Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 106 (всего у книги 158 страниц)

Глава 4
Дом, милый дом

Дорога петляла между высокими деревьями. Вечернее солнце пробивалось сквозь густую листву, бросая на капот пятнистые, постоянно меняющиеся блики света и тени.

Я откинулся на спинку сиденья, устало потёр переносицу, обдумывая услышанное от мужика. А затем произнес:

– Владимир Васильевич, старый князь правда хотел создать фонд для лечения всех жителей?

Воевода немного помолчал, а затем произнес:

– Лекарей у нас мало, вот они и задирают цены до небес. А кому услуги не по карману, те вынуждены к знахарям ходить. Или к ведьмам этим болотным, будь они неладны…

При упоминании ведьм, Морозов поморщился и осенил себя знаком Всевышнего. И заметив этот жест, я не сдержал улыбку:

– А Синод? Разве жрецы не должны выступать против такого, считая это ересью?

Воевода пожал плечами:

– А что Синод? Без хоть какого‑нибудь лечения, половина княжества давно бы вымерла. Вот и приходится жрецам глаза закрывать на то, что люди обращаются ко всяким знахарям да колдунам.

Он немного помолчал, а потом добавил:

– А старый князь очень хотел это изменить.

– Как?

Морозов задумался:

– У него был какой‑то проект по поводу обязательного страхования. Все жители платят часть денег в фонд, а когда им нужна помощь лекарей, они обращаются в лекарню, и организация это все оплачивает. Чтобы человек мог прийти к лекарю и не думать, хватит ли денег на лечение.

Я молча смотрел в окно. Идея и правда была интересной. Даже больше: она была необходима. Если создать такой фонд, можно решить сразу две проблемы: дать людям доступ к лекарской помощи, а заодно обуздать непомерные аппетиты синодников.

– А если случай сложный и взносы лечение не покроют? – уточнил я.

– Я особо в деталях не вникал. Да и старый князь проект до ума не довел. Не успел. А потом…

Он тяжело вздохнул и покачал головой:

– Потом было не до того.

– Нужно возродить этот проект, – пробормотал я, глядя в окно на проплывающие мимо деревья.

Морозов бросил на меня быстрый взгляд:

– Это большая работа, мастер‑князь, – начал он. – Нужно будет выстроить целую систему: создать фонд, ведомство, которое за всем этим следить будет…

– Знаю, – заметил я. – Но начинать надо. Пахом говорил, мол, люди к ведьмам ходят, потому что денег на лекарей нет. Это неправильно.

– Святая правда, – признался воевода.

– Нужно найти проект усопшего князя, ознакомиться с ним, доработать, если будет необходимо. И вынести на обсуждение в Совет.

Морозов усмехнулся:

– Лекари взвоют. Им это невыгодно. Да и Синод будет против.

Я пожал плечами:

– Пусть повоют. Говорят, иногда это даже полезно. Волки вон – воют и довольны. Наверное.

Впереди показался свет фонарей, а затем из сумерек проступил силуэт поместья. И при его виде я не сдержал довольного вздоха:

– Приехали.

Машина остановилась у крыльца. Я потянулся, разминая затёкшие мышцы. Долгая дорога давала о себе знать.

– Спасибо, Владимир Васильевич, – поблагодарил я воеводу.

– Всегда пожалуйста, мастер‑князь, – ответил Морозов. – Отдыхайте.

Открыл дверь и вышел из салона. Едва моя нога коснулась земли, как из‑за угла дома со счастливым видом выскочил Аргумент и, виляя хвостом, бросился в мою сторону. Он словно большой щенок даже не пытался скрыть радости. Потом вспомнил, что он важный и взрослый и сбился с шага. Но все же не удержался и снова сорвался на бег.

– Доволен, что мы вернулись, – послышался за спиной голос воеводы.

Я с улыбкой присел, и пес, положив лапы на мои плечи, принялся облизывать лицо.

– Тихо, тихо, малыш, – рассмеялся я, пытаясь удержать равновесие под мощным натиском радостного зверея. – Я тоже по тебе очень скучал. Очень.

Аргумент довольно фыркнул и, наконец, опустился на все четыре лапы, но продолжал энергично вертеться вокруг меня, не позволяя спокойно пройти к дому.

