Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 119 (всего у книги 158 страниц)

– Очень жуткая женщина, – едва слышно произнесла Марина, когда гости скрылись на втором этаже.

– Просто большую часть жизни она провела в казенных учреждениях, – ответил Морозов.

– Это ужасно, – буркнула сестра и опустилась в кресло.

Воевода усмехнулся.

– Зато теперь ясно, в кого Роман Победович такой упрямый.

– И тем более понятно, почему он убежал из столицы, – ответила Марина. – Интересно, надолго эта дама задержится у нас в гостях?

– Не думаю. Скорее всего, у нее есть в столице свои заботы, – заметил я, глядя на огонь. – Просто решила прикатить с проверкой и узнать, как поживает ее сын.

Воевода подошёл к камину, разворошил угли кочергой. Пламя вспыхнуло ярче, отбрасывая на стены живые, тревожные тени. На втором этаже послышались приглушённые шаги. Затем тихий скрип двери.

Марина чуть склонила голову.

– Кажется, разговор продолжается, – произнесла она. – На этот раз без свидетелей. Скорее всего, сейчас наш Победович поплатится и за то, что хотел сбежать через окно, и за то, что передал свое решение остаться через секретаря…

– Бегство очень плохой способ начинать взрослую жизнь, – заметил воевода. – К тому же зная характер своей маменьки. Так что на месте Романа Победовича я бы сейчас очень жалел, что не успел составить завещания.

– Да ничего она ему не сделает, – возразила сестра, но ее голос прозвучал очень уж неуверенно.

– Это ты сейчас храбрая, – отозвался я. – А окажись перед ней – и сама бы выпрямилась по стойке «смирно».

– Никогда, – отмахнулась сестра.

Сверху донёсся глухой, но короткий звук, который заставил нас переглянуться. А через мгновение послышались голоса. Слов было не разобрать, но кто‑то явно разговаривал на повышенных тонах. И я даже догадывался, кто именно.

– Вот теперь действительно начинается самое интересное, – негромко произнёс я.

И огонь в камине тихо треснул, словно соглашаясь с моими словами.

Глава 27
Беспокойное утро

Мы, не сговариваясь, разошлись по своим делам. Видимо, каждый без лишних слов понял, что после таких событий лучше немного побыть наедине с собой. Морозов отправился устраивать слуг наших гостей, и по его недовольному виду стало понятно, что он не особенно доволен свалившимися на его голову заботам.

Марина почти сразу поспешила к себе. Но я всё же успел заметить в её движениях непривычную резкость. Мне подумалось, будто сестра смутилась из‑за того, что на самом деле немного оробела перед Губовой. Конечно, она не стала бы признаваться в этом под угрозой голодовки. Марина вообще умела держать лицо так, что даже заядлый карточный игрок позавидовал бы ее выдержке. Но я знал её слишком давно и понимал: если она уходит сразу, не оставаясь на разговор и не бросив напоследок какую‑нибудь колкость, значит, внутри у неё что‑то всё‑таки дрогнуло.

Никифор же поспешил на кухню, чтобы накормить Мурзика вкусностями. Питомец относился к угощениям как к положенной дани, которую все домашние обязаны тащить его пушистой персоне ежедневно и без напоминаний. Но сегодня ему пришлось испытать стресс, и потому домовой наверняка особенно постарается поддержать любимца.

Меня же в комнате ждал лёгкий перекус. На небольшом столике стояли чашка горячего отвара, тарелка с двумя ломтями пирога с мясной начинкой, немного сыра с крупными дырками и аккуратно нарезанное яблоко. Оставалось лишь гадать, как домовой умудряется всем угодить и всех уважить. Он ворчал, но при этом замечал нужду каждого раньше, чем сам человек успевал её признать. Главное чудо было в том, что Никифор заботился о каждом в доме, даже когда делал вид, будто окончательно разочаровался в человечестве.

В коридоре послышались быстрые шаги. Они приближались, замедлились у моей двери, и на мгновение показалось, что сейчас раздастся тихий стук в створку. Сердце почему‑то тревожно дрогнуло в груди. Но шаги почти тут же поспешили дальше, а потом неподалёку хлопнула дверь. Судя по всему, это была Вера Романовна.

