Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 116 (всего у книги 158 страниц)

Глава 21
Барышня и леший

Лада тотчас оглядела всех присутствующих. Её внимательный взор скользнул по каждому, отдельно отметил сидящего за столом Дроздова. На мгновение в её лице смягчилось, но она тут же взяла себя в руки, выпрямилась.

А вот сестра повела себя довольно странно. Марина шагнула вперёд и уважительно поклонилась Митричу. И, признаться, в этом жесте было куда больше понимания здешних правил, чем я ожидал.

Затем она повернулась к Иволгину и сурово поджала губы. И я заметил, что во взгляде сестры не было даже тени страха.

– Здравы будьте, – мягко заговорил Дубов.

Голос его прозвучал тепло, почти по‑домашнему. Он посмотрел на Ладу отеческой лаской, словно видел не взрослую дружинницу, а девчонку, которую помнил ещё упрямой и вечно бегущей туда, куда старшие не велели.

– Ладушка, ты всё расцветаешь, – продолжил он. – С каждым днём всё краше становишься. Смотрю я на тебя и любуюсь.

Лада чуть заметно смутилась, но головы не опустила. Затем леший перевёл взгляд на Марину и добавил с той же мягкостью:

– А вы, княжна, так хороши, как о вас говорят.

Я заметил, как на щеках сестры появилось едва уловимый румянец.

– И кто такое говорит? – фыркнул Иволгин.

Слова его прозвучали резко, будто леший не удержался и выпалил первое, что пришло в голову. За это он тут же удостоился неодобрительного взгляда старшего. Митрич даже не повернул головы полностью, только чуть скосил глаза.

Но Иволгин не смешался. Молодой леший с громким стуком вернул на стол чашку. Несчастная посуда хрустнула, но, к удивлению, осталась цела.

В комнате повисла колючая тишина.

– Незачем в лес водить девиц, – продолжил Иволгин. – Здесь не столица и не…

– Это я понимаю, – звонко заявила сестра прежде, чем я успел промолвить хоть слово в ее защиту.

Голос её прозвучал неожиданно твёрдо. Сестра приосанилась, расправила плечи и подняла подбородок, как делала всякий раз перед тем, как начать спорить всерьёз. И, признаться, в это мгновение мне стало немного жаль Иволгина. Молодой леший, похоже, ещё не понимал, что нарвался не на столичную барышню с веером, а на мою сестру.

– Я пришла в лес не для того, чтобы развлекаться или ломать деревья, – продолжила Марина.

– Всякий человек идёт сюда только за тем, чтобы разрушить, – возразил Иволгин с неожиданным жаром.

– Неужели? – лукаво уточнила Марина.

Леший поднялся на ноги одним гибким движением, и сразу показался опасным. До этого в нём было много злости, но теперь сквозь привычный облик проступило нечто звериное и хищное. Кончики его ушей стали чуть длиннее и заострились, кожа на скулах словно натянулась, а в глазах вспыхнули золотые искры. Они были яркие, будто где‑то под корой старого дерева внезапно полыхнул огонь.

Лада напряглась, Дроздов замер, Морозов чуть подался вперёд, и я понял, что он готов вмешаться в любую секунду. Но пока никто не двигался. Слишком тонкой стала грань между беседой и настоящей ссорой.

– Люди не способны на созидание, – продолжил леший, глядя на Марину в упор.

– Совсем никто? – сощурилась сестра.

Она шагнула к Иволгину так уверенно, словно на мгновение позабыла, кто перед ней. Или же прекрасно помнила, но не сочла это достаточным основанием для отступления.

– Ни один человек за всю вашу долгую память не посадил дерево? Не выходил раненого зверя? Не чинил мостик через ручей, чтобы не месить берег сапогами? Не отводил огонь от леса, когда сухая трава вспыхивала от молнии? – спросила она уже тише, но от этого её голос прозвучал ещё твёрже. – Не всякий, кто приходит в лес, несёт с собой топор.

Иволгин молчал, но золотые искры в его глазах дрогнули. Он всё ещё смотрел на Марину с неприязнью.

Я попытался встать на ноги, но не успел даже толком опереться ладонью о край стола. Из‑под земли вырвался живой корень. Он уверенно, обвил мою лодыжку плотным кольцом и удержал на месте. Сделал это бережно и боли не причинил. Я удивленно посмотрел вниз, потом на Митрича.