– Хороший мальчик, – похвалил я, потрепав его за ушами. – Скучал?

Аргумент ткнулся мордой мне в ладонь.

– Целый день вас ждал, – послышался голос Лады. – Места себе не находил. Как только услышал звук машины, сразу сорвался вас встречать.

Пес заметил Морозова и с ворчанием бросился к нему. Я же поднялся на ноги:

– Приятно видеть, что кто‑то тебя ждал, – с лёгкой иронией ответил я, глядя на девушку, которая неподвижно стояла в тени раскидистого дерева, небрежно прислонившись к шершавому стволу и скрестив на груди руки.

– Вас все ждали, Николай Арсентьевич, – ответила та. – Без вас здесь все пойдет прахом.

– Нового князя из столицы назначат и все, – отмахнулся я, но Лада покачала головой:

– Новый не сдюжит. И вы это прекрасно знаете. Никто, кроме вас здесь не удержится. Северск…

– Место особенное, – закончил я за нее. – Я уже понял. И по своей воле этот пост не покину. Это мой дом, и я хочу, чтобы он становился только лучше.

– Идем, Лада. Не будем отвлекать князя, – мягко произнес Морозов. – Как раз расскажешь, что здесь было, пока мы отсутствовали.

Воевода направился в сторону дома дружины. Лада последовала за ним. Завершал процессию Аргумент, который весело трусил по дорожке за людьми. Я же поднялся по ступенькам крыльца и вошел в гостиную.

У камина сидели Марина и Вера, которые что‑то оживленно обсуждали. Но едва входная дверь за мной захлопнулась, обе замолчали и как по команде повернули головы в мою сторону. А мгновение спустя, Марина вскочила с кресла и бросилась ко мне.

Я нежно погладил ее по спине, чувствуя, как она вздрагивает. Мы неподвижно стояли несколько мгновений. А потом она медленно отстранилась и с тревогой взглянула на меня:

– Как съездил? Все хорошо?

– Нормально, – ответил я и добавил. – На удивление.

Сестра улыбнулась и снова уткнулась в мое плечо.

Вера тоже поднялась с кресла, одернула платье:

– Добро пожаловать домой, Николай Арсентьевич, – улыбнулась она. – Надеюсь, дорога была не слишком утомительной?

– Терпимой, – ответил я.

Сестра с неохотой меня отпустила, и я сел в кресло. Уточнил:

– Что произошло, пока меня не было?

Вера открыла блокнот, принялась листать страницы:

– Завтра назначено официальное открытие порта, – произнесла она. – В десять утра.

– Кто заявлен на этом торжественном приеме?

– Мастеровые, – начала перечислять секретарь. – Гильдия купцов, пара чиновников из городских управ. И репортеры из местных газет.

Я кивнул:

– Куда же без них? Это важное событие, так что я буду.

– Я так и сообщила мастеру Климову, – с улыбкой ответила Вера, делая пометку в блокноте. – Еще я написала вам речь. Ну, не полностью, просто наброски.

– Спасибо, – устало произнес я. Откинулся на спинку кресла. Вытянул ноги и довольно вздохнул.

– Не буду вам мешать, – поспешно сказала секретарь, отчего‑то смущенно покраснев. – Если что, я буду в вашем кабинете.

С этими словами она развернулась и вышла из гостиной. И едва она исчезла в коридоре, Марина обернулась ко мне:

– Ну, рассказывай же! Как там, дома? – живо начала она, и я заметил, как блестят ее глаза.

Я пожал плечами:

– Ничего не изменилось. Всё то же самое.

– А отец? – уточнила Марина. – Что он хотел?

Я помедлил мгновение, а затем произнес:

– Познакомить меня с человеком, которого я по счастливому совпадению искал.

Девушка с интересом склонила голову:

– С которым? – полюбопытствовала она.

– С директором Императорского института. Лариным.

Сестра кивнула:

– Очень влиятельный человек. Советник великого князя.

– Именно, – я. – Все‑то ты знаешь.

Марина пожала плечами:

– Отец много упоминал про него.

Я удивленно поднял бровь:

– Что именно говорил?

– Что они давние друзья и сотрудничают, – ответила девушка. – А еще, что Ларин очень хороший человек, светило науки, и что сейчас таких мало.

