Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 158 страниц)

Глава 15
Неисповедимы пути

Мы вышли из работного дома, остановились на крыльце. Солнце уже поднялось повыше, и утренняя прохлада отступила. Воздух стал мягче, пахло нагретой пылью и далёкой кухней.

Во дворе стояла жандармская машина – припаркована аккуратно, как по линеечке рядом с нашей. И в нее уже успели затолкать Бориса. Тот находился на заднем сиденье, скукожившись, как варёная капуста, и жалобно увещевал офицера, будто надеялся переубедить его чистосердечной истерикой.

– Господин хороший, я ни в чём не виноват, – тянул он голосом, в котором попеременно звучали жалоба, возмущение и лёгкая обида на судьбу. По щекам текли слёзы.

– А зачем побежал? – сурово уточнил жандарм, не особенно впечатлённый речью задержанного.

– Так… – Борис судорожно вскинул глаза, – от неожиданности. Подумал, что беда случилась, и текать надобно.

– А когда я потребовал остановиться? – прищурился офицер, чуть склонив голову набок, с тем видом, как будто сам себя развлекал.

– Так я подумал – это не ко мне, – торопливо и с внутренним убеждением пояснил Борис. – А к какому лиходею. Я ж не лиходей. Я – пострадавший.

Он состроил до того жалобное лицо, что и у камня, казалось бы, сердце дрогнуло бы. Губы поджаты, глаза полные страдания, плечи ссутулились так, будто за спиной у него не грех, а целый мешок кирпичей. Но у Морозова, как выяснилось, нервы были куда крепче, чем у камня. Он на представление не купился.

Воевода подошёл к машине и громко, с расстановкой спросил:

– Ты чего ж это удумал из княжеского дома воровать?

Голос его звучал так грозно.

Борис вздрогнул, съёжился так, будто сейчас по нему пройдётся вся княжеская рать. А потом затараторил, спотыкаясь на каждом слове:

– Я ту ложку проклятую… ну, вы понимаете… машинально! Взял – и в карман сунул. Не подумавши. Суета была, нервы, торопился… Да и что вам от такой потери? Я в ломбард заглянул, так мне там сказали – фиг вам, а не плата. Не серебро, мол, и не винтаж. Так… хохлома из нержавейки.

Он замолчал, переводя дух, надеясь, что его искреннее и с оттенком бытовой драмы признание произведёт должный эффект.

Морозов стоял молча, только бровь чуть приподнял. Этого было вполне достаточно, чтобы Борис понял: сочувствия тут не будет.

– Правильно, – кивнул Владимир, скрестив руки на груди. – На ней ведь клеймо княжеское. Кто ж такую вещицу возьмёт? Даже самый отчаянный барыга откажется.

Он говорил спокойно, без нажима, но в голосе читалась ирония.

– Но странно, – добавил воевода, – что лавочник тебя не сдал в жандармерию.

– Но он ту ложку и не смотрел толком, в руке взвесил и сказал, чтобы я шел куда подальше, – насупился Борис и на миг опустил глаза, будто обиделся на весь свет. Но тут же лицо его озарилось надеждой, и он выпрямился:

– Я там ещё пару людей видел! Точно, сбывали ворованное. Могу рассказать. Всё как было. Прямо по памяти!

– Расскажешь, – флегматично подтвердил офицер. – Всё расскажешь. Но не здесь.

Борис задышал чаще, будто собирался ещё что‑то выкрикнуть, и наконец произнёс громко, почти с надрывом:

– Князь, не вели казнить! – голос у него дрогнул, в нём прозвучал явный намёк на театр. Не хватало только занавеса и аплодисментов.

– Как дело пойдет, – ответил я и пожал плечами, а потом обратился к жандарму, – Мы заедем в участок чуть позже.

– Хорошо, – кивнул офицер.

Морозов сел в машину, завел двигатель, и когда я забрался в салон. Автомобиль выехал на дорогу.

– Про ложку вы наобум сказали? – спросил я.

– Не просто так он рванул при виде нас, – хмыкнул воевода.

– Не самое приятное место это общежитие, – сменил я тему.

Морозов только пожал плечами:

– Такие в каждом городе имеются. И предназначены они для людей, которые оказались в трудной ситуации.