– Не мешайте, – тихо попросил старый леший.

Он сидел, чуть склонив голову набок, и отчего‑то довольно улыбался.

– Нечасто такое увидишь.

Сказано это было так буднично, будто речь шла не о моей сестре, стоявшей напротив злого лесного хозяина, а о том, что над рекой наконец‑то взошла красивая луна. Корень на моей ноге чуть шевельнулся, словно подтверждая просьбу хозяина, и я вынужден был остаться на месте.

Я перевёл непонимающий взгляд на спорящих и только тогда по‑настоящему увидел, что происходит с Иволгиным.

Он медленно терял человеческий облик. Не сразу, не рывком, а постепенно, словно прежняя внешность была тонкой оболочкой, которую изнутри распирало что‑то дикое и куда более настоящее. Кожа на его лице потемнела, скулы заострились, губы стали тоньше, а взгляд тяжелее. Плечи раздались вширь, будто под одеждой проступала не человеческая плоть, а живая древесина, крепкая, упругая, напитанная соками леса. Ноги удлинились, на пальцах появились когти. Они были тёмные, острые, больше похожие на загнутые корни, чем на звериные когти.

Воздух вокруг него пахнул сырой корой, прелыми листьями и далекой грозой. Золотые искры в глазах лешего разгорелись ярче, и в этом облике уже почти не осталось ничего человеческого. Перед Мариной стоял не молодой угрюмый Иволгин, с которым можно было спорить за столом. Перед ней был хозяин леса: гордый, опасный, привыкший видеть в людях угрозу и не желающий признавать, что хотя бы один человек может быть иным.

Но больше всего меня поразила сестра: она не испугалась. Я ждал, что она отступит. Хоть на шаг. Потому как это было разумно.

Но Марина не попятилась. НАоборот, она сделала ещё один шаг вперёд, становясь к лешему почти вплотную. Ей пришлось запрокинуть голову, чтобы не отводить взгляда от его глаз, потому что теперь Иволгин возвышался над ней, огромный, широкоплечий, похожий на ожившее дерево.

В её взгляде была спокойная, почти обидная для Иволгина уверенность. Будто она видела не чудовище и не врага, а собеседника, которого стоило уговорить ее услышать.

И я вдруг понял, почему Митрич улыбается. Он смотрел не на спор человека и лешего. А на то, как одна упрямая столичная княжна, которую тут поспешили записать в бесполезные девицы, стоит перед таким же по характеру хозяином леса и не отводит от него взгляда.

– Вы ведёте себя как дикарь, – чётко произнесла сестра. – И мне за вас стыдно. Хотя стыдно должно быть вам, господин… Кстати, а как вас зовут? Не по фамилии же к вам обращаться.

И она улыбнулась. В этой улыбке было что‑то совершенно обезоруживающее.

Если Иволгин и собирался сказать что‑то ядовитое, колкое, то после этого жеста замер. Золотые искры в его глазах дрогнули, погасли не сразу, но стали тусклее, как угли под золой. Сам он качнулся назад, совсем немного, однако это движение заметили все. Даже корень на моей лодыжке, кажется, ослабил хватку, словно тоже заинтересовался исходом разговора.

Потом Иволгин встряхнулся, точно большой пёс, попавший под дождь. Зажмурился крепко, с явным усилием, прогоняя из глаз золото, и почти сразу показался чуть меньше ростом. Плечи его всё ещё оставались широкими, пальцы – длинными, а лицо – резким. Но пугающая сила начала уходить обратно под кожу, в кости, собираться под привычный человеческий облик.

– Вот поэтому женщины в лесу к беде, – с досадой заявил он, обращаясь уже не столько к Марине, сколько к кому‑то из нас. – Вечно лезут, куда не надо. И беду кликают.

– И чем же я её кликаю? – невинно поинтересовалась сестра. – Я всего лишь уточнила, как вас зовут. Моё имя Марина…

Сестра говорила мягко, даже ласково, но в голосе её звенела сталь. Тон был безупречно вежливым, и оттого Иволгину, кажется, становилось только труднее. Он мог бы ответить на грубость, но здесь ее не было.