– По тому, как директор института общался с отцом, так и не скажешь, – задумчиво протянул я. – Да и я никогда его не видел в нашем доме.

Сестра немного помолчала, словно раздумывая, стоит ли мне говорить. А затем вздохнула:

– Последнее время, у отца были какие‑то проблемы, – начала она. – Я не знаю, что именно случилось, но что‑то очень серьезное. А потом эти проблемы вдруг чудесным образом решились.

– И помог их решить Ларин, – усмехнулся я.

– Не знаю, – честно ответила Марина. – Но, скорее всего, так оно и было.

– Тогда понятно, почему он так настаивал на встрече, – вздохнул я. – Хитро.

Мы немного помолчали, а затем я произнес, глядя на горевший в камине огонь:

– Видимо, проблемы и правда были очень серьезные, раз он решил поставить все на мою кандидатуру.

Сестра замялась:

– Многие люди, с которыми работал отец, попали в острог, – ответила она.

Я невесело усмехнулся, но промолчал.

– Зачем Ларин искал с тобой встречи? – уточнила сестра, явно чтобы сменить тему разговора.

– Хочет организовать экспедицию в наши леса, – односложно ответил я.

– Зачем? – не поняла сестра.

– Изучать редких животных, – произнес я и добавил. – По документам.

– И ты согласился? – встревоженно спросила Марина.

– Пришлось, – со вздохом, произнес я. – Если бы я отказался, он всё равно добился бы своего через канцелярию. А так хотя бы могу контролировать процесс. Пусть и косвенно.

Я вкратце пересказал сестре о том, что удалось узнать в гостиной семейного особняка. Девушка слушала внимательно не перебивая. И я заметил, как бледнеет ее лицо, а и без того большие глаза округляются.

– Выходит… – начала она, как только я закончил.

– Редкие звери интересуют их в последнюю очередь, – мрачно договорил я за нее.

На несколько секунд в гостиной повисло молчание. Которое нарушила Марина.

– Отец… – начала она и замялась, подбирая слова. А затем повернулась ко мне и произнесла. – Он спрашивал обо мне?

Я кивнул:

– Спрашивал.

От этих слов сестра вжала голову в плечи, словно стараясь стать незаметной. Верный признак того, что она боится.

– И что ты ответил? – робко уточнила она.

– Сказал, что не видел тебя с тех пор, как уехал, – спокойно ответил я.

– Он поверил? – уточнила сестра.

Я усмехнулся:

– Нет. Сказал, что я всегда плохо врал.

От этих слов Марина побледнела ещё больше:

– Значит, он знает, что я здесь? – ахнула она и приложила ладони к лицу.

– Догадывается, – поправил я. – Но предпринимать ничего не будет. Просто хотел знать, что у тебя всё хорошо.

– И всё? – недоверчиво переспросила сестра.

– И всё, – подтвердил я. – Полагаю, что двери родного дома всегда открыты для тебя. Если захочешь вернуться.

Марина ничего не ответила. Просто отвернулась, задумчиво глядя за окно на сад.

– Не бойся. Он не тронет тебя. Обещаю.

Я мягко положил руку на ее плечо. Девушка вздрогнула, взглянула на меня. И я заметил, что тревога в ее глазах не исчезла.

– Просто верь мне, – произнес я. – Я не дам тебя в обиду. Обещаю.

На несколько мгновений она застыла, а затем кивнула и тихо произнесла:

– Хорошо. Я тебе верю.

Сестра встала с кресла:

– Я пойду отдохну. Сегодняшний день выдался… очень нервным.

– Понимаю, – согласился я, догадываясь о причинах этого самого волнения. – Спокойной ночи.

– Доброй ночи, – ответила Марина и направилась к лестнице. Я же какое‑то время неподвижно сидел, глядя на пляшущий в камине огонь. А затем встал с кресла. Хотелось бы решить еще один вопрос до того, как я отправлюсь спать.

* * *

Из‑под неплотно прикрытой двери кабинета пробивалась узкая полоса света. Я постучал в створку и дождавшись приглушенного «войдите», открыл дверь и шагнул в кабинет.

