Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 135 (всего у книги 158 страниц)

Я открыл глаза, когда впереди между деревьями уже появились огни особняка, где нас ждал Никифор. И почему‑то подумал, что эта история далека от завершения. Наоборот, она только начиналась…

Глава 25
Дом

Хвойные ветви над дорогой медленно расступались в свете фар и тут же снова смыкались за нашей машиной. Лес постепенно успокаивался. Исчезло ощущение чужого присутствия, которое сопровождало нас весь вечер. Теперь слышался только ровный гул двигателя да тихий шелест шин по влажной дороге.

Некоторое время в салоне царила напряженная тишина. Морозов сосредоточенно смотрел вперед, я же время от времени поглядывал назад, словно надеялся еще раз увидеть поляну, на которой остался Митрич. Но место побоища уже давно скрыл лес. Какое‑то время мне казалось, что я видел между деревьями золотистое свечение, но вскоре исчезло и оно.

– Живучий он, – неожиданно произнес воевода.

Голос Морозова вырвал меня из раздумий, так что я не сразу понял, кого он имел в виду.

– Кто?

– Иволгин, – просто ответил воевода. – Другой на его месте уже давно бы ушел за Грань. А этот выжил.

Я невольно посмотрел на ехавший впереди микроавтобус, в котором сейчас находился молодой леший. Сквозь заднее стекло были видны лишь размытые силуэты дружинников. Кто‑то из них сидел, наклонившись над носилками. Кажется, это была Лада.

– Повезло ему, что Ягиня появилась именно сегодня, – тихо сказал я.

Морозов едва заметно усмехнулся.

– Повезло…

Я невольно повернулся к нему. Уточнил:

– Вы тоже не верите в случайности?

Воевода задумчиво потер подбородок.

– Я давно на свете живу, Николай Арсентьевич, – ответил он после паузы. – И понимаю, что если Ягиня сама явилась на поляну, значит Иволгин еще нужен этому миру. Раз она решила нарушить Покон.

– Разве… – начал было я, но воевода покачал головой:

– Покон един для всех, мастер‑князь. Раз гуси‑лебеди уже унесли твою душу, мешать им нельзя.

– Гуси‑лебеди, – пробормотал я и вздрогнул, вспомнив тот страшный клекот, что прозвучал над деревьями. И словно прочитав мои мысли, Морозов кивнул:

– Это были они, Николай Арсентьевич. Птицы погибели.

Воевода произнес эти слова спокойно, словно говорил о чем‑то давно известном.

Я невольно поежился.

– Признаться… я всегда считал это просто сказкой, – пробормотал я и Морозов тихо усмехнулся.

– Большинство людей считает так до сих пор.

– Разве лебеди не прекрасные птицы? Не символ красоты? – уточнил я.

– Бросьте, – усмехнулся собеседник. – Вы этих бандитов напрасно считаете безобидными. Знаете, что лебеди изничтожают любую птицу поблизости, когда у них появляется потомство?

– Не знал, – я пожал плечами.

Несколько секунд он молчал, всматриваясь в извилистую лесную дорогу. Морозов задумчиво продолжил:

– Ягиня почти никогда не вмешивается в дела живых. Слишком давно она отказалась выбирать, кому жить, а кому умирать. Для этого существует Покон. А она лишь следит за его исполнением.

Я задумчиво посмотрел в окно. Между деревьями мелькали редкие просветы, сквозь которые виднелось темнеющее вечернее небо.

– И уж не знаю, зачем она вмешалась сегодня, – продолжил воевода. – Да и если честно… знать не хочу.

Я удивленно посмотрел на него.

– Почему?

– Потому что такие знания редко делают человека счастливее, – хмуро ответил Морозов. – Есть вещи, которые лучше принимать как данность. Ягиня хранит границу между жизнью и смертью. Она не принадлежит ни людям, ни нечисти. И если однажды она сама решает переступить через собственные правила… значит, на то есть очень веская причина.

Машина мягко покачивалась на лесной дороге, впереди светились красные габаритные огни микроавтобуса. Я невольно подумал, что еще месяц назад был уверен: хуже всего это непонимание, что происходит. Теперь же начинал подозревать, что понимать некоторые вещи иногда куда страшнее.

