную колонку и тут же погрузился в чтение.

Я же посмотрел в окно. Мысли текли медленно, цепляясь одна за другую, как листья по воде.

– Опять что‑то придумали? – вдруг раздался голос сбоку.

Морозов не отрывался от газеты. Говорил почти лениво, как будто между строк, но я знал: он всё слышал с самого начала. И понимал, что раз я молчу, значит, мысленно уже строю планы.

– Думаю о рыбалке, – осторожно сказал я.

– Дело хорошее, – одобрил Морозов. Голос у него потеплел, будто мы перешли на близкую тему. – Могу договориться о хорошем месте, чтобы порыбачить на выходных. Место прикормленное, клевать будет так, что не соскучитесь. Одну за одной вытягивать станете. И дружина на воздухе разомнется. Может, палатки поставим, костерок… Никифор, опять‑таки, доволен будет. Он уху уважает.

Я только покачал головой и пояснил:

– Я имел в виду промышленный лов рыбы.

Морозов отвлёкся от газеты, сложил страницу пополам, повернулся ко мне, прищурился:

– Вы имеете в виду рыбные артели? Так они уже были. Приказчик, наверное, до сих пор хромает. Сеть не так закинул – водяной им всё порвал.

– Нет, – возразил я спокойно. – Я говорю про выращивание рыбы. В специальных водоёмах. Мы организуем фермы во владение княжества. С минимальными затратами. Стабильный объём и будет нам новая статья доходов.

Морозов выдохнул, чуть склонил голову, словно прикидывая. Потом пожал плечами:

– Ну… идея здравая.

Диалог прервал звонок. Телефон завибрировал в кармане, негромко, но настойчиво.

Я мельком глянул на экран – неизвестный номер. Нажал на кнопку приёма.

– У аппарата.

– Мастеровые готовы встретиться через час, – сообщила Вера Романовна, с лёгкой ноткой удовлетворения в голосе. – На Промышленной стороне, в здании гильдии.

– Прекрасно, – ответил я. – Это ваш личный номер?

– Рабочий, – тут же поправила она. – Занесите его, пожалуйста, в телефонную книгу. Так будет удобнее.

– Хорошо. Спасибо за проделанную работу.

Я завершил вызов и убрал телефон в карман. На душе было спокойно – работа шла, всё укладывалось в понятную цепочку. Повернулся к Морозову:

– Если водяной даст немного мальков для развода, княжество сможет наладить рыбный промысел. Не в промышленных масштабах, конечно, но достаточно, чтобы накормить округу и, при желании, выходить на торг. Надо только всё правильно организовать.

Морозов кивнул, пробормотал себе под нос:

– Идея интересная…

Заметно было, что мысль его зацепила, пусть он и не спешил с полным одобрением.

Он положил руки на руль, прищурился.

– Куда едем?

– На Промышленную сторону, – ответил я. – В здание гильдии мастеровых. Встреча через час.

Воевода молча повернул ключ зажигания. Двигатель завёлся с тихим, знакомым звуком.

Машина мягко тронулась с места. Морозов повернул руль, когда дорога плавно ушла в тень деревьев. Свет за окнами стал прохладнее, и в салоне повеяло лёгкой сыростью.

* * *

Промышленная сторона встретила нас низкими, тяжёлыми домами с облупившейся штукатуркой и широкими, как распахнутые глаза, окнами мастерских. В воздухе пахло разогретым металлом и машинным маслом.

Машина свернула с центральной дороги и поехала по каменной мостовой. За поворотом начиналась Промышленная сторона. Здесь Северск был другим: угрюмым, тяжёлым, с пепельными крышами и трубами, торчащими в небо как копья. Воздух был густой, коптящий. Камни на мостовой покрыты тёмным налётом.

Рабочие сновали туда‑сюда – кто с тележками, кто с мешками. Повозки с углём, паровые механизмы, грохот, скрежет. Здесь не пели птицы. Только слышались крики приказчиков и лязг железа.