Вера сидела за письменным столом, перед ней лежала открытая папка. Едва я вошел, она удивлённо вскинула брови:

– Николай Арсентьевич? Я думала, вы отдыхаете. До столицы путь неблизкий. А вы еще и решили сделать все одним днем…

– Хотелось поскорее вернуться домой, – ответил я, прикрывая за собой дверь. – Кстати, про дорогу. Я тут вспомнил одну очень забавную ситуацию. Когда мы уже подъезжали к дому…

Пересказал случившееся на дороге. И едва я закончил, девушка уточнила:

– Хотите поискать тот проект, который пытался разработать старый князь?

Кивнул и сел в кресло:

– Идея показалась мне очень интересной, – произнес я, откинувшись на спинку. – И полезной.

Секретарь нахмурилась:

– Решение нужно будет протащить через Совет, – начала она, но я ее перебил:

– С этим проблем не возникнет. Главное, найти старые документы и почитать, что там задумывалось. Может быть, что‑то доработать.

– Они должны быть здесь, – ответила Вера, уже поднимаясь с места.

Секретарь подошла к массивному шкафу у дальней стены, открыла одну из створок и начала аккуратно перебирать разложенные папки.

– Старый князь собирал все несрочные идеи в этом шкафу, – не отрываясь от своего занятия, произнесла она. – И если проект не был заброшен… а… вот он.

Она бережно сняла с полки одну из папок, смахнула с нее пыль и вернулась к столу и положила ее передо мной. Я с интересом открыл ее.

Предчувствие меня не обмануло. И на бумаге проект действительно был интересным. Хоть и дорогостоящим. Целью было обеспечить всем жителям Северска, независимо от их материального положения, доступ к помощи целителей. Для этого в княжестве нужно было создать фонд, в который отчислялись бы деньги за каждого жителя. Я же невольно отметил, что если люди работают на княжество, Северск может добавлять в этот фонд какие‑то суммы из бюджета. Чтобы у людей был дополнительный стимул вступать на государеву службу. А еще, к этому можно было подключить разные ведомства и фонды, которые бы делали пожертвования в обмен на какие‑нибудь скидки и всякие благодарности от княжества.

Старый князь действительно продумал систему до мелочей. От размера взносов до организации контроля за расходами. Для малоимущих предусматривались льготы или полное освобождение от налогов. Созданный фонд же обеспечивал базовое лечение и необходимые снадобья. В случае сложности длительности лечения предусматривалось частичное или полное покрытие расходов из казны княжества.

– Интересно, почему проект не был реализован? – пробормотал я, читая документ.

Она грустно улыбнулась:

– Скорее всего, старый князь умер до того, как успел вынести его на обсуждение Совета. А после…

Она вздохнула. Немного помолчала, глядя в окно. А затем тихо произнесла:

– После было не до реформ.

Я только кивнул, глядя на документы. Проект был вполне реализуем. Если, конечно, правильно организовать сбор средств и жёстко контролировать расходы фонда.

– Нужно доработать его и представить на рассмотрение, – решительно произнес я и закрыл папку. – Не убирайте ее далеко. Скоро она нам пригодится.

– Когда? – уточнила секретарь, открывая блокнот и собираясь записывать

– После открытия порта, – ответил я и встал из‑за стола. Направился к выходу. Уже у двери остановился. Обернулся. – Спасибо за помощь. Без вас я бы не справился.

Она улыбнулась:

– Это моя работа. И я очень рада, что вы продолжаете дело старого князя. Он бы вами гордился.

Эти слова неожиданно тронули меня. На душе потеплело, и я кивнул.

– Николай Арсентьевич, – окликнула меня Вера, когда я уже собирался выйти из кабинета.

Я обернулся, взглянул на девушку.

– Лекари будут против, – продолжила она. – И Синод тоже. Они постараются заблокировать проект.

– Знаю, – спокойно произнес я. – Пусть пытаются. Когда трудности нас пугали?

С улыбкой взглянул на Веру, ожидая ответа, и девушка кивнула:

– Я тоже почитаю документы и внесу правки. Может быть, вам понравится.

– Спасибо.

Вышел из кабинета, прикрыл за собой дверь. Поднялся в комнату. Быстро принял ванну, привел себя в порядок после долгой дороги. На столе меня ждал нехитрый ужин от Никифора. Я быстро перекусил и выставил пустой поднос за дверь. А потом лег в кровать.