– А Иволгин и впрямь везучий. Он ведь один выжил в той охоте, которую я устроил на него и его семью, – невесело хмыкнул Владимир Васильевич.

– Если бы все вернуть… – начал было я, но осекся, заметив острый взгляд воеводы.

Он покачал головой, а потом ответил:

– Я делал то, что должен был. И тогда семейство дикий леших погубило почитай целую деревню. Мы были в состоянии войны. Поверьте, княже, лешие в моем мире не были безобидны.

– Как лебеди на водоеме? – буркнул я.

– Именно, – кивнул Морозов. – Вот только я никак в толк не возьму, зачем он меня сегодня спас. Ведь мог стать между мной и вами. И только вас от беды уберечь. Я бы его понял.

– Вот и спросите у него, когда оклемается и говорить сможет, – заявил я с уверенностью, которой у меня не было.

Я хотел сказать что‑то, еще, но впереди между деревьями уже показались огни особняка. И при виде дома, на душе стало спокойнее. А тревога, которая витала в салоне с момента, как мы уехали с поляны, начала медленно отпускать.

Воевода въехал на территорию, плавно сбросил скорость и пробормотал:

– Похоже, Никифор нас уже заждался.

Во всех окнах дома действительно горел теплый свет, а на крыльце виднелась невысокая фигура домового с фонарем в руках. Домовой будто почувствовал наше приближение задолго до того, как машины появились на дороге. И почему‑то именно этот привычный, домашний свет вдруг окончательно убедил меня в том, что сегодняшний день наконец закончился.

Но стоило автомобилям остановиться, как он спустился с крыльца и быстрым шагом направился к микроавтобусу, из которого уже вынимали раненого. И лицо домового стало неожиданно серьезным.

– Успели… – тихо произнес он, словно говорил сам с собой. – Несите его наверх. В дальнюю гостевую. Там уже все готово.

Я удивленно поднял бровь.

– Ты… заранее приготовил комнату?

Никифор посмотрел на меня так, будто вопрос показался ему странным.

– Конечно. Древний народ не такой дремучий. И весточку от Митрича я уже давно получил.

Он перевел взгляд на неподвижного Иволгина и неожиданно очень мягко добавил:

– Не бойся, хозяин леса. Ты в добром доме.

С этими словами, он развернулся и направился к порогу. Дружинники последовали за ним, осторожно неся на носилках неподвижного Иволгина.

– Пойдемте, Николай Арсентьевич, – негромко произнес Морозов.

Я кивнул. Мы поднялись по ступеням крыльца и вошли в дом. В воздухе витал знакомый запах травяного отвара, свежего хлеба и сухих лесных трав, развешанных под потолком прихожей. После дыма, крови и гари этот простой домашний запах показался почти невероятным. В камине негромко потрескивали поленья, бросая на стены живые отблески. Где‑то наверху слышалось едва различимое ворчание Никифора, который командовал дружинниками, а из кухни доносился едва аромат только что заваренного отвара.

Марина, Вера, Побед с супругой и Дроздов сидели возле камина, но, услышав, как открылась входная дверь, одновременно поднялись со своих мест. Судя по их лицам, ждали они нас уже давно. Сестра подбежала ко мне, и я видел в ее глазах тревогу, которую она даже не пыталась скрыть. Быстро оглядела меня с головы до ног, словно проверяя, не ранен ли я. Убедившись, что со мной все в порядке, она заметно выдохнула.

– Живой… – тихо произнесла она.

Я невольно улыбнулся.

– Вроде бы.

Марина несильно ударила меня кулаком в плечо.

– Не смешно.

Она старалась говорить сердито, но голос дрожал. И я вдруг понял, что она действительно испугалась. В глазах сестры я видел настоящее беспокойство. И улыбка сама собой исчезла с моего лица.

– Прости, – уже серьезнее ответил я.

Девушка порывисто обняла меня, крепко сжала и несколько секунд стояла не шевелясь.

Я осторожно обнял её в ответ.

– Задушишь же, – произнес я ей на ухо.

Марина с неохотой отпустила меня, взглянула в глаза:

– Никифор сказал, на вас напали… – сбивчиво начала она.