Морозов остановил машину у высокого, угловатого потемневшего от времени здания гильдии, которое возвышалось над соседними строениями. На фасаде висел герб мастеровых: молот и шестерня, скрещённые над пылающим горном.

– Прибыли, мастер‑князь, – произнес воевода.

Я кивнул:

– Подождите меня здесь.

Открыл дверь и вышел из машины, отметив, что брусчатка дороги тут была забрызгана чёрными масляными пятнами, которые блестели на солнце. Где‑то за соседним зданием резко визжала пила, и в такт ей, будто отвечая, глухо бил молот.

Я поднялся по каменным ступеням крыльца, толкнул створку тяжелой, обитой металлом дубовой двери, и шагнул внутрь.

Холл встретил меня запахом дерева. Пространство было высоким, с широкими балками под потолком. Свет, падающий из больших витражных окон, дробился на пыльные золотые полосы.

Слева тянулась массивная стойка, за которой сидел молодой парень в сером жилете и с закатанными рукавами. Видимо, это был секретарь, в обязанности которого входила регистрация посетителей. Он сидел за компьютером, быстро набирая что‑то на клавиатуре. Рядом, на стойке, стояли три массивные кованых подсвечника с аккуратными магическими светильниками, матовые шары которых мягко сияли.

На стенах висели десятки старых фотографий. Видимо, это были мастера гильдии, которые за какие‑то выдающиеся поступки вошли в историю.

Справа шли двери с табличками – «Канцелярия», «Приёмная старшины», «Зал заседаний». В центре устланного камнем пола был выложен огромный герб гильдии. Он был отполирован подошвами ботинок так, что отражал золотистые полосы света с потолка.

У стены стояли две тяжелые скамьи, с выгравированными на спинках узорами, видимо, для посетителей. Сейчас здесь сидели, о чем‑то переговариваясь, люди в робах мастеровых. Но едва входные двери с гулким стуком захлопнулись за моей спиной, как разговоры тут же стихли. И собравшиеся в зале люди уставились на меня. В этих взглядах были и явный интерес, и настороженность, и любопытство. И заметное недоверие от того, что князь лично пришел в гильдию. От большого начальства тут не ждали хорошего.

Секретарь мигом оставил свое занятие и вскочил из‑за стола:

– Мастер Медведев, – начал он.

– Доброе утро, – перебил его я. – У меня назначена встреча с представителями совета через…

Я замялся, взглянул на огромные механические часы, которые висели на стене.

– Пятнадцать минут.

Писарь кивнул:

– Все уже собрались. Прошу.

Он и указал на дверь в зал совета.

– Спасибо, – вежливо поблагодарил его я и направился в указанную сторону, провожаемый взглядами собравшихся в холле. Толкнул двери и вошел в зал.

Помещение было просторным. Высокие окна в дубовых рамах были распахнуты настежь, впуская тёплый летний свет и прохладный воздух. Сквозняк лениво колыхал тяжёлые шторы тёмно‑зелёного сукна, сдвинутые в стороны.

Вдоль стен стояли массивные шкафы и витрины с образцами, от аккуратных столярных соединений до бронзовых шестерён и миниатюрных макетов мостов. На некоторых полках лежали толстые, в кожаных переплётах книги – наверняка протоколы заседаний за десятки лет. А в дальнем от входа углу стояли массивные механические часы с медным маятником чётко отмеряющим секунды.

В центре зала тянулся длинный стол из потемневшей от времени древесины. Поверхность была покрыта едва заметными царапинами. А в центре столешницы был искусно вырезан герб гильдии.

Вдоль стола стояли тяжёлые стулья с высокими спинками, на которых уже сидели люди в простых, неброских рабочих костюмах. Одного из них, сидевшего во главе стола, я узнал сразу. Это был тот самый мастер Климов, кузнец. И едва я вошел, они мигом прекратили разговор. Обернулись, уставились на меня:

– Доброе утро, мастер‑князь, – начал Климов, указывая на свободное место. – Прошу, проходите.