Усталость навалилась, как только я накрылся одеялом, но заснуть сразу не получилось. Слишком много всякого крутилось в голове. Экспедиция Ларина, лекарский фонд, завтрашнее открытие порта…

Но постепенно мысли начали путаться, сознание расплывалось. И последнее, о чем я подумал перед тем, как провалиться в глубокий, спокойный сон, было то, что я вернулся домой…

Глава 5
Утренние новости

Утро пробралось в комнату яркими лучами солнца так уверенно, будто имело на это полное право. Свет ложился на пол, скользил по стенам, цеплялся за край кровати и настойчиво подбирался к лицу, не оставляя ни малейшего шанса остаться в полудрёме.

Я точно помнил, что накануне плотно задернул шторы. Потому, открыв глаза, подозрительно прищурился, словно это утро решило сыграть со мной какую‑то не самую честную игру.

– Доброе утро, князь, – вежливо поздоровался Никифор.

Я скосил взгляд. Домовой сидел на кресле у окна, закинув ногу на ногу. Поняв, что я проснулся, домовой аккуратно сложил очки в роговой оправе и спрятал их в карман жилета. На лице его застыло выражение спокойного довольства, будто он не просто вошёл в комнату, а успел уже прожить целое утро и остался им вполне удовлетворён.

– Как спалось? – участливо поинтересовался он.

Я медленно приподнялся на локте, всё ещё щурясь от света.

– Чем обязан такому пробуждению? – осведомился, не торопясь полностью просыпаться.

Домовой тем временем отложил на подоконник газету, которую, судя по всему, успел не только развернуть, но и внимательно изучить. Он повернулся ко мне с тем самым благостным выражением, которое всегда вызывало у меня лёгкое недоумение.

– А разве мне нужен повод, чтобы с вами поздороваться? – мягко ответил он.

Он произнёс это с такой искренней вежливостью, что заподозрить его в лукавстве было почти невозможно.

– Мы ведь не чужие друг другу, – продолжил он, чуть склонив голову. – Пусть и не родня, но всё же…

Он на секунду замолчал, будто подбирая слово, которое бы точно передало его мысль, а затем снова улыбнулся. Улыбка вышла немного неловкой.

Не потому, что была неискренней, а потому, что давалась ему с явным усилием. Никифор не был из тех, кто разбрасывается подобными проявлениями чувств, и каждая такая попытка выглядела почти как подвиг. Я невольно отметил это.

Обычно подобное выражение появлялось на его лице только в присутствии Мурзика, когда домовой позволял себе быть не просто хранителем порядка, а кем‑то гораздо более живым. И потому сейчас его улыбка выглядела важной и весомой.

Будто за ней скрывалось нечто большее, чем простое утреннее приветствие.

– Что происходит? – спросил я прямо, не видя смысла ходить вокруг да около.

– А разве нужен повод… – начал Никифор, но тут же осёкся.

Он поймал мой скептический взгляд. И, что самое неприятное для него, терпеливый.

Домовой на мгновение замер, словно понял, что в этот раз отговорками не отделается, затем выпрямился, приосанился и даже насупился, будто собирался произнести нечто действительно важное. Он быстро обернулся к двери, проверяя, не стоит ли там кто‑нибудь лишний, и я невольно отметил, как его ухо вытянулось чуть сильнее обычного и нервно дёрнулось.

Значит, разговор и впрямь не из рядовых.

– Итак, можешь начинать, – позволил я, спуская ноги на пол.

Стопы тут же утонули в мягких тапочках. Слишком теплых и уютных. Настолько, что я не удержался и довольно, почти блаженно выдохнул.

– М‑м… – невольно вырвалось у меня.

И этот звук оказался куда красноречивее любых слов. Никифор мгновенно преобразился. На его лице появилась настоящая улыбка.

– Хороши тапки? – уточнил он, уже заранее зная ответ.

Он даже чуть подался вперёд, будто ожидал заслуженной похвалы, но, не дождавшись её вслух, всё равно продолжил, не скрывая довольства:

– Я старался. Шил.

Он произнёс это с тем спокойным достоинством мастера, который не нуждается в лишних словах, потому что результат говорит за него.