– Ну как напали, – попытался я свести все в шутку. – Попытались. Вышло у них скверно.

Внимательный взгляд сестры скользнул по моей одежде, задержался на подпаленном рукаве, затем на лице Морозова.

– Попытались, – повторила она. – Конечно.

– Что с Иволгиным? – послышался голос Победа.

– Жив, – ответил я. – Но едва не погиб.

По гостиной будто прошел едва слышный вздох облегчения. Даже Дроздов, все это время молча стоявший у окна, заметно расслабил плечи.

– Нам повезло, что вмешалась Ягиня, – продолжил я.

При упоминании хранительницы Грани, Побед едва заметно улыбнулся.

В этот момент со второго этажа послышались приглушенные голоса дружинников, которое перекрыло ворчание Никифора:

– Да не в стену же его несите! Живой он еще! Осторожнее, говорю!

Несмотря на серьезность происходящего, я невольно усмехнулся. В гостиной на несколько секунд воцарилась тишина. Наконец Побед медленно подошел ко мне.

– Кажется, сегодняшний день закончился лучше, чем мог бы, – негромко произнес он. – Видят высшие силы, я даже не мог себе представить, что все может закончиться именно так.

Я пожал плечами:

– Все закончилось так, как должно было, – спокойно ответил я. – Этот вопрос нужно было решить. А то, что вторая сторона решила действовать ва‑банк лишь указывает, что они в отчаянии.

Наверху опять послышалась возня и ворчание домового. И я взглянул на Морозова:

– Посмотрим, как устроили хозяина леса?

Воевода кивнул, и мы поднялись по лестнице. Дверь гостевой комнаты уже была открыта, из нее слышался голос Никифора.

– Нет‑нет, к окну не надо. Вот сюда. Чтобы солнце утром не било в лицо. Да подушку повыше… Вот так. Хорошо.

Мы остановились на пороге. Иволгина осторожно переложили на широкую кровать.

Леший по‑прежнему не приходил в сознание. Его лицо оставалось непривычно бледным, а дыхание едва различимым. Домовой подошел ближе, заботливо поправил одеяло, затем положил ладонь гостю на лоб.

Несколько секунд стоял неподвижно, потом удовлетворенно кивнул.

– Спит. Сейчас сон ему нужнее любого лекарства.

Он подошел к шкафу, открыл дверцы и вынул оттуда небольшой мешочек. Развязал тесемки и высыпал его содержимое в глиняную чашу, которая каким‑то чудным образом оказалась в его ладони. По комнате сразу поплыл терпкий запах можжевельника, мяты и еще каких‑то незнакомых мне трав. Осторожно поставил чашу у изголовья кровати. Тонкие струйки дыма медленно поднялись к потолку, заполняя комнату, и мне вдруг показалось, что черты лица Иволгина стали чуть мягче.

– Вот теперь другое дело, – глядя на раненого, довольно пробормотал Никифор.

Домовой еще раз оглядел комнату хозяйским взглядом, после чего решительно повернулся к дружинникам.

– Всё. Дальше мы сами.

Бойцы молча кивнули и один за другим вышли в коридор, оставив нас.

– Выкарабкается? – уточнил после паузы Морозов, кивнув на лежавшего в кровати Иволгина.

Никифор подошел к окну, приоткрыл створку, впуская прохладный ночной воздух, затем тихо произнес:

– Выкарабкается. Если жить захочет – обязательно выкарабкается.

Я подошел к кровати, взглянул на лешего:

– Отдыхай, сосед, – негромко произнес я. – Остальное мы пока возьмем на себя.

За окном тихо зашелестели листья, и мне вдруг показалось, что дом услышал мои слова.

Несколько мгновений никто не произносил ни слова. Никифор стоял у изголовья кровати, прислушиваясь к дыханию Иволгина. Морозов замер возле окна, сцепив руки за спиной. Я же продолжал смотреть на молодого лешего, пытаясь привыкнуть к мысли, что ещё совсем недавно он мог не дожить до этой минуты.