– Как я понял из беседы, предназначены на определенное время, – ответил я. – Пока не разрешатся тяжелые жизненные обстоятельства.

Воевода вздохнул и уточнил:

– В управу?

– В нее самую, – ответил я и откинулся на спинку сиденья. – Но в работный дом мы съездили не зря, – довольно продолжил я. – Определенно не зря.

Морозов повернулся, взглянул на меня, ожидая пояснения:

– Ну, во‑первых, теперь я понял, где закрыть возможные вакансии на строительство порта, – начал перечислять я, загибая пальцы. – Во‑вторых – где набрать людей на работы в этом самом порту. И главное…

Я наставительно поднял указательный палец и продолжил:

– Где взять часть денег на начало строительства порта.

Морозов усмехнулся и внезапно уточнил:

– И где же?

– Если эту Параскеву признают виновной, прокуратура может требовать конфискации всего имущества, нажитого преступным путем. И мы сможем вложить её активы в восстановление. А я думаю, там очень много всякого добра.

Воевода покачал головой:

– И то верно. Только вот Параскеву не завтра признают виновной.

Я кивнул:

– Так и порт будет нужен не только Северску. Но и гильдии купцов. Если взять у них часть денег на первый этап строительства…

– Эх, князь, купцы на то и купцы, чтобы капиталы приумножать, – перебил меня воевода. – Раздавать деньги они не шибко‑то любят.

– Ну, купцам тоже нужен порт, чтобы упростить логистику. Ну и плюс часть денег, которые дадут на строительство купцы, они смогут вернуть за счет налогового вычета. Главное – красиво им это преподнести.

– Хитро, – оценил воевода.

Машина свернула на главную улицу. Впереди уже маячила управа. Я внезапно задумался, глядя в боковое стекло. А затем произнес:

– Плюс можно избавиться от жилого фонда, который висит на княжестве.

– Зачем? – не понял Морозов.

– Затем, что бюджет не потянет содержание десятков пустующих домов. Их можно передать в социальную аренду. И у рабочих появится жилье, которое будет для них бесплатным. Пусть маленькое, зато свое.

– Так кроме порта работы пока и нет, – возразил Морозов.

– Всему свое время, – ответил я. – Очень надеюсь, что удастся многое поменять.

Машина плавно остановилась у здания управы. Морозов заглушил двигатель, но не стал выходить. Я кивнул ему:

– Вы найдете чем заняться? Я бы хотел провести встречу сам.

– Найду, не извольте беспокоиться, – усмехнулся воевода.

Я открыл дверь. Теплый, летний воздух ворвался внутрь салона сырой, пахнущий мокрой плиткой, пылью и чем‑то сладким, будто бы выпечкой. Взглянул на часы. До встречи оставалось десять минут.

Я зашагал к зданию управы. Фасад был покрыт свежими пятнами росы. Старые камни впитывали влагу медленно, будто неохотно. Поднялся по ступеням крыльца и остановился. Потому что за спиной послышались шелест шин и тихий рокот мотора.

Обернулся как раз в тот момент, когда парковке остановилась роскошная машина. Синий цвет с серебристым отливом. Решётка радиатора сверкала, эмблема на капоте выглядела как печать самого Синода.

Авто остановилось ровно, без рывка – с достоинством и пониманием своего положения. Из неё вышел старший жрец. Белая ряса под поясом струилась почти до самой земли, на рукаве шла тонкая вышивка старого догмата. В правой руке синодник сжимал дорогой кожаный портфель. Феоктист ступил на мостовую, заметил меня, и лицо его расплылось в улыбке. Он уже пошел к крыльцу, как у него в кармане зазвонил телефон. Феоктист глухо чертыхнулся, привычным движением осенил себя прощающим знаком, с которым жрецы отпускали грехи прихожанам, и принялся неуклюже поспешно хлопать себя по карманам в поисках аппарата. Наконец, вытащил его, взглянул на экран, поднес телефон к уху:

– Слушаю. Не тараторь. Что там с Пар… – он вдруг замер, оборвав себя на полуслове и уставившись на меня.