– Мне, конечно, не сложно, – добавил он, чуть смягчив тон. – Но стоит понимать, что я уже немолод.

Он вздохнул. Лёгко, но с намёком на ту самую тяжесть, о которой собирался сказать.

– Иногда мне тяжеловато бывает исполнять свои обязанности…

Я поднял на него взгляд и невинно уточнил:

– Вы собираетесь на пенсию?

Никифор замер. Потом медленно моргнул, будто не сразу поверил, что услышал именно это.

– Князь… – протянул он с выражением, в котором смешались упрёк и искреннее недоумение. – Вы сейчас серьёзно?

Я не удержался от лёгкой усмешки. Потому что в его взгляде было столько искреннего возмущения, что не поддеть его было бы почти невежливо.

Никифор встрепенулся, будто я неосторожным словом задел не просто его самолюбие, а что‑то куда более важное. Он вперил в меня недовольный взгляд, в котором вспыхнуло живое возмущение, и тут же вскочил с места, едва не опрокинул стул.

– Какая пенсия? – возмутился он, даже не пытаясь сдержать эмоции. – Вы, княже, палку то не перегибайте.

Он шагнул ко мне ближе, приосанился и, кажется, даже стал чуть выше ростом, будто одним только видом хотел доказать свою состоятельность.

– Может, я и старый, но не бесполезный, – продолжил он с нажимом. – Да я в самом расцвете сил!

Он ткнул себя пальцем в грудь, словно ставил точку в этом утверждении.

– Да я, может, завтра‑послезавтра жениться надумаю, – добавил он с вызовом. – И ещё домовят завести смогу. Десять, не меньше. А ещё…

– Я понял, – перебил я его, поднимая ладони в примирительном жесте. – Я понял, что ты не про пенсию пришёл говорить.

Но Никифор уже разошёлся.

– Ну какая пенсия? – продолжил он, не сбавляя оборотов. – Неужто я и впрямь выгляжу так скверно?

Он обвёл себя взглядом, словно проверяя, не упустил ли чего.

– Мне всего‑то несколько сотен, – добавил он с таким видом, будто речь шла о сущем пустяке. – Да я ещё ого‑го…

Он даже плечами повёл, демонстрируя бодрость.

– У меня и седины всего пучок. И даже морщин нет… почти, – уточнил он, чуть смягчив тон. – А те, что есть – всё от нервов.

Он сделал паузу. И с явным упрёком добавил:

– И, между прочим, нервы все от вас.

Я удивлённо вскинул брови.

– От меня?

– Ну не лично от вас, – поспешно отмахнулся он, но тут же пробормотал себе под нос: – Тоже мне, персона важная…

И, словно спохватившись, снова выпрямился и заговорил уже более уверенно:

– От человеков домашних. От всех вас столько хлопот.

Он тяжело вздохнул, будто в этом вздохе уместилась вся его долгая служба.

– Вот Вера вроде радовала тем, что хлопот не доставляла, – продолжил он, и в голосе его мелькнула тень прежнего удовлетворения. – А теперь и она…

Он замолчал. Я насторожился.

– Что не так с Верой Романовной? – спросил я, внимательно глядя на него.

Никифор посмотрел на меня с тем выражением, в котором сквозила какая‑то почти философская усталость.

– А что с людьми может быть так? – парировал он, разводя руками. – Люди – они ведь… люди.

Он махнул рукой, словно этим жестом можно было объяснить всё и сразу.

– Но речь‑то не о ней, – добавил он, чуть смягчившись. – Я ведь к вам и впрямь по делу пришёл.

Он покачал головой и с лёгким упрёком посмотрел на меня.

– А вы меня заболтали совсем, – продолжил он уже спокойнее, но с тем же недовольством. – Лишь бы лясы точить, да от важного отвлекать.

Я невольно усмехнулся. Потому что в этой его претензии было столько привычного, почти родного, что спорить с ней не хотелось.

– Ну так говори уже, – сказал я, устраиваясь удобнее и глядя на него внимательнее. – Что за дело?

Никифор вздохнул. И на этот раз уже не возмущённо, а собранно. Словно наконец вспомнил, зачем пришёл.

– Заболтали вы меня, Николай Арсеньтевич.