Я невольно шагнул было к порогу, но тут же одёрнул себя. Не хватало ещё ходить к комнате девушки поздним вечером, чтобы дать повод гостям заподозрить меня и Соколову в связях, порочащих прежде всего её. Мне‑то, по правде говоря, пережить пересуды было вовсе не трудно. После статей о медведях, исчезающих девушках и прочих прелестях столичной печати моя репутация уже видела такое, что её можно было смело стирать с применением мыла и молитв. Но Вера Романовна не заслуживала сплетен и шепотков за спиной. Она и без того слишком много работала, слишком много держала на своих плечах и слишком редко позволяла себе быть просто девушкой, которая может устать, смутиться или задержаться у чужой двери на одно короткое мгновение.

Я постоял ещё немного, глядя на створку, потом отступил и заставил себя вернуться к окну. В любом случае мы с Верой сможем поговорить о делах завтра. Ведь она не могла пожелать увидеть меня по другой причине.

Ночью пошёл дождь с громом и молниями. Сначала по стеклу ударили редкие крупные капли. Потом дождь разошёлся, стал увереннее и громче. А вскоре уже весь сад за окном растворился в потоке воды. Молнии вспыхивали часто, резко, высвечивая то мокрые ветви, то край дорожки, то чёрные силуэты деревьев, которые на миг казались живыми существами, подобравшимися ближе к дому.

Я какое‑то время стоял у окна, всматриваясь в темноту, освещаемую этими короткими белыми вспышками. В комнате пахло отваром, выстиранным и высушенным на солнце постельным бельем.

Ветер гладил ставни, дождь барабанил по карнизам, где‑то в глубине стен что‑то тихо поскрипывало, словно дом устраивался поудобнее в фундамент под шум грозы.

Я невольно ожидал визита жутковатого соседа, ходящего по воде. В темноте за окном легко было представить и чужой силуэт, и тень, которая вдруг выскользнет из потока дождь и шагнёт ближе.

Но я помнил про обещание Иволгина присмотреть за особняком. И, несмотря на его неприязнь к Марине, был уверен, что леший сдержит слово. Он мог злиться, презирать людей, делать вид, будто мы все вместе и каждый по отдельности являемся ошибкой природы. Но слово, данное вслух, для него всё равно значило больше, чем личное отношение.

Это было качество, которое отличало старший народ от человека: они держали слово.

Люди часто прикрывают нарушения обещаний обстоятельствами, усталостью, выгодой, переменой взглядов или тем, что жизнь слишком сложная. Старший народ в этом смысле был проще и в то же время страшнее. Если уж пообещал, то не откажется от своих слов. Даже если потом будет злиться, жалеть, то всё равно выполнит клятву. И потому этой ночью, глядя в залитый дождём сад и лес чуть поодаль, я почему‑то чувствовал себя спокойнее.

Гроза шумела над домом, молнии резали темноту.

Я забрался в кровать, натянул одеяло повыше и какое‑то время лежал без движения, невольно прислушиваясь к тому, что происходит в доме. После шумного дня тишина казалась не полной, а живой. Где‑то далеко, за стеной, тихо поскрипывали половицы, дождь барабанил по стеклу, ветер мягко шуршал по ставням. Иногда мне казалось, что откуда‑то доносится приглушённый голос, но разобрать слов не удавалось. То ли говорили слишком тихо, то ли дом берёг чужие разговоры от лишних ушей.

Оставалось надеяться, что Роман Победович сможет убедить своих родителей, что здесь он не пропадёт. В конце концов, Северск не был гиблым местом, которым его наверняка представляли столичные люди, привыкшие к фонарям, мостовым, выложенным ровным камням. Приезжиые были уверены, что стойбища медведей нуждаются в нанесении на карту. Здесь было сложно, временами опасно, порой откровенно странно, но всё же жить можно. Более того, здесь можно было даже стать своим. Пусть не сразу. Пусть после нескольких ошибок и опасного испытания лесными обитателями.