– Благодарю, – ответил я. Прошел к столу и сел в кресло, которое оказалось неожиданно мягким и удобным:

– Я пришел к вам с приятной вестью, – начал я, осматривая собравшихся за столом. – Сегодня утром, мне удалось согласовать проект восстановления старого порта. Это здорово упростит, доставку и отправку товаров.

Мастеровые переглянулись:

– Это и правда хорошая новость, – осторожно ответил один из мастеровых после паузы.

– Я хочу поднять княжество на ноги, – продолжил я. – И стараюсь всеми способами пополнить бюджет.

– Похвально, – ответил мастер Климов, а затем прямо произнес. – И вы пришли, чтобы попросить нас проголосовать против входа на территорию княжества промышленников?

Он наклонил голову к плечу, с интересом наблюдая за мной и ожидая ответа. И я кивнул:

– Так и есть. Это чужие инвестиции, от которых княжеству достанутся крохи. Промышленники просто разорят все мелкое производство здесь. А без этих пришлых…

Я немного помедлил, а затем продолжил:

– Я ознакомился с ресурсами, которые есть на территории княжества. И готов рассмотреть добычу от местных промышленников. С налоговым послаблением на время развития. Но денег на развитие, увы, я пока дать не могу.

Климов снова переглянулся с остальными:

– Нам нужно подумать, мастер Медведев, – осторожно ответил он. – Такие решения принимают не только мы, а вся гильдия. Мы все обсудим и постараемся дать вам ответ до совета.

Я кивнул:

– Хорошо, мастера. Спасибо за то, что выслушали.

– Если это все, Николай Арсентьевич, то…

– Да. У вас, наверное, сегодня приемный день, – произнес я, запоздало вспомнив про очередь собравшихся в холле людей и поняв, зачем они собрались.

– Именно, Николай Арсентьевич, – согласился со мной Климов. – Мы не могли отказать вам в приеме, но сегодня у гильдии еще очень много работы.

– Понимаю, – коротко кивнул я. – Буду ждать ответ.

Встал из‑за стола, и направился к выходу из зала.

Глава 25
Новый секретарь

Морозов вполоборота стоял чуть поодаль от машины. Рядом с ним был худенький, коротко остриженный парнишка лет пятнадцати, в темной форме, которую обычно носили гимназисты. Причем форма была на нем явно не по размеру. Гимназист что‑то быстро говорил, то и дело сбиваясь, точно волновался.

Заметив меня, мальчишка вытянулся в струнку, чуть ли не щёлкнул каблуками, хотя на ногах у него были стоптанные ботинки без всякого лоска. Смущённо кивнул и замер, как сторожевой пёс на чужом дворе. Из тех, что вроде и не тявкает, но на всякий случай приглядывает за добром, чтобы казаться полезным.

Морозов, не оборачиваясь, махнул рукой. Сделал он это спокойно, не отгоняя, а как бы благословляя в путь. Малец кивнул, а в следующее мгновение его словно ветром сдуло. Паренек рванул через двор, нырнул за ворота, и через секунду осталась только тонкая дорожка пыли да тихий скрип калитки.

Воевода немного помедлил, потом неспешно развернулся и направился к машине.

– Ваши слова имеют вес, княже, – сообщил мужчина, распахивая передо мной дверь. – Вы обмолвились, что в городе будет открыта приёмная для жалоб и предложений. И народ очень заинтересовался этим. Спрашивают, можно ли будет оставить свои проекты и пожелания по улучшению княжества.

Я приподнял бровь и хмыкнул. Открыл дверь машины и сел в салон.

– А вы говорили, что местные не захотят сообщать о правонарушениях, – напомнил я, устраиваясь поудобнее в кресле. – А выходит, готовы. Хотя, конечно, ещё неизвестно, что за обращения будут. Может быть начнут жаловаться на слишком громкие крики кошек по ночам… Кто кого перекричал и на каком заборе.

Морозов чуть повёл плечом, как будто хотел пожать, но передумал, и не торопясь обошел капот. Сел за руль привычно и пристегнулся ремнем безопасности.