– Виноват, – произнёс я, разводя руки в стороны с самым что ни на есть добродушным видом, будто этим жестом можно было не только признать свою вину, но и заранее получить прощение.

Никифор фыркнул, но взгляд его заметно смягчился.

– Вот и старый князь такой же был, – внезапно выдал он, и в голосе его прозвучало нечто такое, чего я раньше почти не слышал.

Он чуть отвернулся, будто сам удивился собственной откровенности, и на мгновение его глаза блеснули влагой, которую он тут же попытался скрыть.

– Знал, как меня умилостивить, – добавил он уже тише. – Никогда не мог я на него долго серчать.

Он покачал головой, будто вспоминая что‑то своё, и даже уголки губ его тронула слабая улыбка.

– Даже когда он бедокурил.

Я невольно усмехнулся, но вопросов задавать не стал.

Что именно могло считаться «бедокурством» в глазах домового, оставалось только догадываться. Возможно, недоеденный завтрак, оставленный без внимания чайник или забытая шапка – для Никифора такие вещи вполне могли быть поводом для серьёзного разговора. И, судя по всему, старый князь умел эти разговоры переживать без потерь.

Я же решил не углубляться в воспоминания.

– Так что за дело у тебя ко мне? – уточнил я, стараясь вернуть разговор в нужное русло и одновременно надеясь, что домовой наконец перейдёт к сути.

Никифор тяжело вздохнул.

– Важное, – сказал он, и в этом слове уже не было ни раздражения, ни упрёка.

Он снова покосился на дверь, словно проверяя, не стоит ли за ней кто‑нибудь лишний, затем сделал шаг ко мне ближе и понизил голос.

– Тут такое дело…

Он наклонился чуть вперёд, почти доверительно, и продолжил уже совсем тихо:

– К девице из нашего дома кто‑то повадился носить цветы.

– Чего? – опешил я, даже не сразу поняв, правильно ли расслышал.

Никифор недовольно поджал губы, будто моё удивление лишь подтверждало его худшие опасения.

– Вот и я считаю, что это глупость несусветная, – заявил он с убеждённостью человека, который уже успел всё обдумать и вынести окончательный вердикт. – Я бы понял, если бы носили грибы.

Он загнул палец, словно перечислял очевидные вещи.

– Или ягоды какие, – продолжил он. – На худой конец – травы для чая.

Он сделал паузу, давая вес каждому слову, и затем с явным отвращением добавил:

– Но цветы…

Старик скривился.

– Они совершенно бесполезные.

Я невольно усмехнулся, но тут же подавил это желание.

– Вы уверены, что кто‑то именно носит цветы, а не бросил случайно сорванную травинку? – спросил я спокойно.

Домовой тут же приосанился.

– Я не страдаю от старческого слабоумия, – сурово объявил он и даже подбоченился, будто собирался отстаивать свою правоту до последнего. – Знаю, о чём говорю.

Он кивнул сам себе и продолжил уже более обстоятельно:

– Я нашёл цветочки на крыльце. Решил поначалу, что это наш Гаврила притащил из подлеска, – добавил он.

На лице его мелькнула тень недовольства.

– Он иногда как блаженный себя ведёт.

Никифор тяжело вздохнул и покачал головой, словно в этом одном вздохе выразил всё своё отношение к человеческой природе.

– Так ещё и к Ладушке неровно дышит, – продолжил он, понизив голос, будто делился особенно важным наблюдением. – И от этого ещё глупее становится.

Он посмотрел на меня с выражением, в котором смешались снисходительность и лёгкое осуждение.

– Но с людьми по‑другому не бывает.

Я чуть склонил голову, разглядывая его внимательнее.

– И ты уверен, что это не он? – уточнил я.

Никифор фыркнул.

– Был бы он – я бы уже давно всё выяснил, – ответил он с явной уверенностью. – Гаврила, при всей своей… одарённости, скрываться не умеет.

Никифор усмехнулся и пригладил волосы на затылке с той задумчивой неторопливостью, которая появлялась у него всякий раз, когда разговор вдруг касался чего‑то личного.

– Любовь каждого делает наивнее, – продолжил он, уже не глядя на меня, а будто куда‑то внутрь себя. – Меня как‑то угораздило одной домовушкой очароваться.

Он чуть качнул головой, словно до сих пор не мог понять, как это с ним произошло.