Речи в динамике, я не различил. Но лицо жреца в один момент стало бледным. Мужчина коротко кивнул, даже не прощаясь, завершил вызов и убрал телефон обратно. Направился ко мне, но теперь походка сменилась на неуверенную. Будто у Феоктиста перестали гнуться ноги.

Я подождал его у дверей.

– Что‑то случилось? – спросил спокойно, когда старший жрец поравнялся со мной.

– Что? Почему? – растерянно проблеял тот. Взглянул на меня, и в его взгляде я заметил страх, который Феоктист очень тщательно пытался скрывать.

– Вы какой‑то бледный, – ответил я, стараясь вложить в голос как можно больше участливого беспокойства.

– А, нет, – махнул рукой старший жрец, и я почуял отголоски активируемой силы. Словно бы Феоктист пытался незаметно применить какую‑то способность. Типа «Спокойствия», которое могло бы уменьшать страх.

Я оказался прав, потому что бледность на лице высшего жреца мигом пропала, а боязливость из взгляда улетучился. И Феоктист улыбнулся:

– Просто пустяки. Идемте.

Я только пожал плечами, потянул на себя тяжелую створку и вошел в здание. Феоктист последовал за мной, но я заметил, как он на мгновение остановился на пороге и глубоко вздохнул, словно отгоняя мандраж.

Дружинник, который сидел на вахте, вскочил, приветствуя нас, но я только махнул рукой и пересек холл. Поднялся по лестнице на второй этаж.

Кабинет князя встретил нас прохладой. Я открыл дверь, прошел к столу и сел в кресло. Указал гостю на свободное место и произнес:

– Прошу, присаживайтесь. Я еще не успел нанять секретаря, так что чаю нам подать некому.

Старший жрец с едва заметной брезгливостью осмотрел кабинет и опустился в кресло с видом мученика, готового вынести любые испытания:

– Всевышний учит нас терпеть тяготы и лишения мужественно, – вздохнув, произнес он. – Посему, обойдёмся без чая.

Я едва сдержал усмешку и кивнул:

– Тогда к сути.

Жрец сцепил пальцы и, с выражением страдальческой вежливости, начал:

– Как вы знаете, нашему ведомству поручена великая миссия – поддерживать духовное равновесие и следить за границами дозволенного. Без нас общество скатится в хаос и безнравственность. Но, увы, финансирование из казны всё меньше. А на балансе Синода помимо храмов, в котором денно и нощно несут Слово жрецы, есть еще государственные лекарни и приюты Нам катастрофически не хватает денег. У нас нет средств даже на обновление печатных молитвенников. А уж о полевых капелланах и речи нет. Я даже составил смету, где указаны все расходы и количества средств, которых нам так не хватает.

Он поставил на стол портфель, и начал было его открывать, бормоча:

– Бедным сироткам‑детишкам не хватает учебников, да и робы у приютских уже давно не менялись. А здания приютов не первый годок не знают ремонта…

– Я понимаю, – прервал я. – Но ситуация с казной княжества… непростая. Доходы падают, а расходы растут. Ведомств на содержании много, и у каждого из них своя задача. А не так давно, после посещения Синода, я решил о необходимости создания нового ведомства. Которое будет курировать все дела, касающиеся нечисти.

Жрец оживился:

– Мы полностью поддерживаем эту инициативу. Разумеется, оно должно быть под прямым подчинением Синода.

Я покачал головой:

– Нет. Ведомство будет подчиняться как Синоду, так и жандармерии.

Старший жрец нахмурился. Сдвинул пальцы:

– К сожалению, с силовыми структурами у нас… разное понимание, как нужно правильно действовать. У Синода есть духовный опыт. А жандармерия руководствуется только дубинками и составлением протоколов. Мы лучше знаем, как общаться с нечистью. При всем уважении к мастеру Зубову и его ведомству.

– Это ведомство будет не только регистрировать нечисть, – твёрдо сказал я. – Оно будет наделено следственными полномочия. А в случае серьезных инцидентов и правом проводить ликвидационные операции. Против тех из нечисти, кто не подчиняется или ведёт себя агрессивно. Боюсь, в расследованиях у жандармерии куда больший опыт, чем у ваших подопечных. Задача жрецов нести слово, исцелять тела и души, а не искать тех, кто причастен к пропажам или убийствам законопослушных граждан Империи.

Жрец замер. На лице его проступило откровенное неудовольствие. Но спорить открыто он не стал. Только произнёс:

– Такая структура будет довольно дорогой.

– Да, – подтвердил я. – Поэтому я хотел бы попросить вас о том, чтобы первые три месяца Синод профинансировал расходы по созданию такого ведомства.

Жрец застыл, пораженно глядя на меня. Поднял брови так высоко, что они почти сошлись с залысинами:

– Простите, мы? – пролепетал он. – Это много… рублей. Это найм людей, закупка всего необходимого для ведомства, от машин до канцелярии. За эти деньги можно построить не один храм. У нас не хватает средств даже на содержание семинарий. А вы хотите, чтобы мы кормили еще и жандармов, и…

– Не всех жандармов, а только тех, кто перейдет в новое ведомство, – поправил я Феоктиста

– Это абсурд, мастер регент. – произнес старший жрец. – У нас нет таких денег.

Я несколько мгновений смотрел на него. Скорее всего, тем коротким звонком на парковке кто‑то сообщил Феоктисту о том, что комендант работного дома уже отправилась в острог. Но увы, решить вопрос с ним также как с Параскевой я не мог. Жрец был слишком важной фигурой. Хотя бы потому что курировал крыло Синода, которое занималось работой с нечистью. Да, занималось и из рук вон плохо, но занималось. К тому же посади я Феоктиста, на его место придет человек, который не будет воровать хотя бы первые несколько месяцев. И давить на него будет нечем. Так что денег на ведомство он не даст, и ищи потом к нему подход. В очередной раз я поблагодарил всех богов за то, что начал утро с визита в работный дом. Северск маленький, и слухи здесь распространяются очень быстро. Теперь у меня есть козырь, которым можно было надавить на старшего жреца. И я медленно произнес, стараясь говорить спокойно и взвешивая каждое слово:

– Княжество переживает не самые легкие времена, мастер старший жрец. И я, как правитель этого княжества, должен навести здесь хотя бы относительный порядок. Сегодня, например, мне пришлось отправить в острог некую Параскеву, которая проворовалась в работном доме. Если жандармерия докажет ее вину, все, чем она обладает, будет конфисковано в пользу Северской казны как нажитое преступным путем. И направлены на покрытие расходов княжества. На благо для людей, мастер Феоктист.

Жрец снова побледнел. Он смотрел на меня, беззвучно открывал и закрывал рот, не в силах вымолвить ни слова. Его губы предательски тряслись.

– Если даже она решит переписать все имущество на родню или продать, прокуратура обжалует эти сделки за последние три года. И все равно вернет все в казну до последнего рубля. Увы, мне приходится действовать жестко, чтобы найти средства для покрытия дыр в бюджете. Чтобы это княжество наконец заработало. И я очень не хотел бы дотошно проверять все ведомства, чтобы понять, где именно пропадают государевы деньги.

Некоторое время он молчал. Затем медленно произнес:

– Мы подумаем, где найти деньги. Возможно, что‑то пересмотрим. Но!

Феоктист наставительно поднял к потолку толстенький палей и добавил:

– Только ради общего блага, мастер‑регент.

Я кивнул:

– Конечно, мастер старший жрец. Только ради всеобщего блага. Завтра мы начнём собирать состав комиссии. И определим, кто будет координировать ведомство с вашей стороны.

Жрец поднялся. Глаза у него были холодными, но голос – по‑прежнему ровным:

– Я, конечно, не стану препятствовать тому, что вы называете реформами. Но если ведомство обернётся охотой на ведьм – вы будете отвечать не только перед Синодом. Но и перед Всевышним.

Жрец осенил себя мудреным священным знаком и испуганно вскинул на меня взгляд, видимо вспомнив, как я принуждал его повторять этот жест.

– Примем к сведению, – ответил я. – Мы ведь все под Его взором. Я же, в свою очередь, хочу напомнить вам, о заповедях, которые завещал нам Всевышний…

Феоктист, как заведенная игрушка, повторил охранный знак. И я продолжил:

– И о смертных грехах. Таких как чревоугодие и алчность. Несение слова, оно в простоте. А за растраты существует не только божий суд, но и человеческий. И длительные сроки на каторге. Особенно когда дело касается государевых денег и государевых людей.

Жрец на несколько мгновений замер, затем склонил голову, давая мне понять, что услышал мое послание. А потом он взял со стола портфель, и направился к выходу. Я же смотрел ему вслед, мысленно отметив, что после испытательного срока в три месяца нужно будет обязательно отправить в Синод проверку с аудитом. Чтобы проверить, понял ли Феоктист то, что я говорил. И если в результате проверки окажется хоть крохотная недостача – старший жрец незамедлительно последует на каторгу за Параскевой.

– Не люблю, когда люди бездарно тратят второй шанс, – пробормотал я и встал из‑за стола.

Глава 16
Должность секретаря

Я вышел из здания управы, остановился на крыльце. За спиной хлопнула тяжёлая дверь.

Осмотрелся и заметил старшего жреца, который как раз подходил к своей машине. Резкие порывы ветра играли полами его рясы, задирая ткань, хлопая ею по ногам, как молодой щенок, капризно прося внимания.

– Я сказал: не сейчас… – донес до меня ветер обрывки фраз. – Мы обсудим это вечером. Нет, не до совета. После…

Он завершил вызов и раздраженно убрал телефон в карман. Быстро исчез в салоне авто. Хлопнула дверь, и дорогая машина сорвалась с парковки, выезжая на дорогу. Водитель явно неплохо управлял авто, потому как ловко объезжал выбоины в асфальте.

Я усмехнулся: видимо, наш разговор явно пошел на пользу Феоктисту. Да, пока он немного расстроен, но это пройдет. Ему придется расстаться с некоторой частью денег, а может быть, даже, со всеми, но зато он останется на свободе. С этими мыслями я спустился по ступеням и направился к автомобилю.

Морозов находился за рулем, откинувшись на спинку сиденья и глядя в лобовое стекло. Но как только я сел в салон, воевода повернулся ко мне и уточнил:

– Ну? Как прошла встреча, князь? Судя по тому, с каким видом мастер Феоктист вышел из здания управы, беседа не удалась.

Я улыбнулся:

– Для него – определенно. Для меня же встреча прошла продуктивно. Думаю, деньги для нашего предприятия в Синоде найдутся. Пришлось оказать немного давления, и лед тронулся! – я потер ладони и добавил, – И дела наши пойдут на лад. Будет решать проблемы по одной. Того и гляди скоро Северск преобразиться.

Владимир покачал головой:

– Мне нравится ваш настрой.

– Просто мы очень удачно заехали сегодня в работный дом, – пояснил я. – И новость о том, что князь начал сажать проворовавшихся, быстро разлетелась по нашему маленькому городу.

– Нашему, – отметил сказанное мной Морозов и довольно усмехнулся. – Звучит хорошо.

Он взглянул на меня и уточнил:

– А почему бы и этого Феоктиста не отправить в острог вслед за Параскевой? Неужто вы пожалели толстосума?

Я качнул головой и спокойно ответил:

– С ним надо действовать иначе. Сейчас у меня есть, чем запугать старшего жреца и его окружение. Вместо того чтобы тратить государевы деньги по назначению, он ведет роскошный образ жизни. Полагаю, что окружение не отстает от главного. Значит, им всем есть что терять. Например, свободу. А при конфискации еще и нажитое непосильным… трудом. А вот у нового руководителя Синода может не быть такой слабости. По крайней мере, в первое время он вполне может вести себя прилично, пока деньги и безнаказанность его не развратят. К тому же, скорее всего, у нового назначенца будет прямая поддержка из столицы. Такого будет тяжело согнуть и практически невозможно сломать. Нет, пусть Феоктист остается на должности старшего жреца. Пока

Воевода хмыкнул с одобрением. В его усмешке мелькнула суровая гордость:

– Мудро. Надо будет занести в летопись: «Умел князь драться словами не хуже меча». Куда едем дальше?

– Для начала найдём Веру, – ответил я. – Принесем извинения, возвратим ей сумку, а потом можно и в поместье.

Морозов кивнул и уточнил:

– Хорошо. А где мы будем ее искать?

Я открыл было рот, чтобы ответить, и замер. Потому что из разговора с Тимофеем, новым управляющим работного дома, мы узнали только, что Вера устроилась на работу в ресторан. Повернулся к Морозову и уточнил:

– А в каком ресторане носят передники с бордовым кантом?

Воевода усмехнулся:

– Почитай в каждом втором, князь. У нас униформа для официантов почти у всех такая.

– Тогда нам придётся вернуться в работный дом, – решил я вслух, глядя на дорожную развилку, будто от неё всё и зависело.

– А может… – протянул Морозов с лёгкой, почти мальчишеской надеждой.

– Не может, – оборвал я его, негромко. – Мы поступаем по совести. Разве не так?

– Ну, воспитывать меня не надо, Николай Арсентьевич, – буркнул он без злости. – Я понимаю как положено поступить. Просто… не хочется. Страсть как не хочется опять с этой ведьмой видеться. Мне проще, честно говоря, гнездо упырей разворошить в одиночку, чем сумку эту клятую нести обратно. Там, по крайней мере, всё честно. Без этих ядовитых взглядов, от которых спину потом колет.

– Надо, Владимир. Надо, – вздохнул я театрально, как будто мне тоже хотелось обойтись без этого визита. – И заодно заехать в лавку. Мурзику пора купить орехов. Надо выманить его из тени. Не дело, когда домовой на взводе. Не ровён час, и до беды недалеко.

Морозов посмотрел в сторону, и на его лице мелькнула улыбка.

– Вы, князь, говорите, как будто у вас диплом душеправа, – заметил он. – Так рассуждает не регент, а самый что ни есть настоящий хозяин.

Я промолчал, не зная, что сказать в ответ.

– Едем в работный дом, – продолжил Морозов, щёлкнув ремнём безопасности. – Это всяко проще, чем объезжать все рестораны Северска. Да и слухи нам ни к чему. Начнут люди говорить, что после задержания Параськи мы Соколову ищем… С такими пересудами девке житья здесь не будет.

Он повернул ключ, и двигатель заурчал, как недовольный пёс, которого подняли среди ночи. Машина тронулась с места, мягко скатившись с парковки.

– И что вы скажете на то, чтобы купить что‑то для Никифора? Что‑то не обидное. Быть может, из одежды? – спросил я, будто невзначай.

– Такого не надо, – тут же мотнул головой Морозов, будто я предложил удалить домовому бороду. – Может осерчать, решив, что вы недовольны его внешним видом. Такого Никифор вам долго не простит. Будет потом ходить по коридорам, демонстративно тяжело вздыхать,дверьми хлопать. Не приведи Всевышний.

Он осенил себя священным знаком, выдохнул и добавил уже спокойнее, почти доверительно:

– А вот прикупить новый веник – это хорошее решение. Наш дворовой, кстати, делает отменные – крепкие, легкие, но Никифор всё равно больше уважает жёлтые покупные, что в хозяйственном продаются. Чтобы просяные зёрна на веточках оставались. Это для него принцип. Мурзик потом эти зернышки подбирает и меняет на семечки. Такой вот круговорот семян в княжеском доме.

– Вот и славно, – усмехнулся я. – Белке – орехи, домовому – веник. А мне – надежда, что в доме будет мир.

* * *

К общежитию мы прибыли, когда солнце уже зависло над крышей – время перевалило за полдень. Машина плавно остановилась у знакомого здания, и я, выходя, невольно задержал взгляд на крыльце.

– Перемены налицо, – довольно констатировал я, заметив, как аккуратно выметены дорожки, словно их кто‑то работал метлой с личной обидой на каждую пылинку. Табличка над входом, ещё утром перекошенная, как пьяный домик, теперь висела строго и с достоинством. А дежурный… дежурный обновил свой гардероб: на голове у него была новая, плотная кепка, а стоптанные тапки сменились на такие же стоптанные, но уже ботинки. Прогресс определенно был налицо.

– А времени и нескольких часов пройти не успело, – согласился Морозов, поправляя воротник и кидая на здание оценивающий взгляд. – Умеет, Тимофей, заставить работать.

– Здравия желаю! – выкрикнул дежурный, прямо‑таки вытянувшись в струнку. Ладонь к козырьку поднёс с таким усердием, что, казалось, чуть ухо себе не зацепил. – Вы к новому коменданту?

– К нему самому, – кивнул воевода, отвечая на приветствие. И, не удержавшись, лукаво уточнил: – Тимофей не на завтраке?

– Он в работе, – ответил старик с выражением глубокой гордости. – Вы заходите, наверняка в коридоре его и встренете. Он с утра бегает, как заведённый.

– Разве это не замечательно? – пробормотал я, перехватывая сумку, и поднялся по ступенькам.

Внутри пахло свежим хлебом, крепким чаем и… чем‑то похожим на мыло. Видимо, случилось чудо. Или кто‑то выдал ведро с тряпкой как боевое оружие.

Здание и впрямь начало преображаться. Воздух внутри уже не пах ни унынием, ни кислыми щами. Кто‑то пробежал мимо с охапкой пыльных занавесок. Пара ребят в потных футболках тащили наружу покосившиеся лавки.

Рябова мы заметили издали. Он стоял у окна, нацепив поверх майки рубашку в мелкую клетку. По складкам было видно, что вещь провела в шкафу не меньше десятка лет. Но сидела она на нём на редкость хорошо.

Мужчина выпрямился в свой полный рост, не сутулясь, как прежде, и уверенно раздавал указания. Голос у него звучал так, будто за ним действительно стояла сила, пусть и немного потрёпанная жизнью.

– Посуду собрать в столовой и рассортировать по степени истёртости, – распорядился он, даже не заглядывая в блокнот. – Все гнутые ложки и вилки – в мастерскую. Всё, что можно выправить – пусть выпрямят. А остальное…

Он вдруг осёкся, взгляд скользнул в нашу сторону, и на миг в нём мелькнула растерянность. Как будто мы поймали его за чем‑то подозрительно правильным.

– Николай Арсентьевич… – пробормотал он, чуть приглаживая рукав, будто хотел сделать вид, что мы его застали не при деле, а так, на прогулке. – Вы уж… заходите. А мы тут как раз прибираемся вот.

– Вижу, – кивнул я. – Не хотелось отвлекать от обязанностей. Но быть может, кто‑то знает точно, где сейчас работает Соколова? Нам очень надо ей кое‑что передать. Она утеряла вещь.

– Так вернулась Вера Романовна, – сразу отозвался Тимофей, словно ждал повода рассказать. – Вроде как в её ресторане случилась какая‑то оказия. Говорят, пришлось заведение прикрыть на время. Говорят, там… крысу там нашли, – последнее он произнёс тише, с заговорщической интонацией, чуть склонившись ко мне. Словно делился тайной, которую вроде бы и так уже знают, но всё равно шепчутся.

Я в очередной раз убедился, что в Северске слухи не просто ходят быстро – они, похоже, стартуют раньше событий.

– Значит, последняя комната в восточном крыле второго этажа? – уточнил Морозов деловито, уже на ходу собирая маршрут в голове.

– Откуда… – начал было Тимофей, но тут же хлопнул себя по лбу. – Я ж сам вам это и говорил… А вы, выходит, всё запомнили.

Он посмотрел на воеводу с уважением, почти с восхищением, будто тот продемонстрировал не просто хорошую память, а что‑то сродни волшебству.

– Работа у меня такая, – сдержанно отозвался Владимир, – Вы не станете возражать, если мы пройдём к Соколовой, чтобы передать ей находку?

Новый комендант на секунду замер. Вид у него стал чуть растерянным – заметно было, что не привык ещё, что к нему обращаются за разрешением. Прочистил горло, но голос всё равно прозвучал сипло:

– Конечно же, люди добрые… Проходите, если сами найдёте…

Он отвернулся, будто что‑то попало в глаз, а может, чтобы дать себе секунду. И почти сразу прикрикнул на пробегающего мимо мальчишку:

– Осторожно, Кирюшка, пол скользкий! Тока помыли!

Морозов пошёл первым. Я следовал за ним, не торопясь, с сумкой в руке. Внутри всё было тихо, только где‑то вдалеке раздавался стук – то ли молотка, то ли чьей‑то метлы.

Мы поднялись по лестнице, обитой потертым до дыр линолеумом, и свернули в восточное крыло. Лампы под потолком горели через две, экономия чувствовалась в каждом метре. Окна были затянуты фанерой как щитами.

– Вот эта, – сказал Морозов, останавливаясь у последней двери.

Створка отличалась от остальных. Не облупленная, не покрытая пылью, а чистая, будто кто‑то каждый день протирал её тряпочкой. Ручка блестела, отполированная до зеркала. Под косяком аккуратно лежал лист бумаги с детским рисунком – человечек, чуть кривенький, но весёлый, и бабочка на плече.

– Зачаровала малышню, – проворчал Морозов, глядя на рисунок. В голосе его не было ни укора, ни раздражения.

Мы переглянулись. Я коротко кивнул. Морозов глубоко вдохнул, будто готовился не к разговору, а к чему‑то большему – может, к встрече, от которой заранее не знаешь, что ожидать. Затем постучал три раза.

За дверью послышался едва уловимый шорох. Будто кто‑то встал, но не сразу решился подойти. Несколько секунд – тишина. Морозов уже поднял руку, чтобы постучать повторно, но в тот момент из‑за двери донёсся голос:

– Сейчас… войдите…

Воевода открыл дверь и первым переступил порог. Я шагнул следом, сжимая в руке сумку.

Комната была небольшой и скромной. Узкая панцирная кровать у стены, покрытая выцветшим, но аккуратно заправленным одеялом. Рядом – тумбочка, с обшарпанными краями и вмятиной на углу. У окна стоял старый шкаф, дверца которого чуть приоткрывалась. На подоконнике стояла тарелка с голубой каемкой и перевёрнутая чайная чашка. Блюдце под ней было чистым, без следов недавнего чая.

Вера стояла у шкафа, слегка прикрывая его плечом, будто не хотела, чтобы мы заглянули внутрь. Волосы были собраны в простую косу, из‑под которой выбивалась прядь. На плечах была выцветшая, но тёплая шаль, с распустившейся петлёй у воротника. Она смотрела на нас настороженно, взгляд – быстрый, чуть растерянный. Как у зверя, которого разбудили не по расписанию, и он ещё не понял, опасность ли перед ним, или просто шум.

Морозов на миг замялся, будто обдумывал, стоит ли начинать разговор первым. Потом решительно взял из моих рук сумку, шагнул вперёд и протянул её:

– Мы нашли это сегодня утром, неподалёку от поместья, – произнёс он ровно, без нажима. – И хотели вернуть вам.

Вера не двинулась с места. Лишь взглянула на сумку, потом на воеводу. В глазах – напряжённое ожидание.

– Надеюсь, вы её не открывали? – напяряженно спросила она. – Не копались в содержимом?

– Нет, – отозвался Морозов чуть резче, чем нужно было. – Мы уважаем чужое. Даже если оно оставлено под кустами.

– А как же поняли, что она моя? – нахмурилась девушка.

– Не ваша? Значит, и рассуждать не о чем, – спокойно бросил Владимир, уже начиная разворачиваться, словно разговор можно было считать оконченным.

Но не успел. Вера молниеносно шагнула вперёд, вырвала сумку из его рук и крепко прижала к себе, отступая к шкафу.

– Моя, – коротко бросила она.

Наступила короткая пауза. Мы не двигались, не спрашивали. Она тоже молчала, стоя с сумкой у груди, словно сомневалась, что делать дальше. Потом бросила на нас взгляд – настороженный, но уже без испуга. Скорее – выжидающий.

– Мы не проверяли вашу сумку. Но полагаю, что в ней есть документы, – сказал я спокойно, без нажима.

– Конечно, – кивнула Вера.

Она открыла клапан, достала небольшую папку – неформальную, похожую на косметичку с рисунком в горошек. Цветная, с ручкой на молнии. Морозов сразу сглотнул и метнул в мою сторону взгляд, в котором ясно читалось: «я же говорил». Не слишком радостный взгляд, надо сказать.