– Кому это интересно? – оборвал её Иволгин и резко обернулся ко мне. – Следите за своей девицей. Она совершенно не понимает, с кем говорит.

Леший сказал это резко, будто хотел вернуть себе утраченное преимущество. Только вышло не слишком удачно. Во‑первых, Марина стояла рядом и прекрасно слышала каждое слово. Во‑вторых, обращаться ко мне вместо неё было не самым мудрым решением.

Я даже не успел ответить.

– Я, между прочим, стою здесь, – мягко проговорила сестра, привлекая к себе внимание. – И если вам что‑то не по нутру, то можно сказать мне об этом в лицо.

Иволгин медленно повернул к ней голову. На мгновение мне показалось, что леший снова вспыхнет, что золото вернётся в глаза, а когти проступят на пальцах. Но он только сжал челюсть, шумно выдохнул и посмотрел на неё уже иначе. Всё ещё с неприязнью. Но не сверху вниз, не как на бесполезную столичную девицу, случайно забредшую в лес. Скорее как на противника, которого приходится признавать и с кем надо считаться.

А Митрич, будь он неладен, всё так же улыбался. Тихо, довольно, с видом старого кота, который был свидетелем многих бурь и теперь с большим удовольствием наблюдал, как одна хрупкая княжна заставляет молодого лешего вспоминать о приличиях.

– Я жду, – произнесла Марина.

Иволгин округлил глаза так, словно с ним заговорила сова, которая только способна приносить сообщения.

Затем молодой леший пробормотал что‑то нечленораздельное. В этом звуке было всё сразу: досада, упрямство, уязвленная гордость и явное нежелание подчиняться правилам светской беседы. Но имени там так и не прозвучало.

– Что? – Марина тут же обошла лешего, чтобы вновь встать перед ним. – Я не расслышала.

Сделала она это спокойно, почти изящно, словно не преграждала дорогу существу, способному в одно движение сломать стол, а просто вернула разговор в нужное русло. Иволгин повернул голову, проследил за ней взглядом, но отступать не стал. Впрочем, наступать он тоже не торопился.

– Было бы лучше, если бы вас здесь не было, – выдохнул молодой леший и обратился ко мне. – Я согласен сотрудничать. Гостей будем водить вместе, и на время экспедиции я готов объявить перемирие. И на этом наша встреча закончилась.

Он обошёл замершую сестру и направился прочь, всем своим видом показывая, что разговор окончен. По крайней мере, так, видимо, думал он.

– Лицемер, – сказала Марина.

Произнесла она это так тихо, что я сумел прочесть слово только по её губам. Звук едва дрогнул в воздухе, почти не прозвучал. Но Иволгин остановился сразу же.

Он замер на середине движения, будто слово ударило ему в спину и не позволило сделать следующий шаг. Плечи его напряглись. Несколько секунд он стоял неподвижно, а потом медленно повернулся.

– Это вы мне сказали? – осведомился леший.

И странное дело: на его лице проявился самый настоящий, почти человеческий шок.

– Я сказала не вам, – отчеканила сестра. – А о вас. Это разные вещи.

Митрич прикрыл рот ладонью, пряча смех. Марина же смотрела на Иволгина прямо, не моргая, и в её взгляде не осталось прежней мягкости. Только холодное, ясное презрение, от которого молодой леший, кажется, растерялся.

Девушка выдержала паузу, давая собеседнику осознать услышанное, а потом холодно добавила:

– Уходя – уходите, господин Иволгин.

Затем она обратила взор на Митрича и улыбнулась, совершенно преображаясь. Она сразу же показалась теплой и совсем домашней.

– Мне так приятно вас видеть, – сказала она другим голосом. – Вы ведь не будете против, если я хоть изредка буду гулять в вашем лесу? Совсем немного…

Последние слова прозвучали неуверенно и робко. И это было так неожиданно после её недавней схватки с Иволгиным, что я на мгновение растерялся.

– Конечно, я буду вам рад, – старик буквально сиял, произнося каждое слово.

Митрич казался таким довольным, будто к нему обратились не с просьбой, а сделали настоящий подарок.

– Выделю вам в сопровождение пару лесничих, – продолжил он.