– Тут не угадаешь, – согласился он, проверяя зеркала. – Один напишет, что у соседа петух клюёт чужое бельё, другой скажет, что дочь переписывается с кем‑то «с Западной стороны». У народа, знаете ли, фантазия богатая. А бумага все стерпит. Так что, если откроем приёмную, то придётся нам отделять быль от небылиц.

Он завёл мотор, машина вздрогнула, фыркнула и покатилась по дороге.

– Сообщения могут быть анонимными? – спросил он после короткой паузы.

– Принимать будем всё, – решительно ответил я. – Но верить анонимкам нужно с большим скепсисом. Можно ведь и от соседа написать, и от имени кота.

– Учитывая местных котов – они вполне способны не только написать, но и наврать с три короба, – хмыкнул Морозов…

Мы оба усмехнулись. На миг стало по‑домашнему тихо, уютно. По‑домашнему.

– После того как Параскева оказалась под следствием, к нам станут относиться серьёзно, – продолжил я после паузы.

– К вам, – не без удовольствия поправил меня Морозов, чуть скосив глаза, – за свою репутацию я не переживаю. За столько лет она у меня сделалась как калёное железо.

– А сколько вы тут живёте? – спросил я, вроде между делом. – Вы местный?

Морозов не сразу ответил. Взгляд его скользнул по дороге, по прохожему с авоськой, по вывеске булочной.

– Если в городе не осталось тех, кто помнит меня приезжим, – сказал он наконец, – значит, я местный.

Не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, что на вопрос Владимир так и не ответил. Видимо не хотел, и у него наверняка были на это свои причины.

Я же не решился переспрашивать и настаивать. Морозов, как мне уже стало понятно, человек не из тех, кто выкладывает своё прошлое между первым и последним глотком чая. Потому я резонно рассудил, что если воевода не хочет говорить о себе, то значит время для этого еще не пришло. А может и никогда не придет. Каждый имеет право на личную жизнь и свои скелеты в шкафу. Особенно человек, который эту самую жизнь посвятил служению княжеству.

– Но у нас с вами появилась новая проблема, которую надо решить, – ловко сменил тему Морозов, глядя вперёд так, будто там, за поворотом, уже поджидала очередь из жалобщиков. – Надо открывать приёмную. Иначе люди начнут искать встречи в княжеском доме.

Он вздохнул и покачал головой.

– Мало того, что дорога к нам пролегает мимо леса. Кто‑то достаточно глупый решит срезать путь через чащу. А там, сами знаете… – он покосился на меня, не договорив. – Так ещё и Никифору придётся нервничать. Он гостей не особо жалует. И хорошо, что он еще не заметил недостачи ложки, которую Борис стащил.

– Думаете, что не заметил? – уточнил я, и воевода усмехнулся:

– Мы бы об этом узнали первыми. Уж поверьте. Но если к нам начнут ходить жалобщики, то домовой начнёт нервничать. И тогда мы от него не увидим легендарной утки в мёду ещё лет сто. В лучшем случае нам достанутся только язвительные комментарии.

Я нахмурился. Картина вырисовывалась на редкость живая: пожилая вдова из Верхней Слободки, решившая пожаловаться на соседа, лезет напрямик через чащу, с пирогом под мышкой и курицей в авоське. Домовой в панике. Мурзик в обмороке.

– Надо официально открыть приёмную в управе, – сказал я, уже мысленно чертя список задач. – Решить, какие дни будут приёмные. И определить туда секретаря.

– Только человек на такую должность нужен надежный, – добавил Морозов, – а человек с глазами, ушами, способностью не терять документы и отбирать на входе всякие подозрительные подарки для князя.

– Это обязательное условие, – согласился я. – А с личным приемом подданных… Думаю, хватит двух дней в неделю.

Мы переглянулись. В воздухе повисло молчаливое согласие: надо делать. Лучше раньше, чем после первой ночной делегации с умоляющим «всего лишь на минуточку, просто спросить».

