Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 113 (всего у книги 158 страниц)

Альбина виновато улыбнулась, чуть склонив голову набок.

– Не обижайтесь, Николай Арсентьевич. Я вовсе не собиралась намекнуть, что он вас опекает.

Говорила она мягко, примирительно, стараясь сгладить неловкость, которая неожиданно возникла между нами.

Она на мгновение замолчала, будто собираясь с мыслями, а потом тихо продолжила:

– Просто знаю, как Морозов горевал, когда старый князь…

Она смешалась, словно сказала больше, чем собиралась. Слова её повисли в воздухе. На лице мелькнула растерянность, а пальцы, державшие поводок, чуть сильнее сжались, будто она пыталась удержать не только собаку, но и собственные мысли.

Потом она шагнула ко мне ближе, словно решилась продолжить разговор, от которого сама же хотела уклониться.

– Он винил себя в том, что не смог помочь старику, – проникновенно заметила она, глядя прямо на меня.

Голос её прозвучал глухо, будто воспоминание это было тяжёлым Она ненадолго замолчала, словно прислушиваясь к собственным чувствам, а затем добавила тише:

– Хотя все, кто знал князя, понимали – никто не мог бы ему помочь.

– Что с ним случилось? – спросил я, не отводя взгляда.

– Вы же знаете… – растерянно бросила Альбина.

Она отвела глаза, словно надеялась, что этим разговор и закончится. В её голосе прозвучало сомнение, неуверенность, будто она сама не была уверена, имеет ли право говорить дальше.

– … на самом деле, – с нажимом произнёс я, чуть подавшись вперёд.

Я смотрел на жензину внимательно, спокойно, позволяя ей понять, что разговор этот для меня важен.

– Сдаётся мне, что вы знаете об этом больше, чем другие.

Альбина закусила губу, словно пыталась удержать слова, которые уже готовы были сорваться с языка. Взгляд её стал сосредоточенным, напряжённым, и на лице мелькнула решимость, которая появляется у человека, когда он наконец решает сказать правду, какой бы тяжёлой она ни была. Она медленно набрала в грудь воздух, глубоко, основательно, будто готовилась к разговору, от которого уже нельзя будет отступить. Но не успела ничего произнести.

– Что у вас тут происходит? – раздался голос воеводы.

Он прозвучал неожиданно, уверенно, со спокойной властностью, которая сразу возвращает всех присутствующих к порядку.

Морозов настороженно осмотрел Альбину с её питомицей, взгляд его скользнул по собаке, задержался на поводке, потом вернулся к хозяйке. После короткой паузы он сдержанно кивнул.

– Здравствуйте, Владимир Васильевич, – выдохнула секретарь.

В голосе её прозвучало облегчение, словно появление воеводы позволило ей избежать разговора, к которому она пока не была готова. Она чуть выпрямилась, расправила плечи и, собравшись с духом, добавила:

– Вы сегодня на редкость хорошо выглядите.

Сказано это было неожиданно просто, без намёка на кокетство, но с искренней теплотой.

Мужчина явно не ожидал подобного поворота. Он остолбенел и уставился на Альбину так, словно у неё вдруг появился третий глаз на лбу или выросли крылья за спиной. Лицо его на мгновение стало совершенно неподвижным, брови чуть приподнялись, а взгляд застыл в искреннем изумлении человека, которого застали врасплох простым комплиментом.

Он молчал дольше положенного, не зная, что ответить, и выглядел при этом удивительно растерянным – редкое зрелище для человека его характера.

– Обычно на такое отвечают взаимностью, – подсказала ему женщина и улыбнулась.

Улыбка её была мягкой, открытой, без тени насмешки. На щеках появились очаровательные ямочки, придавшие её лицу особую нежность. В этом выражении было столько естественной женственности, что я невольно отметил, что Альбина вдруг показалась по‑настоящему красивой.

Не нарядной, не броской, а именно красивой. Она засветилась зрелой красотой, которая не требует украшений и не нуждается в подтверждениях. Такой, что рядом с ней невольно хочется говорить мягче, смотреть внимательнее и сказать что‑то приятное.