– Не хотелось бы вас утруждать, – девушка смущённо покраснела.

– Никаких сложностей с этим не будет, – отмахнулся Митрич. – Вы даже не заметите сопровождения. А им будет в радость выполнить мою просьбу.

Я непонимающе перевёл взгляд с Митрича на Иволгина, который, несмотря на собственное заявление об окончании встречи, не спешил покидать беседку. На молодого лешего было страшно смотреть. Лицо его потемнело, будто под кожей снова поднялась тень лесной ярости, плечи раздались вширь.

Морозов, сидящий рядом со мной, почти незаметно потянулся к поясу, на котором висели ножны. Взгляд воеводы сделался холодным и сосредоточенным. Так смотрит человек, который прикидывает, сколько времени у него есть, чтобы попытаться убить врага и не погибнуть самому. И от этого взгляда мне стало по‑настоящему неуютно. Я невольно подумал, что рядом со мной сидит воин. Тот, кто когда‑то в другом мире убивал леших. От этой мысли я похолодел. Потому как с трудом представлял, как можно убить такое могущественное существо.

– Спасибо, – между тем произнесла сестра.

Она словно не замечала, как вокруг снова сгущается напряжение. Голос её оставался удивительно спокойным.

– Мне ужасно тесно сидеть в доме. И обещаю не доставлять неудобств.

Марина чуть улыбнулась, а потом добавила уже тише, но чтобы услышали все:

– Может, я и не умею созидать. Но готова учиться этому. Потому что хочу остаться в Северске.

После этих слов в беседке стало совсем тихо. Даже Иволгин замер. И мне показалось, что сказанное ударило по нему сильнее, чем все сказанное раньше.

– Это замечательно, – кивнул Митрич.

Он посмотрел на Марину с одобрением, а затем медленно перевёл взгляд на Иволгина.

– Попробуем дать людям шанс? – спросил он с легкой насмешкой.

Молодой леший на мгновение дёрнулся, словно его ударили. Его лицо исказилось в какой‑то новой эмоции, которой я не смог разобрать. Он открыл рот, собираясь что‑то сказать. Но передумал и не произнёс ни слова. Вместо этого резко развернулся на пятках и стремглав направился прочь.

Что‑то мне подсказывало, Иволгин сегодня получил урок, к которому не был готов.

– Не судите его строго, – мягко попросил Митрич, когда шаги Иволгина стихли вдали.

Голос старого лешего прозвучал негромко.

– Поверьте, иногда злость – всего лишь незажившая рана. Парень еще слишком молод и горяч. Он не успел набраться мудрости.

Митрич говорил об Иволгине так, как говорят о непутёвом, упрямом, колючем, способном сболтнуть лишнего, но всё же своём сородиче. И в этой тихой привязанности было куда больше силы, чем в любых угрозах.

Морозов, наконец, убрал руку от оружия. И старый леший заметил этот жест.

– В этом мире вам вряд ли удалось бы его уничтожить, – сказал Митрич спокойно. – У вас был шанс когда‑то давно.

Воевода взглянул на старика исподлобья. Взгляд его стал тяжёлым, тёмным, но он ничего не ответил. И от этого молчания воздух в беседке сделался плотнее. Я почувствовал, как у меня внутри всё неприятно сжалось. Слова Митрича прозвучали слишком точно, словно он не предполагал, а знал. И знал не по слухам.

– Вы убили близких Иволгина? – ужаснулась Марина.

Она повернулась к Морозову так резко, будто только сейчас по‑настоящему увидела его. Она смотрела на воеводу так, словно это он был чудовищем, а не тот, кто несколько минут назад показал ей свою звериную сущность.

Морозов не отвёл взгляда. Только лицо его будто стало старше на целую жизнь.

– Я убил его семью лишь потому, что они напали на людей, – глухо заявил воевода. – Это был равный бой, в котором я был один против нескольких. У меня были те же шансы выжить, как и у его братьев и отца.

Он говорил медленно, будто каждое слово приходилось вынимать из себя.

Марина покачала головой. Она ничего не сказала. Губы ее сжались, а потом она развернулась и вышла из беседки.

Лада поймала взгляд Морозова. Воевода едва заметно кивнул, и этого было достаточно. Дружинница молча приняла приказ. Она тенью скользнула за княжной.