От чаши с травами поднимался тонкий сизый дымок, сплетавшийся под потолком в причудливые узоры. Пахло чем‑то пряным и горьким. Где‑то в глубине дома негромко тикали часы. Которые сейчас отчего‑то казались особенно важными. Словно бы пока шли часы, Иволгин оставался с нами.

– Всё, – наконец произнёс Никифор, словно тоже считал минуты в каком‑то ритуале. – Теперь выйдите.

Я удивлённо посмотрел на домового.

– Зачем?

– Затем, что ему покой нужен, – недовольно ответил он.

– И вы тоже идите, Владимир Васильевич. Вам бы раны обработать…

– Со мной всё в порядке, – начал было воевода, но домовой его перебил:

– Вижу я, как у вас всё в порядке. Плечо держите так, будто оно вам чужое.

Воевода машинально попытался опустить руку, но тут же поморщился. Никифор удовлетворённо фыркнул, словно только что поймал его на месте преступления. Подошёл к двери и распахнул её настежь, недвусмысленно приглашая нас покинуть комнату.

Я ещё раз взглянул на Иволгина и попросил:

– Позовите, если что‑то изменится, – попросил я.

– Позову, не сомневайтесь, – ответил домовой и мы с Морозовым вышли в коридор. Дверь за нашими спинами закрылась почти бесшумно.

Воевода остановился возле перил и тяжело опёрся на них здоровой рукой. Только теперь, в ярком свете настенных ламп, я заметил, насколько плохо он выглядел. На виске запеклась кровь, по щеке тянулась тонкая царапина, а ткань возле плеча почернела и местами прилипла к коже.

– И после этого вы утверждаете, что с вами всё в порядке? – спросил я.

– На ногах стою, значит жить буду, – ответил воевода.

– Очень убедительный вывод. Вы на лекаря часом не учились?

Воевода улыбнулся, но не ответил. И мы спустились в гостиную, где нас уже ждали.

Вера стояла возле стола и едва мы спустились, молча указала на кресло:

– Сюда.

Я кивнул воеводе, мол идите первым. Морозов что‑то недовольно пробормотал, но всё же послушно сел в кресло.

Вера осторожно разрезала приготовленными ножницами обгоревший рукав. Морозов даже не поморщился, хотя, судя по тому, как побелели костяшки пальцев, боль была сильнее, чем он пытался показать. Я лишь подивился тому, что воевода согласился получить помощь от той, кого искренне считал ведьмой.

– А ты? – уточнила подошедшая Марина.

– Что я?

– Тебя тоже нужно осмотреть.

– Со мной всё хорошо.

Сестра выразительно посмотрела сначала на мой подпаленный рукав, затем на грязь, которой было покрыта рубашка.

– Вы с Владимиром Васильевичем случайно не в одной лекарской школе учились?

– Марина…

– Николай.

Я вздохнул и сел в кресло.

– Кто напал? – как бы между делом уточнила сестра, и я вздрогнул. Обычно, она начинала заговаривать зубы перед тем, как применить лечебное плетение, и не хотела использовать анестезию.

– Да я не зна… Ай.

В этот момент Марина приложила ладонь к царапине на моем виске:

– Не вертись, – строго попросила она и я послушно замер в кресле.

– Никифор как раз заварил успокаивающий отвар, – продолжила сестра. – Только благодаря ему я не пошла искать вас по дороге.

Только сейчас я заметил стоявший на столике заварочный чайник и несколько чашек. Стиснул зубы от жжения и мотнул головой:

– У нас еще остались кое‑какие дела.

Девушка удивленно подняла бровь:

– Дела? После того, как ты насилу выжил?

– Митрич держит на поляне тех, кто на нас напал. Хотелось бы поговорить с ними.

Я покосился на нависающую надо мной Марину, ожидая, что сестра начнет спорить. Но девушка лишь пожала плечами:

– Тогда сначала закончим здесь, – спокойно произнесла она. – А потом уже будешь изображать грозу Северска.

Я удивлённо посмотрел на сестру.

– И это всё?

– А чего ты ожидал? Что я запру тебя в комнате?

– Примерно такого я от тебя и ждал. А где твоя забота? Где переживания и тревоги? – я попытался улыбнуться и тут же скривился от боли в щеке. Похоже на ней была царапина, которой ранее я не ощущал.