– Собака у вас странная, – выдал воевода, разрушив волшебное мгновенье.

Сказал он это без злобы, без насмешки, но слишком прямо, слишком по‑солдатски. Слова его прозвучали неожиданно резко, словно кто‑то хлопнул дверью в светлой комнате, где только что царила теплая, почти домашняя атмосфера.

Я перевёл на него взгляд и сразу отметил, что Морозов выглядит неуверенным. Не растерянным, не испуганным, а именно неуверенным, будто и сам до конца не понимает, зачем сказал вслух то, что следовало бы оставить при себе. В его лице мелькнула тень сомнения, будто он уже догадался, что нарушил тонкую границу, которую лучше не переходить без особой нужды.

– Нормальная у меня собака, – отчеканила Альбина.

Голос её стал ровным, лишённым прежней мягкости. Слова легли в воздух тяжело. В них звучала сдержанная обида. И, не дожидаясь ответа, она развернулась на каблуках и решительно направилась прочь, не прощаясь. Шаг её был быстрым, уверенным, а спина оставалась прямой, словно она не позволяла себе показать ни досады, ни раздражения. Только поводок тихо звякнул в руке, да хвост её подопечной повис будто подтверждая окончательность этого ухода.

– Ну вы даёте, Владимир Васильевич, – покачал я головой, глядя на удаляющуюся фигуру женщины.

Сказал я это без укора, но с лёгким недоумением, которое трудно скрыть, когда видишь, как одним неосторожным словом можно испортить хорошее настроение.

– Разве так стоит отвечать…

– Но псина правда странная, – смущённо отмахнулся воевода, словно пытался оправдаться перед самим собой. – Я заметил. А вы разве нет?

Он говорил уже тише, без прежней уверенности, и в голосе его прозвучала неловкость человека, который понимает, что оказался в положении виноватого, хотя и не хотел никого обидеть.

– Обычная северская собака, – усмехнулся я и добавил, – Тем более для ведьмы.

Глава 16
Домашние посиделки

Морозов посмотрел на меня ещё раз:

– Едем, мастер‑князь? – уточнил он.

Я кивнул. Говорить не хотелось. И мы молча направились к машине. Я сел в салон, воевода занял место за рулем. На секунду задержал руки на руле, глядя в лобовое стекло, и казалось, задумавшись о чем‑то своем. В этот короткий момент на лице воеводы проступила усталость. Всего на миг. А затемон повернулся ко мне и уточнил:

– Домой, Николай Арсентьевич?

– Да, – ответил я.

Морозов завел двигатель, и авто мягко тронулось, вписываясь в поток редких машин.

Некоторое время мы ехали молча, думая каждый о своем. Я смотрел в окно на проплывающий за стеклом город и размышляя о том, получится ли все задуманное.

– Вы любите собак? – вдруг спросил Морозов, не отрывая взгляда от дороги.

Вопрос прозвучал неожиданно. Я повернул голову, посмотрел на него с лёгким удивлением.

– Даже не знаю, – ответил я после короткой паузы. – Наверное, все зависит от животного. Если этот пес охраняет сад, в который я пробрался, чтобы наворовать яблок, вряд ли я буду испытывать к нему теплые чувства.

Воевода усмехнулся краем губ.

– Осторожный ответ, – произнес он. – Взвешенный.

– А у вас я так понимаю, есть предпочтения? – полюбопытствовал я.

Морозов кивнул.

– В породе нет. Я их в общем люблю. Они мне понятны.

Он чуть повернул руль, объезжая выбоину, и продолжил:

– Если рычит – значит, злится или недоволен. А когда ластится и хвостом виляет, то рад. Люблю простоту и честность.

Я невольно усмехнулся.

– Боюсь, с таким подходом вам придётся отказаться от многого.

Он коротко хмыкнул.

– Это вы про людей?

– В том числе.

Морозов на секунду задумался, потом кивнул, будто соглашаясь с очевидным.

– С людьми сложнее, – признал он. – Но от них хотя бы не ждёшь простоты.

Владимир Васильевич немного помедлил, а затем добавил:

– Хотя и с людьми несложно. Но иногда нужно принимать достаточно жесткие решения.

– Например? – уточнил я, но воевода промолчал, ясно давая понять, что не хочет развивать эту тему.

Я откинулся на спинку сиденья.

– А мне, наоборот, всегда нравились необычные питомцы, – произнес, чтобы вернуть разговор в русло про животных.

Машина мягко покачнулась на неровности дороги.

– В детстве у меня был ворон, – продолжил я. – Я нашел его с перебитым крылом, когда его преследовал голодный кот. Он был совсем птенцом. Но даже не думал бежать от хищника, который хотел его съесть. Наоборот, словно ждал, пока кошка подкрадется, чтобы устроить славную драку. И, честно говоря, выглядел так, будто собирался победить.

Я усмехнулся, вспоминая эту ситуацию, и продолжил:

– Спустя много лет я все чаще думаю, что в той схватке вороненок непременно бы ее одолел.

– И что дальше? – спросил Морозов, и я уловил в голосе воеводы нотки интереса.

– Я спас его и выходил, – просто ответил я. – Он вырос наглым, совершенно неуправляемым. Все время смотрел на меня так, будто понимал больше, чем ему положено.

– И чем всё закончилось?

Я пожал плечами:

– В один прекрасный день он улетел.

Морозов усмехнулся.

– Улетел, но обещал вернуться, – пробормотал воевода, не отрывая взгляда от дороги.

Некоторое время мы снова ехали молча.

– А у вас? – спросил я. – Были питомцы?

Морозов ответил не сразу.

– Был пёс, – сказал, наконец, он. – Старый. Дворовый. Я подобрал его еще щенком. Это был мой первый друг с момента, как я оказался в этом мире. Этот пес долго был мне единственным верным и преданным товарищем.

Воевода не стал договаривать. Но на его лицо легла тень печали. И я понял окончание истории без слов. Просто кивнул, давая понять, что догадался – питомца больше нет. И мы снова замолчали.

Машина выехала на тихую улицу пригорода. Дома здесь стояли реже, а зелени было больше.

– Но даже при моей любви к собакам я бы постарался держаться подальше от этой… – продолжил Морозов.

Он не договорил, но я кивнул, давая понять, что смекнул, о чем идет речь.

– Может быть, это тоже единственный друг, – пробормотал я.

– Я бы не удивился, – хмыкнул Морозов. – Альбина – женщина своеобразная. Таким тяжело находить друзей.

Я просто пожал плечами:

– Ничего подобного я в ней не заметил. Умная, проницательная, отличный работник. Осипов очень убивался, когда я переманил ее в канцелярию князя.

Воевода только усмехнулся, но клмментрировать данный факт не стал.

Авто выехало из города. Шоссе вытянулось перед нами тонкой серой лентой. По обе стороны от него подступал лес, сначала редкий, а затем всё плотнее и гуще. Тёмные стволы уходили вверх, солнечный свет пробивался сквозь густую листву рваными пятнами. Воздух за стеклом стал другим: прохладнее, чище, с лёгкой смолистой горечью.

Где‑то за деревьями мелькнула тень, и тут же пропала в чаще. Я невольно задержал взгляд, но больше ничего не повторилось. Только ветер качнул верхушки деревьев, и всё снова стало спокойным, как прежде.

– Вы так и не рассказали, как прошла встреча с Климовым, – нарушил тишину воевода.

– Хорошо, – ответил я и поспешно добавил. – Надеюсь. Идея о развитии промышленности его явно заинтересовала. Да и купцы, думаю, дадут мастеровым ссуду. Но…

Я замолчал, глядя в окно.

– Но у мастеровых есть свои опасения насчет столичных, – понял воевода. – И не без оснований. Любая промышленная компания обладает куда большим ресурсом, чем частная мануфактура. И без проблем может разорить все мелкие предприятия, чтобы чувствовать себя более… комфортно.

– Все верно, – кивнул я.

Лес вокруг стал плотнее. Деревья стояли ближе, тени ложились гуще. Казалось, что дорога проходит не сквозь него, а внутри, как тонкая жила, по которой мы движемся вперёд.

– И что вы собираетесь делать? – уточнил воевода.