– Не беспокойтесь. Она не даст Марине Арсентьевне сделать глупостей или заблудиться, – пояснил воевода.

– Думаю, что Марине сейчас ничего не грозит, – многозначительно усмехнулся Митрич и покачал головой. – У нас с Иволгиным перемирие. Первое за пять десятков лет…

Глава 22
Разговоры у огня

Мы еще какое‑то время сидели за столом. Невольно я подумал, что в этой странной беседке стало так же уютно, как в княжеском доме. Может, дело было в удивительно вкусном отваре, который мы допивали. И лишь когда котелок опустел, я поднялся на ноги. Корень, который всё это время касался моей лодыжки, тут же поспешно скрылся в земле, словно его никогда и не было. В беседке вдруг стало просторнее. Свод как будто приподнялся, а стены разошлись в стороны.

– Благодарю вас за то, что пошли нам навстречу, – произнёс я.

– Мы делаем единое дело, мастер‑князь, – ответил Митрич спокойно. – Поодиночке пропадем, вместе выстоим.

– Вы могли бы решить вопрос… своими способами, – уклончиво ответил я. – Как прежде, с браконьерами.

Леший покачал головой:

– Своими способами уже не выйдет, – вздохнул он, и на секунду мне показалось, что в его голосе проскользнула горечь. – И уж тем более не будет «как прежде». Это понимает даже Иволгин. Хотя, казалось бы, убедить его сотрудничать с людьми практически невозможно. И у него есть на это свои причины.

Он многозначительно взглянул на Морозова, и во взгляде его не было укора. И воевода коротко кивнул.

– Я не следую прежними дорогами, – сухо произнёс он.

Старый леший чуть улыбнулся.

– Правильно делаете, Владимир Васильевич. Хотя я никогда не судил вас за былые грехи.

– И я это ценю, – ответил воевода, и на губах его скользнула скупая улыбка.

– Прошлого не изменить, – вздохнул леший, и мне подумалось, что он имеет в виду что‑то очень личное. – Но мы творим свое настоящее и будущее прямо сейчас.

– До встречи, мастер Дубов, – попрощался я и направился к выходу.

Люди Митрича молча расступились, выпуская нас с Дроздовым и Морозовым из беседки. И мы вышли с поляны. Уже на краю, у деревьев, воевода на мгновение задержался и оглянулся на беседку. А затем тихо произнес:

– Первый шаг сделан. И главное, чтобы он не оказался последним.

– Сделаю все, что в моих силах, – заверил я воеводу.

– Пойдёмте, – коротко ответил Морозов и направился прочь с поляны. Мы последовали за ним.

Марина нашлась на прогалине, где сидела на поваленном дереве, которое лежало вдоль ручья. Рядом с ней стояла Лада и о чем‑то рассказывала, размахивая руками. Сестра выглядела заинтересованной. Она не сразу заметила нас, а когда увидела, то быстро поднялась на ноги и поправила полы куртки.

– Ты в порядке? – спросил я, поравнявшись с ней.

– Да, – ответила она коротко и неуверенно улыбнулась. – Мы идем домой?

– Все так.

Высокая трава щекотала ладони, касалась коленей, оставляя на ткани влажные следы. Сестра шла рядом со мной, Лада шла на шаг позади, словно просто оказалась поблизости. Рядом с ней уже бодро топал Дроздов. Гаврила Платонович то и дело украдкой поглядывал на дружинницу, та же, в свою очередь, старательно делала вид, что не замечает этих взглядов.

Дорога назад чувствовалась по‑другому. Напряжение, которое мы все испытывали по пути на встречу, словно бы исчезло, уступив место спокойствию. Даже в шуме порыва ветра, прошедшего в кронах, мне почудилось что‑то похожее на выдох облегчения. А солнечный свет словно стал теплее, косо ложась золотыми полосами на стволы и вытягивая тени деревьев.

Мы вышли к кромке леса. За стволами уже виднелись стены поместья, крыша которого в мягком свете казалась почти медной.

Морозов остановился на мгновение и глубоко вдохнул и ступил на тропу, которая вела к дому. И я заметил, что шаги воеводы стали увереннее. Словно он только сейчас скинул напряжение и смог, наконец, расслабиться.