– Бесполезно переживать и держать тебя, – вздохнула Марина. – Ты всё равно вылезешь через окно.

– Тут невысоко, – напомнил я.

– Тем более.

Она снова приложила ладонь к моему виску. На этот раз прикосновение оказалось почти невесомым. Под пальцами разлилось мягкое тепло, а жжение постепенно стало отступать.

Я расслабился и откинул голову на спинку кресла. В гостиной было непривычно тихо. Только потрескивали поленья в камине да что‑то негромко шептала Вера. За окнами шелестел ночной сад. После всего, что произошло в лесу, эти простые звуки действовали лучше любого успокоительного отвара.

Глава 26
Откровения

Как бы сильно мне ни хотелось в этот вечер никуда больше не ехать, пришлось вновь собираться в дорогу. Дом неожиданно стал казаться тем самым местом, где хотелось остаться хотя бы на несколько часов. После всего пережитого тишина собственной гостиной, запах свежего чая и неторопливый ход часов казались настоящей роскошью. Но позволить себе такой отдых мы не могли. Где‑то в лесу нас ждал Митрич. Вместе с пленными. А значит, разговор, ради которого все только начиналось, был еще впереди.

Воевода сидел на краю дивана, терпеливо позволяя Вере Романовне перевязывать плечо. Паровая тварь все‑таки успела его зацепить, и теперь под бинтами прятался багровый ожог, который, по словам девушки, выглядел куда хуже, чем ощущал себя сам Морозов. Впрочем, Владимир Васильевич, как и положено человеку его склада, на боль внимания почти не обращал. Он лишь недовольно морщился и время от времени бросал взгляд в окно, за которым уже окончательно стемнело.

– Надо было остаться там, – наконец проворчал он, словно без труда угадав мои мысли. – Иволгина бы и без нас сюда привезли.

Я невольно посмотрел в сторону лестницы, которая вела наверх, где отдыхал молодой леший. После всего случившегося ему требовался покой. Да и Никифор категорически запретил тревожить гостя, заявив, что тому сейчас полезнее хороший сон.

– Никифор не смог бы принять лешего как своего без вашего присутствия, – спокойно заметила Вера Романовна, не поднимая головы от перевязки. Она говорила так, будто речь шла о чем‑то совершенно очевидном.

Морозов тут же подозрительно прищурился.

– Быстро вы вспомнили наши законы…

В его голосе прозвучало не столько недоверие, сколько искреннее удивление. Вера Романовна лишь едва заметно улыбнулась уголками губ и ничего не ответила. Вместо этого она неожиданно туже затянула бинт на его плече.

– Ай… – сердито зашипел воевода и поморщился так выразительно, что я едва удержался от улыбки. – Вера Романовна, вы меня сейчас окончательно долечите.

– Не исключено, – совершенно невозмутимо ответила девушка. – Зато в следующий раз будете меньше спорить с теми, кто пытается вам помочь.

Я отвернулся к окну, чтобы скрыть ухмылку. Почему‑то мне показалось, что повязку она действительно затянула немного сильнее, чем того требовала необходимость. И, признаться честно, я не мог ее за это осуждать.

После сегодняшнего вечера Владимир Васильевич вполне заслужил небольшую воспитательную беседу. Пусть даже выраженную не словами, а чуть более туго наложенным бинтом.

Сам воевода, кажется, тоже это понял. Он тяжело вздохнул, пробормотал себе под нос что‑то не особенно разборчивое, но спорить больше не стал. Лишь осторожно пошевелил плечом, проверяя рану, а потом обреченно покачал головой.

– Все‑таки ведьмы… – проворчал он почти беззлобно.

Вера Романовна на это лишь тихо усмехнулась, словно услышала именно те слова, которых и ожидала.

– Вы поосторожнее, – негромко предупредил я. – Не стоит настраивать против себя того, кто имеет свободный доступ к вашей тарелке в доме.

Девушка наконец отпустила плечо Морозова. Воевода осторожно повел рукой, проверяя, насколько туго затянут бинт, и, судя по выражению его лица, остался не слишком доволен результатом.