– Соколова будет к месту, – заявил воевода, который, наконец, сложил последнюю часть в мозаике. – Мы можем даже квартиру её деда отдать, чтобы она в наследство вступила…

– Это как? – усмехнулся я, приподняв бровь. – Есть же закон: до законного вступления в наследство должно пройти полгода. Не мы с вами его придумали, между прочим.

– Можно сделать исключение, – вздохнул воевода, уже не столь уверенно, и добавил с надеждой, – вы же князь.

Я разыграл лёгкое возмущение, поджав губы и чуть откинувшись в кресле.

– Этак мы при каждом удобном случае будем менять законы под себя? А потом удивляться, откуда в делах путаница? Всё беды и проблемы начинаются с малого, Владимир Васильевич.

Он понимающе кивнул. Словно считал, что в некоторых случаях закон – не священное писание, а больше как совет старого знакомого. Хорошо бы придерживаться, но если очень надо, можно и обойти.

На самом деле, идея его была не так уж плоха. Но тогда надо искать нового помощника в поместье а Веру Романовну придется выселять в город.

А она уже вроде стала обживаться. По крайней мере, она нашла общий язык с Никифором. Наш домовой, как известно, не с каждым и поздоровается, не то что согласится жить под одной крышей. Это чего‑то да значит. Да и мои поручения выполнила быстро, организовав нужные встречи.

Ко всему прочему, признаться, немного беспокоили предрассудки самого Морозова. Ну нельзя же всерьёз бояться ведьм. Неужели они хуже диких перевёртышей, что по ночам воют у болота? Или упырей, которым вообще всё равно, кто перед ними?

Но вслух я этого говорить не стал. Не потому что боялся спора, а от того что знал: у каждого свои страхи, и с чужими надо обращаться бережно.

Вместо этого я уточнил, стараясь сохранить на лице выражение спокойной уверенности человека, у которого всё под контролем:

– Неужто мы не найдём секретаря для работы в городе? Полагаю, что с этим сложностей не будет. работа в городе, ездить далеко не нужно. Дадим объявление в газету…

– Не вздумайте! – воскликнул Морозов, и в голосе воеводы прозвучала неподдельная тревога. Он тут же осенил себя священным знаком, скорее всего, от осознания глубины беды. Наверняка он уже успел в красках представить себе жуткие последствия моей наивности.

– Вы хоть представляете, сколько желающих откликнется на подобное объявление? – продолжил Морозов, повернувшись ко мне. – Да каждая вторая женщина города считает своим священным долгом прийти на собеседование и повидать самого князя. Это будет аттракцион, Николай Арсентьевич. Шоу, которое будет длится пару месяцев, не меньше.

Воевода выдохнул, как человек, который только что спас мир от катастрофы.

Я посмотрел на него, стараясь сохранить серьёзность, но уголок губ всё‑таки дёрнулся. В глубине души я понимал, что он прав. В Северске и правда была такая особенность: новости передавались быстро, а важные должности автоматически превращались в повод для своеобразного театрального представления. И визит кандидатов от кадрового агентства в поместье это только доказало.

– Значит, без газет, – кивнул я. – Можно снова попросить кадровое агентство подобрать кандидатов…

– В прошлый раз они уже подобрали, – хмыкнул Морозов. – Так что ложки пропали.

Я замолчал.

– А лучше сразу взять на городскую должность Соколову и не усложнять себе жизнь. Хоть одна ведьма в штате будет с пользой.

Я покачал головой:

– Проще объявить конкурс. Должность княжеского секретаря это государева служба. И занимать ее должен человек с определенными навыками и умениями. Например, выпускник какого‑нибудь лицея Императорского государственного управления.

– Выпускник? – переспросил Морозов.

– Ну да, – подтвердил я.

– Мужчина? – снова уточнил воевода, и мне послышалась в его голосе плохо скрытая ирония.

– Да какая разница какого пола будет секретарь! – возмутился я, не понимая, к чему клонит воевода.

Морозов покачал головой.