Я бросил короткий взгляд на идущую рядом Марину. Сестра казалась рассеянной. И когда мы уже почти подошли к калитке, я осторожно уточнил:

– О чем задумалась?

– О том, что он так и не сказал, как его зовут, – протянула сестра.

Я удивленно поднял бровь:

– Иволгин?

Она кивнула.

– Это так важно?

Девушка пожала плечами:

– Может быть, и нет. Но пока мы знаем только его фамилию, он словно бы… держится отстраненно, что ли. Просто леший Иволгин. Как будто у него нет ничего личного. И не было. Нет семьи, супруги, родственников.

Её слова прозвучали тихо, но я заметил, как напрягся шедший чуть впереди Морозов. Но воевода ничего не сказал. Просто открыл калитку и вошел на территорию особняка и бодро зашагал по дорожке. Аргумент завидел нас, но остался чуть поодаль, будто понимая, что сейчас не время для игр.

Мы поднялись по ступеням крыльца. Воевода потянул на себя дверь, которая тихо скрипнула, впуская нас в дом.

– Обед будет чуть позже, – послышался из кухни приглушенный голос Никифор.

Я прошел к камину и опустился в кресло. Провёл ладонями по лицу, будто стирая остатки напряжения. Дроздов остановился у вешалки, неловко зацепившись рукавом за крючок. Дернулся, едва не уронив вешалку, подхватил ее и тут же поспешно осмотрелся по сторонам. И я заметил, как на щеках Гаврилы проступил румянец.

Марина остановилась у окна, задумчиво глядя на сад.

– Он не злой, – не оборачиваясь, тихо произнесла сестра. – Просто… раненый.

Сидевший рядом со мной в кресле Морозов обернулся в ее сторону.

– Раненые бывают опаснее злых, – спокойно заметил воевода.

– Знаю, – кивнула Марина. – Но это не значит, что их нельзя попытаться вылечить.

– Можно, – ответил воевода после паузы. – Главное – не забывать, что он может не излечиться. И покусать лекаря.

Марина обернулась и впервые за сегодняшний день открыто улыбнулась. И вышло у нее это мягко, по‑настоящему:

– Не забуду.

Она сказала это спокойно, почти тепло. И именно это заставило меня почувствовать лёгкую неясную тревогу. Марина же отошла от окна:

– А теперь прошу меня простить, – произнесла она. – Мне нужно переодеться.

С этими словами она направилась к лестнице.

Дроздов, наконец, справился с вешалкой, осторожно поставил ее на место и быстро отошел, словно боялся снова её потревожить.

– Мне бы продумать, по какому маршруту повести экспедицию, – неуверенно начал Гаврила.

– Лада может тебе с этим помочь, – ответил Морозов. – Она хорошо знает окрестности.

Гаврила замешкался, а затем кивнул:

– Тогда я, наверное, тоже… пойду, – произнес он и вышел за дверь, оставив нас с воеводой.

Морозов сидел, положив руки на подлокотники. И в тенях, отбрасываемых пляшущим в камине огнем, его лицо казалось резче, строже.

– Ваша сестра повела себя очень… опрометчиво, – произнёс он негромко.

– Почему?

Воевода немного помолчал, глядя на огонь.

– Иволгин мог бы просить вам такой дерзкий тон, – ответил он после паузы. – Но Марина Арсентьевна очень рисковала, когда повела беседу в таком тоне.

Я пожал плечами:

– Но она справилась. К тому же я не дал бы ее в обиду. Марина не ребёнок, и знала, что делает. У нее есть дар: она всегда умела вести переговоры. Отец часто сдавался под ее напором. Это у нее от матери. Та тоже умела говорить с людьми.

– Иволгин не человек, – напомнил воевода. – Сегодня леший был очень близок к тому, чтобы показать свое истинное лицо. И поверьте, оно бы вам не понравилось. Пусть с виду и похож на человека, но им не является. И никогда им не был и не станет. Он всегда будет собой.

Воевода замолчал. В гостиной снова повисла тишина. Наверху послышался тихий скрип половиц. Вероятно, Марина ходила по комнате. Я представил, как она стоит у окна, как распускает волосы, как думает о лешем, который не назвал своего имени.

Я откинулся в кресле и на мгновение закрыл глаза. Во рту словно бы всё ещё держался вкус лесного отвара. Его терпкость, дым, горечь, которая проясняет голову. И вместе с этим было ощущение, что сегодня мы пересекли какую‑то невидимую границу.

– Он не ожидал, – произнёс я, не открывая глаз.

– Чего именно? – спросил Морозов.

– Что ему возразят.

Воевода чуть усмехнулся.

– Лешие привыкли к людскому страху. Он для них – привычная среда. Если ваша сестра продолжит вести себя с ним в том же духе, Иволгин либо начнёт её уважать… либо возненавидит ещё сильнее.

– Вас же он не ненавидит, – возразил я. – У вас что‑то вроде вооруженного перемирия. Мне кажется, леший вас даже немного уважает.

Морозов долго смотрел в огонь.

– Это была война, – ответил он после паузы.

Владимир Васильевич провёл большим пальцем по костяшкам другой руки, словно стирал невидимые следы чего‑то, о чем воевода хотел забыть.

– Его родичи нападали на людей, – продолжил он. – Я должен был сделать то, что требовалось. И спасти остатки запуганных селян, которые не желали покидать свои дома, и продолжали жить в деревеньке у самого леса, несмотря на угрозу. И, справедливости ради, я прибыл в ту деревню с несколькими подмастерьями, которые хоть и не были ведьмаками, но умели многое. А уехал оттуда я один. Так что я тоже потерял близких мне людей.

Воевода сказал это ровно, без надрыва. Но в этом спокойствии было столько усталости, что мне стало не по себе.

– Я шел за дикими лешими сквозь чащу, загонял их раненных, пока они не залечили раны и не стали вновь опасными. Они были врагами, которых нельзя было оставлять в живых. Тот поход обернулся для меня ловушкой.

Владимир замолчал, глядя на огонь. Я ждал, понимая, что откровенность Морозова дорого стоит. Воевода прикрыл веки и продолжил тихим голосом:

– Я перешел через границу миров и не заметил этого. Просто был увлечен погоней и слишком вымотан. И справедливости ради стоит признать, что Иволгин тогда мог меня одолеть. В том мире мы были с ним почти равны по силе. Но нашему поединку помешали… местные власти.

Мужчина замолчал, видимо, погрузившись в воспоминания.

– Вы жалеете, что не добили его? – спросил я негромко.

– Нет, – ответил воевода с жаром и даже мотнул головой, а потом произнес уже более спокойно, – Я жалею, что тогда не допускал мысли, что с нечистью можно договориться. Что нам не обязательно быть врагами.

Огонь в камине тихо осел, одна из головешек с треском разломилась, обнажив алый жар. Свет лег на лицо Морозова, и я увидел перед собой не воеводу, а человека, который слишком долго нес все это в себе, не делясь ни с кем пережитым.

Он чуть усмехнулся, но улыбка вышла скупой.

– И Иволгин не был тогда юнцом. И, как и многие из его клана, считал, что страх – лучший способ удержать людей подальше от чащи.

Я вспомнил выражение лица Иволгина, когда Марина попросила назвать имя. Не страх. Не ярость. Что‑то иное. Смущение и потерянность – вот что я увидел.

– Он привык, что его боятся, – продолжил Морозов. – Или ненавидят. А Марина Арсентьевна с ним говорила, как с равным. Это сбило его с толку.

– Главное, что мы добились своего.

– Добились… – повторил воевода и покачал головой. – Вряд ли он согласился сделать хоть что‑то, если не хотел бы этого. Уж поверьте, лешие мыслят глобально. Раз Иволгин пришел на встречу, то понимал свою выгоду от нашего союза. А все остальное…

Он не договорил и махнул рукой, давая понять, что и так все ясно. Я на это кивнул. Спорить было не о чем. К тому же мне показалось хорошим знаком, что Иволгин на встрече выговорился по поводу старой истории с Морозовым. Быть может, он сможет оставить позади произошедшее.

– Иволгин не человек, – повторил воевода едва слышно, словно говорил для себя самого. – Постарайтесь никогда не забывать, что старший народ – это не люди. Они всегда мыслят иначе. И видят не так, как мы. Если вы будете об этом помнить, Николай Арсеньтевич, будет славно.

– Спасибо за науку, – ответил я и прислушался к звону посуду, доносящемуся из кухни. – А Никифор, по‑вашему, тоже мыслит иначе?

– Нечисть, которая живет с нами рука об руку немного другая, – усмехнулся Владимир Васильевич. – Иволгин считает их одомашенными. И в чем‑то он прав. Сдается мне, что наш домовой считает нас с вами кем‑то вроде котов.

– Питомцами? – я удивленно вскинул бровь.

– Вроде того, – хмыкнул воевода. – Посудите сами: они живут дольше нас, видят, как мы рождаемся, стареем и умираем… – мужчина замялся, а потом добавил, – Большая часть их людей.

– Что это значит? – насторожился я.

– Мироходцы живут дольше обычных людей, – пояснил собеседник.

– И сколько же вам лет? – заинтересовался я.

Он ответил не сразу. Словно не хотел раскрывать тайну. Но все же решился и поведал:

– Много, княже. Судьба была ко мне благосклонна. И я живу уже не первую жизнь. Если Искупитель будет ко мне милостив…

– Всевышний, – машинально поправил я воеводу.

Тот усмехнулся и покосился на меня со снисходительным выражением на лице.

– У Творца много имен, – произнес он назидательно. – Но суть одна. И если отец всего сущего будет ко мне благосклонен, то я сумею прожить достаточно, чтобы искупить грехи и перестать себя корить за все, что совершил.

– Буду рад, если вы сумеете это сделать, – искренне заявил я.

– Когда‑нибудь, – вздохнул мужчина и мне показалось, что в его голосе прозвучала надежда.

– А обед скоро? – раздался голос от лестницы, и мы с воеводой обернулись к Роману Победовичу, который стоял чуть поодаль.

Молодой человек был опрятно одет, что не могло не радовать. Он быстро спрятал за спину книгу, которую держал в руках.

– Я уже несколько раз пытался заглянуть на кухню, но там дверь как‑то очень странно заперта… – Роман смутился и продолжил, – я не сумел ее отворить. А Никифор не слышал стука.

Мы с Морозовым обменялись понимающими взглядами, потому как догадались, что домовой просто не хотел пускать Губова на свою территорию. И притворился глуховатым, чтобы не обидеть гостя.

– Проголодались? – осведомился я.

– Вера Романовна угостила меня пирожками, – с готовностью сообщил Губов.

– И выдала очередную книгу, – беспечно отметил Владимир Васильевич, но я заметил, как его взгляд стал настороженным.

– Это… – Роман нехотя продемонстрировал нам потрепанный том. – Здесь просто сказки нашего края.

– Нашего? – опешил я.

Губов переступил с ноги на ногу и прошел в гостиную, чтобы встать напротив окна. Свет падал на гостя сбоку, вырезая на лице резкие тени.

– Знаю, что я прибыл сюда не так давно. И мое знакомство с краем… немного не задалось.

– Совсем немного, – кашлянул Морозов со всей возможной деликатностью.

– Но знаете, что… – с намеком на вызов продолжил Роман, – внутри меня создалось впечатление, что это место меня приняло.

– Даже так, – воевода подавился смешком и удивленно воззрился на гостя.

– Да. Так, – отчетливо произнес он. – Вы можете считать это моей блажью…

– А это не она? – поинтересовался Владимир Васильевич.

– Можете мне не верить, – насупился Победович, – но я хочу здесь остаться.

– И дело не в девушке? – невинно уточнил я.

– Дело во мне, – Губов даже ногой топнул, чтобы сделать акцент на сказанном. – Здесь я становлюсь другим человеком. Здесь титул не определяет ничего. Ая сам могу стать кем‑то важным, без оглядки на происхождение. Добиться многого.

От этих слов я едва рот не приоткрыл от удивления. И взглянул на гостя совсем иначе. Потому как точно помнил, как совсем недавно он гордился своим происхождением. Как кичился им. И вдруг решил отречься ото всего, что ему дорого. Я покосился на Морозова, не решаясь узнать при Губове, как на человека может влиять сирена. Неужто Инга оказалась способной заставить нашего столичного гостя настолько изменить свои взгляды на жизнь.