– Я не настолько кровожадная, – с улыбкой ответила Соколова и бросила на меня короткий взгляд. В этой улыбке не было ни насмешки, ни желания съязвить. Скорее легкая усталость после слишком длинного вечера. – И все‑таки надеюсь, что вы вернетесь целыми… с… куда бы вы там ни отправились.

Она запнулась, словно только сейчас поняла, что сама толком не знает, куда именно мы собираемся ехать. Это прозвучало так заботливо, что я невольно улыбнулся.

– Что с нами станется? – пожал я плечами, стараясь говорить как можно беззаботнее. – Не первый раз выбираемся из дома.

Вера Романовна посмотрела на меня долгим внимательным взглядом.

– Что? – тихо переспросила она, и в ее голосе прозвучало искреннее недоумение. – Николай Арсеньевич… наверху без сознания лежит леший. Настоящий леший. Тот, кого, как говорят, сломать практически невозможно. И именно его сегодня едва не убили.

В комнате на несколько секунд стало удивительно тихо. Даже Морозов перестал ворчать. Он медленно поднял голову, задумчиво посмотрел куда‑то перед собой и после недолгой паузы негромко произнес:

– Любого можно сломать.

Слова прозвучали спокойно. Без желания напугать. Так говорят о том, что давно успели принять как непреложную истину. Воевода тяжело вздохнул и уже тише добавил:

– Бессмертных не бывает.

Вера Романовна не стала спорить. Она лишь ненадолго опустила взгляд, словно перебирая в памяти собственные мысли, потом медленно кивнула сама себе и, не говоря больше ни слова, подошла к окну.

За стеклом уже окончательно вступила в свои права ночь. Черные силуэты деревьев неподвижно стояли на фоне темного неба, а где‑то далеко над лесом лениво покачивался бледный свет луны. Девушка долго смотрела туда, за окно, будто пыталась разглядеть среди этой темноты то место, куда нам предстояло отправиться.

Почему‑то именно сейчас я особенно ясно понял, что тревожится она вовсе не за себя.

– Надо попросить дружинников усилить охрану, – негромко предложила Вера.

Она не отрывала взгляда от темного двора, словно ожидала, что из ночи вот‑вот снова покажется какая‑нибудь тень. После всего, что произошло этим вечером, такая осторожность уже не казалась излишней.

– Они и без того всегда настороже, – отмахнулся Морозов.

Сказал он это привычно уверенным тоном, но тут же едва заметно поморщился. Движение было совсем коротким, однако не укрылось ни от меня, ни от Веры Романовны. Воевода, как и большинство сильных мужчин, предпочитал делать вид, будто раны его совершенно не беспокоят. Вот только плечо, судя по всему, болело куда сильнее, чем он хотел признавать.

Он тяжело выдохнул и уже гораздо серьезнее добавил:

– Но я распоряжусь, чтобы сегодня никто не ложился спать. Пусть смены удвоят. Не извольте беспокоиться.

Девушка благодарно кивнула, хотя тревога с ее лица никуда не исчезла. В комнате ненадолго воцарилась тишина.

Каждый думал о своем.

Я невольно поймал себя на мысли, что вновь вспоминаю лежащего наверху Иволгина. Перед глазами снова возникло то мгновение, когда молодой леший без единого колебания шагнул между Морозовым и паровой тварью. Чем дольше я об этом думал, тем меньше понимал его поступок.

– Как так вышло, что Иволгин пострадал? – неожиданно спросила Марина.

Она произнесла это совсем тихо, но вопрос прозвучал так неожиданно, что все невольно повернулись в ее сторону. Я медленно пожал плечами.

– Он защитил нас.

Этих слов оказалось достаточно, чтобы в комнате снова стало тихо.

Воевода отвел взгляд в сторону, словно ему было неловко признавать очевидное, потом негромко произнес:

– Даже меня.

Последние слова дались ему заметно тяжелее. Он ненадолго замолчал, потер ладонью подбородок и продолжил уже спокойнее:

– И я обязательно спрошу у него, зачем понадобилось так рисковать.

– Может быть, он просто поступил так, как велело ему сердце, – негромко предположила Марина.

Она сказала это почти шепотом и сразу же смутилась собственных слов. Девушка потупила взгляд, словно испугалась, что сказала какую‑то глупость. Но почему‑то никто не стал над ней смеяться.