Но мысли мои всё равно возвращались не к Роману, а к его матушке.

Мне подумалось, что Губова уж очень странно повела себя с Мурзиком. Она взяла его на руки так легко и спокойно, словно не впервые имела дело с подобными существами. Не вздрогнула, не ойкнула, не попыталась отстраниться, когда пушистый манипулятор решил проверить её на мягкость характера и пригодность к дальнейшему использованию. Более того, держала она его правильно – уверенно, но бережно, не сдавливая и не позволяя вывернуться. Так, обычно берут на руки не случайно подвернувшуюся белку, а знакомое существо, чьи привычки уже изучены.

А потом ещё и не позволила ему выпить остатки отвара. Вот это было особенно любопытно. Большинство людей, увидев, как Мурзик тянется к чашке, умилялись бы, смеялись или, не приведи Всевышний, решили бы, что зверьку можно позволить маленькую шалость. После чего нам всем пришлось бы долго и с молитвами переживать последствия этой шалости, потому что Мурзик, по словам знающих людей и домового, под действием крепкого отвара превращался в явление природное, неконтролируемое и местами разрушительное. Но Губова остановила его спокойно, без суеты, словно прекрасно понимала: питомцу нельзя прикасаться к отвару. Не просто не положено, а именно нельзя, потому что это может навредить сначала ему, а потом и окружающим. Хотя совершенно точно не могла знать об этой особенности. Или могла?

Последняя мысль показалась мне слишком странной. Я даже открыл глаза и уставился в темноту, где потолок угадывался в отсвете молний. В доме было тихо, и от этого собственные размышления казались особенно громкими. Быть может, эта женщина и была слишком властной, слишком сильной, слишком уверенной в себе для обычной столичной матушки, приехавшей проверить, не погибает ли сын в глуши. Но человеком она была совершенно точно. В ином случае Никифор дал бы мне знак. Уж он‑то не пропустил бы в дом кого‑то подозрительного, да ещё и позволил бы этому кому‑то хозяйничать с Мурзиком на руках.

Наверняка дал бы знак.

Никифор ворчал, вредничал, но в таких вопросах ему можно было доверять. Домовой знал своих, чужих и тех, кого лучше вообще не пускать дальше порога. А если он промолчал, значит, поводов для тревоги не было. Наверное.

Я закрыл глаза и почти сразу же заснул.

* * *

Обычно я просыпался от солнца. Но в этот раз всё было иначе.

Я открыл глаза от громкого девичьего крика. Сон слетел мгновенно от осознания: случилось что‑то жуткое. Потому что кричала Марина.

Вскочил так резко, что едва не упал, запутавшись ногами в одеяле. Ткань предательски обвила колени. Я дёрнулся, высвободился и схватил первое, что попалось под руку. Натянул на себя, не разбирая, что именно одеваю.

Потом распахнул окно и выпрыгнул наружу, едва успев создать под собой поток ветра.

Сила подхватила меня в последний миг. Воздух ударил в лицо, рубаху дёрнуло на груди, под ногами мелькнула земля, но поток не дал мне свалиться кулем под окнами собственного дома. Я оказался на ногах, покачнулся, удержал равновесие и сразу рванул туда, откуда доносился голос сестры.

Бежал я быстро, почти не разбирая дороги. По влажной после ночного дождя земле, мимо кустов, вдоль стены дома, через дорожку, на которой ещё темнели лужицы. Утренний воздух был прохладным, пах мокрой травой и дымом из кухонной трубы. Где‑то вдалеке уже просыпались птицы, но всё это проходило мимо сознания. Я думал только о Марине.

И замер, когда передо мной открылась удивительная картина.

На тренировочной площадке, где обычно занимались дружинники, сегодня находились моя сестра и госпожа Губова собственной персоной. Причём выглядело это вовсе не как мирная утренняя прогулка двух образованных дам, решивших подышать свежим воздухом перед завтраком. Гостья была облачена в обычный тренировочный костюм, простой и удобный, но он отчего‑то совершенно не делал её простушкой. На другой женщине такая одежда могла бы выглядеть буднично, почти скучно. На Анне Павловне она подчёркивала стать, собранность и ту внутреннюю силу, которую невозможно скрыть ни платьем, ни тренировочной курткой.