– На счастье Климова, наши цели совпадают, – просто ответил я. – Мне тоже не хочется видеть на территории княжества представителей столичных компаний, которые быстро начнут нарушать местные правила в угоду прибыли. А Северск – край особенный. Поди знай, чем это может обернуться.

Ветер ворвался в салон автомобиля сквозь открытое окно. Где‑то далеко в чаще треснула ветка. Звук был короткий, но в тишине леса прозвучал слишком отчётливо.

Дорога начала постепенно расширяться. Лес стал редеть, пропуская больше света. Между деревьями замелькали знакомые просветы, а вскоре показался забор усадьбы, за которым виднелся силуэт дома.

Морозов сбавил скорость. Колёса тихо зашуршали по гравию, когда мы свернули на подъездную дорогу. Воевода остановился у крыльца, заглушил двигатель и, обернувшись ко мне, произнес:

– Прибыли, князь.

Я кивнул. Открыл дверь и вышел из машины. Поднялся по ступеням на террасу и вошел в гостиную, которая, к моему удивлению, встретила меня пустотой. На секунду задержался в дверях, прислушиваясь.

Дом словно жил своей размеренной жизнью. В кухне что‑то бурчал себе под нос Никифор, позвякивая посудой. Судя по интонации, разговор у него был серьёзный, но исключительно с самим собой.

Я медленно прошёл вглубь гостиной, провёл ладонью по спинке кресла. Сел перед камином и довольно вытянул ноги. Прикрыл веки, наслаждаясь тишиной.

– Вернулись?

Знакомый голос домового заставил меня открыть глаза. И я взглянул на стоявшего в дверном проеме Никифора.

– Это вы вовремя, – продолжил тот. – Обед как раз почти поспел. Вера, правда, говорила, что у вас встреча в ресторане.

При этих словах домовой скривился, как будто его заставили съесть лимон.

– Я не успел там поесть, – поспешно заверил его я. – Так что все в порядке. И я с нетерпением жду трапезу в столовой.

От этих слов Никифор аж просиял:

– Тогда подождите несколько минут, и я позову всех к столу, – объявил он и развернулся, собираясь уходить.

– А Вера… – уточнил я.

– В кабинете она. С бумагами старого князя возится, будь они неладны, – не оборачиваясь, буркнул домовой.

Никифор вдруг остановился, развернулся и пристально посмотрел на меня:

– Знал бы, что вы и ее в это втянете – нипочем бы не проболтался, где вся эта проклятая макулатура лежит, – прямо сказал он.

– Она сама захотела принять участие…

Домовой вздохнул и покачал головой:

– Люди, – пробормотал домовой. – Что с вас взять? Старший народ ни за какие коврижки не стал бы добровольно брать в руки то, что может причинить несчастье. Вы же любите испытывать судьбу. Словно думаете, вас минет чаша сия.

Я усмехнулся и пожал плечами.

– Может, просто не любим оставлять дела недоделанными. Тем более, что эти проекты и правда сделают край лучше.

– Могут сделать, – строго поправил меня домовой. – А на деле, как только князь пытался что‑то воплотить, судьба мигом коррективы вносила. Потому и лежали эти папки в темной комнате и пылью покрывались. Не говоря уж о том, что эти папки князя со свету сжили.

– И все равно я попробую, – упрямо произнес я.

Домовой вздохнул и покачал головой:

– Я давно на свете живу, – произнес он. – И успел усвоить, что перемены здесь ничего хорошего не несут.

– Перемены полезны, – возразил я. – Особенно когда они во благо. Мир развивается. И Северск тоже должен.

Никифор посмотрел на меня ещё секунду, будто прикидывал, стоит ли продолжать спор, но потом только махнул рукой.

– Делайте что хотите, – буркнул он. – Только потом не говорите, что вас не предупреждали.

С этими словами домовой скрылся в коридоре, оставив меня одного.

Огонь в камине тихо потрескивал, тепло мягко расходилось по комнате. Я откинулся в кресле, снова прикрыл глаза, словно пытаясь перезагрузиться. А затем встал и направился в сторону кабинета. Замер у двери на секунду, прислушиваясь. Но в помещении было тихо. И я осторожно постучал в створку.

– Войдите, – послышался из кабинета знакомый голос.

Я открыл дверь и шагнул внутрь.

Вера сидела за столом, склонившись над одной из раскрытых папок. И я невольно отметил, с какой жадной внимательностью девушка изучала очередной проект, постукивая по столу ручкой. И едва я оказался в помещении, она оторвалась от своего занятия и подняла взгляд.

– Не ждала вас так быстро, – произнесла секретарь чуть растерянно. – Думала, ваши переговоры с Климовым несколько… затянулся.

– Никифор не очень любит, когда я обедаю в городе, – с улыбкой ответил я и шагнул к столу. Опёрся рукой о край, скользнул взглядом по разложенным перед девушкой папкам, на которых уже красовались разноцветные стикеры с пометками.

Я невольно задержал на них взгляд.

– Вы основательно взялись.

На щеках девушки проступил едва заметный румянец:

– Это просто мелкие пометки, – смущенно произнесла она. – Я еще не углублялась в работу. Хотя эти проекты и без моих пометок выглядят довольно хорошо. Я успела ознакомиться почти со всеми папками. Бегло, но достаточно для того, чтобы составить общее мнение. Ваш предшественник основательно брался за дело.

– Вы давно этим занимаетесь?

– С того момента, как вы уехали, Николай Арсентьевич, – ответила секретарь. – И, честно говоря… остановиться очень сложно. Уж больно интересные идеи были у вашего предшественника.

– Может быть, продолжим после обеда? – предложил я.

Девушка замялась, бросила взгляд на стопки бумаг. Ей явно не хотелось прерывать свое занятие.

– Иначе Никифор будет очень недоволен, – продолжил я.

Секретарь с неохотой кивнула. Аккуратно сложила бумаги, выровняла стопки и встала из‑за стола.

– Вы правы, – произнесла она. – Продолжим после обеда. Очень уж не хочется расстраивать Никифора.

Мы вышли из кабинета, прошли в столовую, где уже собрались Дроздов, Марина и Морозов. Никифор расставлял тарелки, а на подоконнике восседал Мурзик. И вид у бельчонка был такой, будто он контролировал весь процесс. При нашем появлении Мурзик лениво взглянул на нас, и быстро перевел взор на домового.

– Вовремя вы, – не отрываясь от своего занятия, буркнул Никифор. – Все как раз готово. Только этот ваш, летящий, не пришел.

Я усмехнулся, поняв, что речь идет о Губове. Затем неспешно занял место за накрытым столом, в центре которого уже стояла большая кастрюля, от которой поднимался аромат мяса и каких‑то пряностей. Рядом расположилась плетеная корзинка с нарезанным хлебом, ещё тёплым, с хрустящей корочкой.

Никифор разлил похлёбку и расставил тарелки перед собравшимися:

– Вот, приятного аппетита, – произнес он и отошел от стола, продолжая наблюдать за нами с видом радушного хозяина.

– Спасибо, Никифор, – ответил я.

Мурзик тем временем переместился ближе к столу Сел, обвив лапы хвостом, и наблюдал за происходящим. Иногда он наклонял голову, принюхивался, но к активным действиям пока не приступал. Словно ждал, когда мы увлечемся обедом и потеряем бдительность. И я невольно усмехнулся, чувствуя, будто, наконец, оказался дома. В кругу семьи.

Это ощущение не пришло резко. Встало на место, как кусочек мозаики, который делает картину полной. Как будто всё вокруг давно уже было таким, а я только сейчас это заметил.

Я взял ложку, но не спешил есть. На секунду задержал взгляд на столе, словно пытаясь запомнить этот момент. А затем принялся за еду. И тепло медленно разошлось по телу, снимая усталость, которую я до этого даже не замечал.

– Просто потрясающе, – произнес я, и Никифор кивнул, явно довольный похвалой.

– Ну уж всяко получше этих городских блюд, которые в тамошних едальнях подают, – ответил он.

– Святая правда, – согласился Морозов.

Мурзик тем временем переместился ближе к стоявшему на столе, сиходящему паром заварочному чайнику, вытянул шею, принюхался

– Даже не думай, – не глядя на зверька спокойно сказал Никифор

Мурзик замер. Повернул голову в его сторону и медленно моргнул. А затем отвернулся с видом глубоко оскорблённого достоинства. В несколько широких прыжков добежал до подоконника и скрылся за занавеской.

Я усмехнулся:

– Когда‑нибудь он всё‑таки добьётся своего.

– Только не сегодня, – отрезал домовой. – Не в мою смену.

Сидевшие за столом тихо рассмеялись, оценив шутку. Я же взял ложку и принялся за еду. И за столом снова воцарилась тишина…

Глава 17
Медведик

После трапезы Марина неспешно поднялась на ного. Она аккуратно поправила подол платья, провела ладонью по ткани, словно проверяя, всё ли на месте и не осталось ли на складках случайной крошки.

– Вы намерены дочитать ту книгу, которую я у вас видел? – спросил Дроздов, повернув голову в сторону сестры.

– Книгу? – раздался вдруг голос Губова и я обернулся.

ГУбов стоял в дверном проеме. Он неожиданно, словно вырос из дверного проёма и сразу привлёк к себе внимание. Вопрос его прозвучал удивлённо, почти настороженно, будто само слово «книга» показалось Роману Победовичу событием, требующим пояснений.

– Какую?

Мужчина выглядел растрёпанным, словно только что поднялся с постели и ещё не успел окончательно проснуться. Он пригладил волосы ладонью, но пряди всё равно торчали в стороны. Пуговицы на рубашке были застёгнуты через одну, и этот мелкий беспорядок выдавал поспешность, с которой он собирался, стараясь выглядеть собранным, хотя сон ещё не до конца отпустил его.

– Книгу по Северской истории, – с готовностью пояснила сестра.

Домовой молча подошёл к гостю вплотную, внимательно оглядел Победовича с головы до ног и без лишних слов принялся поправлять на нём рубашку. Сделал это обстоятельно, сосредоточенно, словно приводил в порядок не человека, а важный предмет интерьера, за который отвечал лично и безоговорочно.

Он подтянул ворот, расправил складки на плечах, аккуратно провёл ладонью по груди, проверяя, ровно ли лежит ткань, и только после этого недовольно покачал головой.

– Здесь же барышни, – пробурчал он наставительно, не поднимая взгляда. – Чего же вы так расхлястались?

Сказано это было без злости, с самым строгим хозяйским укором, который не допускает возражений.

– Чего сделал? – живо уточнил Победович.

Директор заповедника сразу оживился, услышав новое, любопытное слово, и я заметил, как он вынул из кармана маленький блокнот с кожаной обложкой. Перевернул страницу, приготовился записывать и посмотрел на домового с неподдельным интересом, как ученик на наставника.

– Не одеты вы как положено, – вздохнул Никифор, чуть смягчившись, но всё ещё оставаясь серьёзным. – Негоже в таком виде показываться на глаза девицам.

В его словах слышалась забота о репутации дома.

– Думаете, что не смогут устоять? – Роман усмехнулся и неторопливо заправил рубаху под пояс брюк, делая это с нарочитой аккуратностью, словно хотел показать, что к совету он прислушался, но всё же не лишён чувства юмора.

В его голосе прозвучала лёгкая ирония, без насмешки, больше для поддержания разговора, чем из желания поддеть собеседника.

– Думаю, что князь не одобрит такого, – сурово произнес Морозов.

Сказал он это коротко, словно поставил точку в нужный момент разговора. Но при этом выглядел довольным, почти весёлым, будто ожидал продолжения этой небольшой сцены.

– Князь у нас прогрессивный, – отмахнулся Губов.

Он произнёс это с уверенностью человека, который не видит в происходящем ничего предосудительного. В его голосе прозвучала лёгкая бравада, но без дерзости. Казалось, что он пытается сохранить достоинство перед лицом строгого домового и внимательных взглядов окружающих.

Я отметил, что он сказал «у нас», и невольно вскинул бровь. Слово прозвучало слишком уверенно, будто он уже не гость, а человек, давно обжившийся в особняке и принявший их как свои. Кажется, оговорку заметили и другие домашние.

Вера отложила ложку осторожно и взглянула на гостя уже по‑новому. Мне отчего‑то не особенно понравился этот её задумчивый взгляд. В нём было слишком много интереса. Подумалось вдруг, что она не должна так смотреть на гостя с таким вниманием. Мысль оказалась неожиданной, почти чужой, и я сам удивился тому, что она возникла.

Я мигом смутился собственных мыслей и невольно откашлялся, стараясь вернуть разговор в привычное русло и привлечь внимание к себе. Жест этот вышел чуть громче, чем требовалось, но зато сразу снял ту неловкую тишину, которая успела поселиться в столовой.

– Вы уж постарайтесь держать себя в форме, – мягко обратился я к Губову.

– И приходить к трапезе вовремя, – добавил Никифор.

В его словах слышалась не досада, а искренняя убеждённость, что дом должен жить по установленному ритму, где у каждого дела есть своё время и место.

– Простите, – столичный гость развёл руки в стороны, будто хотел сразу показать, что не спорит и готов признать свою вину. – Никак не могу привыкнуть к местному распорядку.

Он сказал это искренне, без попытки оправдаться.

– Да и спится здесь по утрам особенно сладко, – добавил он уже мягче, с невольной улыбкой. – Даже несмотря на эти звуки из леса.

– Какие звуки? – насторожился я, сразу уловив в его словах что‑то лишнее, небрежно обронённое, но требующее внимания.

В наших местах случайных звуков не бывает, особенно по ночам, и потому любое упоминание о них заставило насторожиться.

Губов тем временем занял место за столом. И сделал это осторожно, будто боялся снова нарушить установленный порядок. Он с благодарностью обеими руками принял от домового тарелку с кашей, чуть кивнув, словно получал не просто еду, а знак примирения.

Никифор заботливо добавил в кашу щедрый кусочек масла. Этот жест был понятен всем без слов: гость не впал в немилость и в месте за столом ему не отказано. Подобные знаки от домового говорили больше любых речей.

– Я оставил окно приоткрытым. Мне подумалось, что ночью будет тепло, – начал Роман, опустив взгляд в тарелку.

Говорил он немного виновато, словно заранее ожидал насмешки или упрёка.

– Тепло в Северске? – хмыкнул воевода и подпер кулаком подбородок, глядя на него с ленивой усмешкой. – Хорошая сказка. Я бы почитал такую.

В его голосе звучала лёгкая насмешка, но больше дружеская, чем язвительная, словно он поддразнивал гостя.

Губов густо покраснел, словно его поймали на детской оплошности. Взгляд стал беспокойным, и он почему‑то погладил карман, в который сунул блокнот, будто проверял, на месте ли он.

– Так что вы услышали? – вернул я разговор в нужное русло.

Внутри меня уже проснулась привычная настороженность. В наших краях к звукам из леса стоит относится серьёзно, даже если они кажутся безобидными. Тут лучше лишний раз переспросить, чем потом гадать, что именно прошло мимо.

Губов немного поёрзал на стуле, будто собираясь с мыслями, потом отложил ложку и ответил уже увереннее:

– Из чащи слышались крики птиц, шорохи и, кажется, кто‑то ворчал.

Он говорил вдумчиво, стараясь подобрать точные слова, словно заново прислушивался к тем звукам в памяти.

– Ворчал? – переспросила Вера, пододвигая гостю корзинку с хлебом.

– Мне подумалось, что это медведь, – предположил Победович, немного оживившись от собственного объяснения. – Но, должно быть, маленький – медведик.

Он произнёс это серьёзно, без улыбки, как человек, который искренне пытается разобраться в природе услышанного и уже нашёл для себя разумное объяснение.

– Очень интересно, – едва сдержал улыбку Морозов.

Он подался вперёд, опёрся локтем о стол и посмотрел на гостя с ленивым любопытством, которое всегда появлялось у него перед хорошей шуткой.

– И как вы определили его размер?

Вид у него был довольный, почти мальчишеский, словно он заранее знал, каким окажется ответ, и хотел услышать его вслух.

– По звуку, – невозмутимо сообщил Роман.

Он сказал это с полной уверенностью, не сомневаясь в своей логике и не замечая скрытых улыбок на лицах домашних.

– Ну не может большой медведь так негромко ворчать. И не особенно внушительно, знаете ли.

Слова его прозвучали рассудительно, даже немного поучительно, как объяснение очевидной истины.

– Может, он просто был далеко, – предположила Вера с нарочитой серьёзностью.

– Не думаю, что он был далеко, – возразил собеседник, чуть выпрямившись на стуле. – Уханье совы не перекрывало этот звук. Значит, зверь был ближе. Это был медведик.

Губов произнёс это рассудительно, почти научно, словно приводил доказательство, тщательно проверенное и потому не подлежащее сомнению. Вид у него стал серьёзным, сосредоточенным, и в этой серьёзности было что‑то трогательное.

– Медведик, – протянул Владимир Васильевич, словно пробуя слово на вкус.

Он повторил его медленно, с лёгкой задумчивостью, перекатывая в речи, как редкую монету, которую хочется рассмотреть со всех сторон. В голосе его появилась мягкая, почти добродушная интонация, а в глазах мелькнул лукавый огонёк.

– Звучит очень красиво.

Сказано это было с таким серьёзным видом, будто он нашёл слово достойным одобрения. В этой спокойной похвале слышалась лёгкая ирония, но настолько мягкая, что обидеться на неё было бы невозможно.

– Вы так считаете? – осведомился Роман, заметно оживившись.

Он посмотрел на воеводу с искренним интересом, будто получил неожиданную поддержку и теперь хотел убедиться, что все понял правильно.

– Конечно, – кивнул воевода.

Он произнёс это уверенно, спокойно, без тени сомнения, словно подтверждал очевидную истину.

А затем добавил со значением, чуть прищурившись и не отрывая взгляда от собеседника:

– Конечно.

– Я хотел бы узнать, есть ли поблизости медведи на свободном выпасе? – беззаботно продолжил Роман.

Сказал он это так спокойно, так деловито, словно интересовался наличием коров на лугу или уток у пруда.

Морозов выпучил глаза – широко, удивлённо, потому как услышал нечто настолько неожиданное, что на мгновение потерял дар речи. Он замер, уставившись на гостя, и в этом взгляде смешались изумление, недоверие и тихая готовность рассмеяться, если только позволят обстоятельства.

Никифор рядом с ним икнул – коротко, сдержанно, словно подавился воздухом. Он поспешно отвернулся к окну, сделал вид, будто занят чем‑то важным, но плечи его едва заметно дрогнули, выдавая внутреннюю борьбу с внезапным весельем.

Из‑за занавески в этот момент послышалось весёлое стрекотание – тонкое, звонкое, подозрительно напоминающее беличий смех. Звук этот был коротким, но выразительным, и сразу стало ясно, что невидимый слушатель не упустил случая развлечься за чужой счёт.

– Выпасе? – повторил я, стараясь сохранить серьёзность.

Я посмотрел на Романа внимательно, пытаясь понять, шутит ли он или говорит всерьёз, но лицо его оставалось честным и открытым, без малейшего намёка на иронию.

– На выгуле я хотел сказать, – поправился Роман Победович, чуть смутившись, но быстро взяв себя в руки.

Он провел пальцами по вороту рубашки, расправил плечи и продолжил уже с деловым выражением, словно объяснял очевидную вещь людям, которые просто не успели о ней подумать.

– Надо отметить стадо медведей на картах для того, чтобы приехавшие из столицы не наткнулись на их стойбище.

Сказано это было серьёзно, обстоятельно, с той самой чиновничьей логикой, которая стремится всё упорядочить, обозначить и поставить на учёт.

– Стойбище, – выдохнул Морозов и прикрыл ладонью глаза.

Он сделал это медленно, с тихим отчаянием человека, который услышал слишком много новых слов за одно утро и теперь пытается перевести дух. В его жесте было столько усталой иронии, что спорить с ним уже не хотелось.

– Это нам за то, что мы мало молились.