Я посмотрел на сестру и неожиданно понял, что именно эта простая мысль кажется самой правильной из всех, что прозвучали за последние несколько минут. Иногда люди совершают поступки потому, что так требуют долг, присяга или здравый смысл. А иногда просто потому, что иначе уже не могут. И, кажется, именно это сегодня произошло с молодым лешим.

– Вы напрасно ищете в лесном хозяине человеческие мотивы, – негромко произнес Морозов, устало потерев здоровой рукой переносицу. – Таким, как он, движут совсем другие причины. У них свои мотивы.

Никто не успел ничего ответить.

– Таким как он? – неожиданно раздался спокойный голос со стороны лестницы.

Мы одновременно повернули головы. У нижней ступени стоял Никифор.

Домовой, должно быть, только что спустился со второго этажа. На его лбу поблескивали мелкие капли пота, будто он долго возился с Иволгиным, не отходя от постели ни на минуту. Старик медленно вытер лицо чистым платком, аккуратно сунул его в карман и внимательно посмотрел на Морозова. В его взгляде не было ни раздражения, ни обиды. Лишь спокойное любопытство того, кто искренне хотел понять собеседника.

– Что же, по‑вашему, не так с этим парнишкой? – спросил он так же ровно.

Воевода заметно растерялся. Кажется, к подобному разговору он оказался совершенно не готов.

Он негромко кашлянул, зачем‑то поправил ворот рубашки, потом бросил на меня быстрый взгляд, в котором совершенно отчетливо читалась одна‑единственная просьба: «Спасай, княже».

Я едва заметно улыбнулся. Еще совсем недавно я, наверное, действительно вмешался бы, постарался сгладить острые углы, перевести разговор в другую сторону или вовсе закончить его какой‑нибудь шуткой. Но сейчас что‑то внутри подсказывало, что делать этого не стоит.

Совсем не стоит.

И дело было даже не в Никифоре. Домовой совершенно точно не собирался ссориться с Морозовым. Я слишком хорошо успел узнать старика, чтобы понимать это.

Дело было в самом Владимире Васильевиче. Его недоверие к некоторым представителям старшего народа давно перестало быть простой осторожностью. Оно превратилось в тяжелую привычку, через которую он смотрел на окружающий мир. И больше всего от этого страдали вовсе не те, кого он опасался.

Страдал он сам.

Наверное, именно поэтому сейчас ему и нужно было самому ответить на вопрос Никифора.

Я молча наблюдал за тем, как воевода тяжело вздохнул, медленно поднял глаза на домового.

– Да всё с ним так, – отозвался воевода.

Он попытался произнести это уверенно, но голос показался нервным.

– Тогда о чем речь? – спокойно спросил Никифор, медленно подходя ближе.

Он не повышал голос и не выглядел сердитым. Наоборот, домовой говорил удивительно ровно, почти ласково. Но почему‑то именно эта спокойная интонация заставляла прислушиваться куда сильнее любого крика.

Под его шагами тихо заскрипели половицы. И вдруг мне показалось, что старые доски стонут вовсе не потому, что по ним идет невысокий пожилой человек. Дом отзывался на каждый его шаг. Едва заметно дрогнули стены, тихо звякнула посуда в буфете, а где‑то наверху жалобно скрипнула потолочная балка.

Дом жил. И сейчас он узнавал своего хозяина.

Я украдкой посмотрел на Морозова. Воевода тоже это почувствовал.

Он едва заметно поежился, словно в комнате вдруг стало холоднее. Потом машинально расправил плечи, но привычной уверенности в его осанке уже не было. Ему явно сделалось не по себе, и дело было вовсе не в силе домового. Скорее в том, что он понял – этот разговор уже не удастся обратить в шутку.

Никифор остановился всего в нескольких шагах от него. Несколько секунд он молча смотрел на мужчину, а потом тяжело вздохнул и негромко произнес:

– Я знаю, кто вы, Владимир Васильевич.

Домовой покачал головой и продолжил:

– Всегда знал. С того самого дня, как вы переступили порог нашего дома. Нет, даже раньше. С того вечера, как вы вышли из леса.