Женщина даже в таком облачении не потеряла достоинства. Напротив, казалась внушительной и опасной. И дело было не только в осанке, уверенном развороте плеч или спокойном выражении лица. В руках у неё были два огненных клинка.

Они горели ровным плотным пламенем, не дымя и не разбрасывая искры куда попало. Анна Павловна описывала ими круги вокруг себя, плавные, быстрые, выверенные до невозможности. Пламя послушно шло за её движениями, оставляя в воздухе тонкие светящиеся следы, которые таяли почти сразу, но успевали сложиться в завораживающий узор. Женщина словно танцевала, двигаясь по тренировочной площадке легко и уверенно, будто земля под ногами принадлежала ей, воздух слушался её, а огонь и вовсе был старым знакомым, которого она не держала силой, а приглашала следовать за собой.

Она подступала к сестре.

Марина не пятилась. Это, пожалуй, поразило меня почти так же сильно, как огненные клинки в руках Губовой. Сестра двигалась по дуге, сохраняя между собой и Анной Павловной приличное расстояние. Она была бледна, сосредоточена, губы сжаты, взгляд упрямый. На ней тоже был костюм для занятий, и я сразу заметил на ткани свежую подпалину. Небольшую, тёмную, с оплавленным краем. Наверное, именно касание огненного клинка оставило эту отметину и заставило Марину вскрикнуть.

– Что здесь происходит? – спросил я как можно более грозно.

Получилось, как мне казалось, достаточно внушительно. Во всяком случае, я вложил в голос всё княжеское достоинство, какое только смог собрать за несколько секунд после прыжка из окна.

– Не мешай, – неожиданно огрызнулась сестра и прыгнула в сторону гостьи с невероятной прытью.

Я даже рот открыл, совершенно не понимая, как ей это удалось. Марина двигалась быстро, резко, куда быстрее, чем я от неё ожидал. Не как барышня, которая вчера ещё спорила с лешим и сегодня решила доказать себе смелость. А как человек, уже успевший почувствовать ритм поединка и теперь отчаянно пытающийся успеть за противницей.

Но Губова легко уклонилась от нападения.

Она не отступила, не сделала лишнего движения. Просто повернулась, будто пропуская мимо себя порыв ветра. Один из её клинков в тот же миг изменил форму, вытянулся, дрогнул и превратился в огненную плеть. Пламя скользнуло за спиной Марины и едва коснулось ткани. Настолько деликатно, что оставило лишь тонкий светлый след, но даже мне было ясно: при желании этот удар мог бы рассечь противника до самой кости.

– Да как же так⁈ – выкрикнула Марина и резко развернулась.

На её лице появилось возмущённое выражение, какого я прежде не видел. Сестра выглядела не испуганной и даже не уязвлённой, а совершенно оскорблённой самой невозможностью происходящего. Будто мир нарушил правила, заранее не предупредив её в письменном виде и не дав возможности подготовить возражения.

– Никто не может так быстро двигаться, – продолжила она и сложила руки на груди в защитном жесте.

Этот жест был мне хорошо знаком. Обычно после него Марину уже следовало не переубеждать, а пережидать. Она стояла на площадке с подпалиной на костюме, взъерошенными волосами и таким видом, словно была готова спорить не только с Анной Павловной, но и с законами физики, если те посмеют выступить на стороне противницы.

– Никто? – усмехнулась Анна Павловна и хлопнула в ладоши.

Клинки тотчас испарились, словно их никогда не было. Ни дыма, ни запаха гари, ни последнего всполоха. Просто были – и исчезли. Как будто огонь являлся не оружием, а частью её настроения.

Я, наконец, закрыл рот. И как раз вовремя, потому что гостья повернулась ко мне.

– Мы с княжной решили немного размяться перед завтраком, – пояснила она, отбрасывая ото лба седую прядь.

Движение вышло простым и красивым. Прядь, светлая, почти серебряная, упала на висок, и Анна Павловна убрала её назад с таким спокойствием, будто не стояла только что с двумя огненными клинками посреди тренировочной площадки, а всего лишь поправляла причёску после утренней прогулки.

– Мне показалось, что вчера между нами возникло напряжение. И такое стоит решать в поединке, а не отодвигать в сторону.

Она произнесла это буднично, ровно, как самую разумную вещь на свете. В её голосе не было ни злости, ни снисходительности. Только уверенность женщины, которая привыкла решать сложные вопросы прямо, без затяжных обид, неловких разговоров и вежливого молчания за столом.

– Понимаю, – произнёс я, ощущая себя донельзя глупо.

– А вы решили, что здесь надо кого‑то спасать? – предположила Анна и многозначительно осмотрела меня с головы до ног.

Я проследил за её взглядом и едва не выругался.

На мне был надет самый странный костюм, какой только можно было представить на князе.

Это была плюшевая пижама. И конечно же, в виде медведя. Мягкая, нелепая, с округлыми ушами на капюшоне, который каким‑то чудом оказался у меня за спиной, и с хвостом, о наличии которого я предпочёл бы не знать. Ткань была тёплой, пушистой и предательски уютной. В ней совершенно точно было невозможно сохранить остатки авторитета перед гостями, дружинниками и собственной сестрой. Мне показалось, что на ветке дерева хохотали даже воробьи. И ворона весело каркнула откуда‑то из леса. Я на мгновение прикрыл глаза.

Никифор, вероятно, решил таким образом пошутить. Или позаботиться. Но домовой явно не учёл, что я могу появиться в таком облачении на людях. Или учёл.

Эта мысль показалась мне вполне жизнеспособной. Домовой просто выдал князю тёплую одежду по погоде, а уж то, что князь в ней из окна сиганул на защиту девушки, так это не его вина.

Марина первой не выдержала и фыркнула. Потом быстро отвернулась, явно пытаясь сохранить лицо. Анна Павловна смотрела на меня с вежливой полуулыбкой.

Я выпрямился, насколько позволяло достоинство человека в медвежьей пижаме, и постарался произнести ровно:

– Рад, что опасность оказалась преувеличенной.

– Опасность, – сухо заметила Марина, – как раз была настоящей. Но только для моей самооценки.

– Значит, тренировка удалась, – спокойно заключила Анна Павловна и уточнила, глядя на меня, – Зрелища я уже получила, осталось только узнать, насколько тут хорош хлеб.

Глава 28
Срочное заседание

Я подавил желание натянуть капюшон с ушами поглубже. А затем и вовсе скрыться за ближайшим густым кустом. Благо их здесь росло множество. И лишь с большим трудом мне удалось подавить этот порыв. Вместо этого я выпрямился, насколько позволял глупый костюм, и с достоинством произнёс:

– Вероятно завтрак уже готов. Идемте в столовую.

Анна Павловна коротко кивнула, и на её губах мелькнула почти незаметная улыбка.

– Разумно.

Она развернулась первой, словно поединок завершился. Марина ещё секунду стояла, глядя на подпалину на рукаве, потом выдохнула и пошла следом. Я же задержался, быстро провёл ладонью по лицу и пробормотал:

– Никифор…

Откуда‑то со стороны открытого окна кухни донёсся тихий смешок.

Сестра сбавила шаг, позволяя мне догнать ее, и с усмешкой заметила:

– Если ты таким странным образом решил разрядить обстановку, то вышло здорово.

– Я услышал, как ты кричишь, – мрачно пояснил я.

– И потому надел это недоразумение? – хихикнула сестра и толкнула меня локтем в бок. – Это что‑то театральное? Готовишься к детскому спектаклю? Или будешь в таком виде развлекать лесовиков? Или…

– Прекрати, – буркнул я.

– … быть может, попробуешь стать своим среди медведиков? Мы ведь не можем быть уверены, что их на самом деле не существует, – не унималась девушка.

– С чего ты решила подраться с гостьей? – перебил я Марину, и девушка враз перестала улыбаться.

– Это было ее предложение.

– Анна Павловна имела желание тебя поколотить?

– Я всего лишь хотела показать княжне свой арсенал, – ответила за сестру шагающая впереди нас женщина. – Мне жаль, если вы приняли этот жест за агрессию. Я вовсе не собиралась никого обижать. К тому же если бы моей напарнице в поединке что‑то угрожало, то я могла не дожить до завтрака.

– Отчего же? – удивился я.

– Я умею видеть знаки, – загадочно отозвалась Анна Павловна. – К тому же ваш грозный воевода был неподалеку. И как я смогла понять – его огонь не уступает моему. А может, даже, и сильнее.

– Вряд ли, – миролюбиво отозвался я, хотя подозревал, что гостья права.

– В любом случае нам с княжной нужно было спустить пар, – продолжила Губова и неожиданно подмигнула Марине.

Та улыбнулась в ответ.

Мы поднялись по ступеням веранды. И уже подходя к двери, я увидел на одном из кресел что‑то странное. При ближайшем рассмотрении этим чем‑то оказался букет.

Цветы были не садовые, а совершенно дикие, но оттого не менее красивые.

Анна Павловна шагнула в сторону и подняла букет.

– Какое чудо, – произнесла она внезапно севшим голосом. – Неужели Побед с утра именно за ними выходил в лес?

– Ваш супруг отправился в лес? – обеспокоился я.

– Он уже вернулся, – отмахнулась женщина. – И успел проверить, как устроились слуги.

– Какое у него удивительное имя, – мягко произнесла сестра.

– Мой супруг из хорошей семьи. Роман вчера верно заметил, что Побед не имеет громкой фамилии и высокого титула. Но он замечательный супруг, которым меня наградила сама судьба. Вряд ли кто‑то другой смог бы терпеть мой несносный характер.

Мы поднялись в гостиную, где нас уже встретил домовой. И сегодня вид у него был очень уж нарядным. На Никифоре был белый фартук, а на голове красовался поварской колпак. Он стоял в гостиной, заложив руки за спину, и едва мы вошли, торжественно произнес:

– Прошу, мастера. Сегодня у нас на завтрак высокая кухня для столичного общества.

С этими словами он склонился, и к моему удивлению в жесте не было издевки.

Анна Павловна окинула домового быстрым взглядом. В её глазах мелькнуло едва заметное одобрение.

– Впечатляет, – произнесла она. – Но можно было не стараться ради нас. В еде мы неприхотливы. За свою жизнь мне довелось есть и в гарнизонах, и на полевых кухнях. Да и мой супруг не избалован.

Никифор бросил осторожный взгляд на подпалину на костюме Марины, нахмурился, но не стал комментировать произошедшее. Вместо этого развернулся и ровно произнес:

– Прошу за мной.

Он направился в сторону столовой. Мы последовали за ним. И ступив на порог, я с трудом удержался от восхищенного вздоха.

Столовая была залита мягким утренним светом. Лучи падали из высоких окон на белую скатерть, скользили по фарфору, преломлялись сквозь стеклянные бокалы, натертые до блеска. В воздухе стоял домашний запах свежего хлеба, горячего масла, зелени и копчёной рыбы, который не просто будил аппетит, а заставлял забыть обо всем, кроме предстоящей трапезы.

На столе лежал ещё тёплый хлеб с румяной хрустящей корочкой. Рядом стояла тяжёлая сковородка с омлетом, в котором мягкими пятнами темнела зелень. На широком блюде красовалась аккуратно разложенная ломтями рыба, украшенная свежими ягодами.

– Сам коптил, – с гордостью произнес домовой. – На вишнёвых щепках. Чтоб аромат мягкий был.

Я только кивнул. Видимо, гостья очень уж приглянулась нашему домовому, раз тот расстарался.

Анна Павловна заняла место без спешки, словно именно она была хозяйкой дома. Её супруг устроился рядом.

Роман осторожно сел следом за отцом, словно до сих пор старался быть подальше от матери.

Я же сел во главе стола. Марина заняла место рядом. А через мгновение в гостиную вошли Вера, Дроздов и Морозов. И Никифор тотчас начал раскладывать по тарелкам еду. И все принялись за трапезу.

Анна Павловна аккуратно разрезала ломоть хлеба, намазала его маслом и положила сверху кусочек рыбы. Осторожно откусила и довольно кивнула:

– Действительно, очень вкусно.

Никифор едва заметно выпрямился, старательно пряча улыбку. Похвала гостьи явно пришлась ему по сердцу.

Роман ел молча. Я видел, как он избегает прямых взглядов матери, но при этом внимательно следит за каждым её словом. Вера сидела спокойно, Дроздов, напротив, выглядел слегка растерянным от такого состава за столом и явно старался не привлекать к себе излишнего внимания.

– Вы успели посмотреть город? – уточнил Морозов, когда тарелки опустели.

– Очень поверхностно, – ответила Губова. – Пока мы ехали к вам в особняк.

– И что скажете? – поинтересовался воевода.

– Северск совсем не производит впечатление того захолустья, которое обычно рисуют в столице, – ответила Анна Павловна, намазывая масло на ломоть хлеба. – Здесь как‑то… тихо. Спокойно. И жизнь неторопливая.

Она произнесла это без иронии. Скорее с лёгким удивлением, будто ожидала увидеть нечто суровый медвежий угол, а вместо этого столкнулась с размеренной простой жизнью.

– Северск не любит спешки, – произнёс он. – Кто приезжает с намерением просто пересидеть, обычно очень быстро покидает наш край. А кто остаётся, принимает местные правила.

На последней фразе он бросил короткий взгляд на Губова. И Роман Победович вздрогнул и кивнул, словно подтверждая его слова.

Анна Павловна сложила салфетку и положила ее на край стола:

– Впрочем, сегодня я хотела бы получше ознакомиться с городом, – произнесла она. – Благо стеснять этим мы вас не будем. У нас свой транспорт. Идем.

Последняя фраза относилась к мужу. Или сыну. Но оба послушно встали из‑за стола и направились вслед за Губовой.

– Жесткая женщина, – пробормотал Никифор, глядя в спину гостье. – Сразу видно, на ком порядок в доме держится.

Марина фыркнула и вышла из комнаты. Дроздов последовал за ней. Воевода допил отвар и поставил на стол пустую чашку. Уточнил:

– Какие планы на сегодня, мастер‑князь?

– Съездить в город, – просто ответил я и воевода кивнул:

– Пойду подготовлю машину.

Секретарь тоже встала из‑за стола и одернула платье:

– Я пойду в кабинет, – произнесла она. – Там еще очень много работы.

Я еще посидел некоторое время, затем допил чай и последний покинул столовую. На ходу вынул из кармана телефон и нашел в списке контактов номер Альбины.

Секретарь взяла трубку почти сразу:

– Доброе утро, Николай Арсентьевич, – послышался в динамике бодрый голос.

– Нужно собрать срочное заседание совета, – произнес я.

– К какому часу?

Тон секретаря быстро сменился на деловой, и я взглянул на часы:

– Через пару часов.

– Будет сделано, – коротко ответила Альбина и отключилась. Я убрал телефон в карман, и на секунду остановился, глядя в окно, на утренний сад. Затем вздохнул и направился в кабинет. На мгновение замер у приоткрытой двери, осторожно постучал, чтобы не напугать секретаря, как в прошлый раз. И только после этого шагнул в кабинет.

Вера уже сидела за столом, разложив перед собой папки. Свет из окна падал на её плечо, выделяя тонкую линию профиля. И едва я вошел, она подняла взгляд и вопросительно взглянула на меня:

– Я хочу собрать сегодня срочное заседание Совета, – начал я. – И хотел бы попросить вас выбрать несколько наиболее срочных и уже готовых проектов, чтобы вынести их на голосование.

Вера на мгновение замерла:

– Вы решили запускать их сейчас? – робко уточнила она.

Я развел руки и улыбнулся:

– А зачем откладывать?

Она кивнула, и в её взгляде мелькнуло одобрение.

– Тогда я начну готовить бумаги, – сказала она и торопливо принялась перебирать лежащие на столе папки.

Я подошёл к окну. Сад блестел после дождя, капли ещё держались на листьях, отражая свет. У крыльца уже стояла машина, но воеводы рядом с ней не было видно.

– Вы готовы к голосованию? – послышался за спиной голос секретаря.

– Нет, – не оборачиваясь ответил я. – К такому нельзя подготовиться.

– Тогда я отберу проекты и принесу вам.

Я кивнул и вышел в коридор.

* * *

Морозов был в гостиной. Он сидел в кресле, откинувшись на спинку, и пил отвар, задумчиво глядя в окно.

– Запускаем проекты старого князя? – уточнил он, когда я вошел в комнату.

– Пора, – ответил я.

Воевода кивнул и сделал глоток.

– Правильно, Николай Арсентьевич

Морозов сказал это спокойно, но я уловил в его голосе тяжесть. И я его понимал. Запуск таких проектов был первым шагом к переменам. Я остановился у камина, глядя на огонь и думая о том, как пройдет предстоящее голосование.

Наверху послышались неторопливые шаги. А через несколько секунд на лестнице появилась Анна Павловна. За ней безмолвной тенью следовал её супруг и Роман Победович, выглядевший одновременно решительным и внутренне напряжённым.

Анна Павловна остановилась посреди гостиной и внимательно посмотрела сначала на Морозова, затем на меня.

– Мы благодарны за приём, – произнесла она ровным голосом. – Завтрак был безупречен.

– Это заслуга нашего Никифора, – ответил я. – Нам очень повезло с ним. У него настоящий талант к готовке.

– Все ради семьи, – послышался с кухни голос домового, который явно подслушивал наш разговор.

Во взгляде гостьи мелькнуло короткое любопытство.

– Вижу, у вас многое держится на преданности семье, – заметила она.

– И на доверии, – спокойно добавил Морозов.

На секунду повисла пауза, а затем Роман сделал шаг вперёд.

– Едем в город? – произнес он.

Анна Павловна перевела взгляд на сына. В этот раз в её глазах не было холодной строгости.

– Конечно, – ответила она после паузы. – Едем. Благодарю за гостеприимство, Николай Арсентьевич.

– Северск всегда открыт для гостей из столицы, – ответил я.

Анна Павловна чуть приподняла бровь, но ничего не сказала. Молча развернулась и направилась к выходу. Остальные последовали за ней.

Губовы вышли на крыльцо, и в гостиной стало тихо. Мы с Морозовым некоторое время молчали. Воевода смотрел в окно, наблюдая, как чёрный автомобиль медленно выкатывается со двора.

– Она не так проста, – произнёс он наконец.

– И не так сурова, как кажется на первый взгляд, – ответил я.

Воевода хмыкнул, но промолчал. Несколько секунд мы ещё смотрели вслед машине.

– Николай Арсентьевич.

Голос Веры от дверей вырвал меня из размышлений, и я обернулся.

Девушка подошла ко мне, держа в руках аккуратную стопку папок, перевязанную тёмной лентой.

– Я отобрала шесть проектов, – начал она, протягивая мне бумаги.

– Благодарю – ответил я и принял папки.

Секретарь кивнула и на секунду задержала взгляд на документах.

– Только…

Вера замялась, подбирая слова, а затем тихо произнесла:

– Совет, скорее всего, будет сопротивляться. Проекты достаточно дорогостоящие, а Совет привык считать деньги.

Я улыбнулся:

– Пусть попробуют.

Воевода поднялся с кресла, поставил чашку на стол и внимательно посмотрел на папки в моих руках.

– Всё готово? – коротко спросил он.

Открыл было рот, но в этот момент, в кармане зазвонил телефон. Вынул аппарат, улыбнулся глядя на экран, на котором высвечивался номер Альбины. Принял вызов:

– У аппарата.

– Я все сделала, Николай Арсентьевич, – послышался в динамике голос секретаря. – Все обещали быть.

– Спасибо, – ответил я и завершил вызов. Убрал телефон в карман и повернулся к Морозову:

– Пора ехать.

Вера едва заметно улыбнулась.

– Удачи, мастер‑князь, – тихо произнесла она, развернулась и быстрым шагом ушла по коридору.