– Вы хотите, чтобы наша приёмная пустовала? – уточнил он, как бы даже без упрёка, просто ставя диагноз. – Когда в приёмной важного человека сидит женщина, все понимают: она твою просьбу выслушает, не отмахнётся от проблем простого человека. Даже если эти проблемы пустячные. А если посадим мужчину – что народ подумает? Что сидит там кто‑то важный, строгий, бюрократ бумажный. От такого будут ждать либо осуждения, либо, чего доброго, презрения.

– Ну чего вы наговариваете? – нахмурился я. – Прямо будто мужчины поголовно неспособны к сочувствию.

Воевода прищурился и, не повышая голоса, выдал:

– Вот скажите мне, княже, ежели на улице кто‑то крикнет: «Папа!» – много ли народу обернётся, чтоб узнать, чего человеку надо?

Я пожал плечами, не найдя что ответить.

– А вот если в беде кто‑то крикнет: «Мама!» многие обернуться, а уж женщины и вовсе пойдут на помощь. Почитай каждая вторая. Даже если у неё детей сроду не было. Потому что душа у них устроена по‑другому.

Он говорил это без насмешки, как человек, который долго смотрел на жизнь и успел сделать выводы, выстояв под всеми ветрами.

– Женщинам Всевышний дал тонкую душу, – продолжал он уже мягче. – И, ладно, ещё и длинный язык, не без этого, – тут Морозов покачал головой и даже позволил себе едва заметную улыбку. – Но главное, княже, не в этом. Главное то, что женщинам доверяют всякое, чего мужчине не откроют и под страхом смерти.

Он посмотрел на меня серьёзно, почти по‑отцовски, но без назидания. Просто как человек, для которого эта жизнь и этот мир уже абсолютно понятны. И теперь он словно бы идет к реке на рыбалку и поясняет мне, молодому, как эта жизнь устроена.

– Это я вам верно говорю, – продолжил Морозов. – Хотите, можете объявить конкурс, но чтобы приёмная работала, то ставьте туда женщину. А хотите, чтобы она работала без скандалов, то ставьте умную женщину. Лучше сразу выбрать толковую. Потом будет поздно.

Я решил не спорить, потому как мужской мудростью сам ещё не успел обзавестись. А вот Морозов, похоже, уже всё понял. У него эта мудрость поселилась в сердце, и спорить с ним казалось делом неблагодарным.

Меж тем воевода продолжил, уже совсем в духе хозяина, подсчитывающего снасти перед тем как ехать с рыбалки домой:

– Потому на должность секретаря надо взять даму. Не слишком юную – чтоб на комплименты не отвлекалась. И в меру жалостливую. Чтобы никто не стал из неё верёвки вить. А то знаем мы, как это бывает.

– То есть, не как Вера Романовна, которая пригрела Мурзика? – не удержался я, хотя знал, что задену.

Владимир Андреевич досадливо поморщился. Так морщится человек, который искренне не понимает, как эта белка вообще ещё жива.

– Нужна такая, – сказал он, подбирая слова с видимой тщательностью, – при которой можно пнуть кота и оказаться за подобный поступок на том свете.

Он сделал паузу, глянул на меня и, видимо, решив, что сравнение удачное, добавил:

– То есть, она должна быть жалостливой, да. Но не той, кто вытирает сопли каждому плаксе, а той, которая, не повышая голоса, избивает обидчика стоящим в углу веником. И никто не сомневается, что сердце у нее доброе, но рука тяжелая.

Я кивнул. Картина, надо сказать, вышла ясная. Такая женщина не просто справится с приёмной, она в случае чего и управу с места сдвинет.

Я задумался, потирая подбородок. В этом городе я был совсем немного. Ещё не успел обзавестись ни привычками, ни тем особым взглядом, каким смотрят старожилы: с прищуром, вполоборота. Но всё же за короткое время я успел заприметить нескольких людей, которые идеально подходили бы на эту должность.

Мысль вспыхнула в голове внезапно. Как лампочка в подвале, которую включили после долгой темноты. Слепяще ярко, даже немного неприятно, но зато всё сразу стало видно