– И я ей подарил свой самый лучший веник.

Он произнёс это с такой серьёзностью, будто речь шла не о предмете, а о чём‑то куда более значимом.

– Отнёс сам, – добавил он, – и своими руками вручил.

Никифор выпрямился, и в его голосе появилась та самая тёплая гордость мастера, который вспоминает удачную работу.

– Видели бы вы тот веник, княже…

Он даже слегка оживился.

– Жёлтый, с янтарными семенами проса, с колосочками…

Он прикрыл глаза на мгновение, будто снова держал в руках особенный веник.

– А пах он… как солнышко на весеннем пригорке.

Он тихо выдохнул.

– Я этот веник со всем сердцем ей подарил. А она… – он покачал головой и раздражённо дернул плечом. – Не оценила.

Он сжал губы, будто прогоняя старую обиду.

– Ни веник. Ни меня.

Я тихо усмехнулся.

– И напрасно, – сказал я вполголоса.

Никифор тут же кивнул, будто не сомневался в этом ни на секунду.

– Конечно напрасно, – тяжело вздохнул он. – Я бы никогда не обидел ту домовушку.

Он на мгновение задумался, и в его голосе появилась мягкость, которой прежде не было.

– Никогда бы дурного слова не сказал.

Он провёл ладонью по жилету, словно разглаживал несуществующую складку.

– Я бы её с Мурзиком познакомил…

На этом он замолчал. И повернулся к окну. Смотрел туда так, будто за стеклом могло вдруг появиться то самое далёкое воспоминание – живое, тёплое и, увы, уже не возвращаемое. Пауза затянулась. Я вздохнул и, не выдержав, вернул разговор к делу:

– Так что с цветами?

Мне, признаться, хотелось уже поскорее добраться до ванной, но интонация вышла достаточно ровной, чтобы не выдать этой мысли.

Никифор моргнул, будто вернулся издалека, и медленно повернул голову ко мне.

– Это не Гаврила их приносит, – спохватился Никифор, словно вдруг вспомнил, ради чего вообще затевал этот разговор, и в голос его вернулась прежняя бодрость.

Я посмотрел на него внимательнее.

– И как ты это понял?

Домовой тут же оживился, даже плечи расправил, будто собирался продемонстрировать образец безупречной логики.

– Я ему намекнул, что цветы надо в вазу ставить, – начал он, чуть прищурившись, словно снова видел перед собой ту сцену. – А он…

Никифор на мгновение замолчал, подбирая слова, и затем продолжил уже с оттенком искреннего недоумения:

– Он уставился на эту охапку, словно я ему ларец с сокровищами показал.

Он развёл руками.

– И как заохал… – добавил он. – Как принялся каждую травинку вынимать и на свет рассматривать.

Я невольно улыбнулся. Картина выходила весьма выразительная.

– Почему? – спросил я, хотя ответ, судя по всему, не был очевиден даже самому Никифору.

Тот фыркнул.

– А кто ж его знает? – хмыкнул он, слегка раздражённо. – Я в людях не так хорошо разбираюсь, как вы думаете.

Он покосился на меня, будто проверяя, не возражу ли я.

– Но сдаётся мне, – продолжил он уже спокойнее, – что если бы Дроздов сам этот букет собирал, то не стал бы им так восхищаться и разбирать.

Он кивнул, явно довольный своим выводом.

– Тут не поспоришь, – согласился я.

Никифор тут же нахмурился.

– Не надо со мной спорить, – заявил он с важностью и приподнял подбородок. – Меня слушать надо. И следовать мудрым советам.

Я усмехнулся, но возражать не стал.

– И что вы мне советуете? – спросил я, уже зная, что ответ у него готов.

Домовой шагнул ближе и понизил голос, будто речь шла о деле государственной важности.

– Надобно аккуратно выяснить, – произнёс он, – кому из девиц букеты носят.

Он сделал паузу и добавил с нажимом:

– Аккуратно.

– А разве есть варианты, кому цветы принесли? – уточнил я и в ту же секунду хлопнул себя по лбу, осознав, что вопрос вышел, мягко говоря, не самым продуманным.

Никифор посмотрел на меня с выражением, в котором смешались и удивление, и тихое разочарование.