Морозов дернулся, словно от удара тока. Домовой не заметил этого и проговорил с печалью:

– До сих пор помню, как вы брели через двор. И глаза у вас были как у человека, который уже перестал надеяться. Но всё еще продолжает идти просто потому, что остановиться нельзя. Вы всегда были упрямы, Владимир Васильевич.

Никифор ненадолго замолчал, очевидно вспоминая тот вечер.

– Вы тогда едва добрались до нашего крыльца, – тихо продолжил он. – Старый князь встретил вас первым. Только взглянул на вас и сразу велел приготовить комнату.

Морозов кивнул, соглашаясь со всем сказанным.

– Старый князь тоже умел видеть. Он сразу понял, кто стоит перед ним. Да вы и не прятали свою суть, ведьмак.

Голос домового стал глуше, но каждое слово звучало отчетливо:

– По северским законам князь мог погнать вас прочь. Но морозы тогда стояли лютые. В лесу хозяйничали дикие перевертыши. В такую ночь выпустить человека обратно в лес означало подписать ему смертный приговор.

Никифор перевел взгляд на носки свои туфель.

– Поэтому князь просто открыл дверь и сказал: «Заходи». Потому что иначе поступить не мог.

Воевода долго молчал, не поднимая глаз. Потом тяжело выдохнул и едва слышно произнес:

– Всё так…

В этих словах было слишком много памяти, слишком много благодарности и слишком много боли, чтобы хоть кто‑то решился нарушить повисшую в комнате тишину.

Никифор немного помолчал. Он не торопился продолжать разговор, словно давал Владимиру Васильевичу время еще раз прожить то далекое воспоминание.

Потом домовой неторопливо подошел к окну, привычным движением поправил занавеску и лишь после этого вновь заговорил.

– Никто из нас не рождается сразу мудрым, – произнес он спокойно. – И люди, и старший народ одинаково ошибаются. Только люди обычно думают, что их ошибки самые страшные, а остальные – нет. На самом же деле все мы порой делаем глупости. Иногда от молодости. Иногда от страха. Иногда потому, что больно. А случается и так, что сердце вперед головы бежит.

Он обернулся к Морозову и мягко улыбнулся.

– Судьба потому и дает каждому право исправиться. Потому и существует второй шанс. Не для того, чтобы человек или леший снова наступил на те же самые грабли, а чтобы сумел стать лучше, чем был вчера.

Воевода молчал. Я видел, что он внимательно слушает каждое слово, хотя по привычке продолжал хмуриться. Никифор неспешно прошелся по комнате, сцепив руки за спиной.

– Вы ведь Иволгина почти не знаете, – продолжил он. – А я видел, как он сердится. Видел, как огрызается. Видел, как упрямится, будто молодой бычок. Только ведь это еще не делает его плохим.

Домовой тихо усмехнулся.

– Он для своего народа совсем мальчишка. Молодой. Горячий. Оттого и язык вперед головы работает. Думает быстро, говорит еще быстрее, а потом сам же сидит и переживает, что наговорил лишнего. Не умеет пока скрывать то, что у него на сердце творится.

Он покачал головой и тяжело вздохнул.

– Молодость вообще редко бывает тихой. Молодым кажется, будто весь мир обязан их понять. А когда не понимает, они начинают сердиться. Только это проходит. Если рядом есть кому вовремя остановить да подсказать.

Домовой на несколько секунд замолчал, потом задумчиво посмотрел куда‑то в сторону лестницы, где наверху отдыхал молодой леший.

– Не злой он, Владимир Васильевич, – негромко произнес Никифор. – Совсем не злой. Резкий – это правда. Вспыльчивый – тоже правда. Упрямый до невозможности. Но безнадежным его назвать нельзя. Весь его дурной нрав от одиночества. Когда рядом никого нет, сердце понемногу обрастает колючками. Кажется, что так легче жить. И по‑другому уже не хочется.

Я невольно вспомнил как вел себя Иволгин. Его вечную кривую усмешку и едкие замечания. Манеру держаться так, словно весь окружающий мир его только раздражает. И почему‑то впервые посмотрел на это иначе. Никифор будто прочитал мои мысли и проникновенно продолжил: