Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 121 (всего у книги 158 страниц)

Медведев. Книга 8. Договор

Глава 1
Загадки

Заседание закончилось быстрее, чем я ожидал. Члены совета на удивление легко поддержали все предложенные мной проекты, выразив мнение, что эти меры помогут княжеству развиваться, идти вперед и принесут Северску только благо.

Осипов держался дольше всех.

Мастер‑председатель задавал вопросы мягко, вежливо, почти ласково. Он долго сохранял нейтральное выражение лица. Но когда стало ясно, что большинство Совета настроено поддержать проекты, Осипов тоже не стал идти против общего мнения. Только откинулся на спинку кресла, сложил руки и произнёс:

– Что ж, Николай Арсентьевич. Раз Совет видит в этом только пользу для княжества, я не стану препятствовать приятному решению.

Я кивнул.

– Благодарю за разумный подход.

На лице Осипова ничего не изменилось, но взгляд стал чуть холоднее. Кажется, моя благодарность ему не понравилась. Но говорить он ничего не стал. Просто натянуто улыбнулся, давая понять, что ему все по нраву.

Альбина тем временем быстро подвела итог голосования. Осипов при этом смотрел на нее, сузив глаза. Мне показалось, что он даже порывался что‑то сказать женщине, но, но в последний момент остановил себя. Только едва заметно скривился и отвернулся.

Когда последняя подпись легла на протокол, я позволил себе откинуться на спинку кресла. Обвел взглядом собравшихся и спокойно произнес:

– На этом заседание объявляется закрытым.

Люди начали подниматься, собирать бумаги, обмениваться короткими фразами. В воздухе витало оживление. Деловой, сдержанное, но живое. А затем я встал из‑за стола и первым покинул зал.

– Николай Арсентьевич…

Голос Альбины застал меня уже у дверей. Я остановился, обернулся:

– Слушаю.

– Назавтра назначен прием жителей, – произнесла секретарь и я кивнул:

– Спасибо за напоминание. Совсем вылетело из головы.

– Это моя работа, – улыбнулась секретарь.

Женщина выглядела немного уставшей, однако взгляд ее оставался собранным.

– И вы выполняете её хорошо, – заметил я.

Альбина чуть склонила голову, принимая похвалу. А потом спросила, понищив голос:

– Слышала, что Владимир Васильевич обратился за помощью по поводу своей спины.

– Все так.

– Но на следующие сеансы не явился. Вы бы проследили, Николай Арсеньтевич. Очень вас прошу.

– Простите, но я просто обязан узнать: зачем это вам? – спросил я прямо, догадываясь, что могу за это поплатиться.

Альбина Васильевна неожиданно вспыхнула, щеки ее налились девичьим румянцем. Она закусила губу, а потом гордо вскинула подбородок.

– А почему я не могу просто беспокоиться о человеке? Просто так, по‑соседски?

– Так уж и просто? – нее унимался я.

Секретарь нервно повела плечами, потом оглянулась, словно проверяя, нет ли у нашей беседы свидетелей. И лишь затем проговорила:

– Я знаю, что не по вкусу вашему воеводе. Поняла уже, – она на мгновенье нахмурилась. – Но мне хотелось бы знать, что он здоров. Что не страдает от хвори. Можете считать это моей бабской блажью.

– Никогда бы не додумался назвать вас бабой, – я покачал головой.

– Просто вы очень проницательный молодой человек, Николай Арсентьевич.

– Как ваша собачка? – сменил я тему. – Не сбегала больше?

– Она вечно в бегах, – вздохнула женщина и развела руки в стороны. – Мне кажется, что ей нужен хозяин с твердой рукой. А я не умею ее воспитывать как полагается. Балую и тем самым порчу.

Я кивнул и коротко попрощался. А затем вышел из здания Совета. Остановился на крыльце, вдохнув свежий воздух.

Площадь перед зданием жила своей обычной жизнью. У лавки напротив здания Совета, размахивая связкой зелени, спорила с торговцем женщина в тёмном платке. Чуть дальше мальчишка с пузатой сумкой с ремнем через плечо перебегал от одного прохожего к другому, бодро выкрикивая заголовки газеты. Его голос звонко отражался от каменных фасадов, мешался гулом голосов и глухими ударами молотка где‑то за торговыми рядами.

– Как всё прошло?

Голос Морозова вырвал меня из раздумий, и я перевел на него взгляд. Воевода стоял у нижней ступени, прислонившись плечом к статуе сидящего на постаменте льва.

– Неплохо, – ответил я, спускаясь к нему. – Лучше, чем я ожидал.

Я потер переносицу. Усталость после заседания дала о себе знать тяжестью в плечах. После часа, проведенного в зале Заседаний я чувствовал себя так, будто полдня таскал мешки с мокрым песком.

– Едем домой, – решил я, и воевода взглянул на меня:

– А как же семейство Губовых?

– Не думаю, что они заблудятся, – ответил я и помассировал пальцами виски, отгоняя накатывающую боль.

Морозов кивнул и направился к припаркованной неподалеку машине. Я пошёл следом, но у самой машины задержался. С площади донёсся знакомый мальчишеский голос:

– Мастер‑князь!

Я обернулся.

К нам бежал тот самый газетчик. Невысокий, рыжеватый, с веснушками на носу и огромной сумкой, которая болталась у него на боку и явно мешала двигаться с достоинством. Впрочем, достоинство его сейчас не особенно интересовало. Он добежал до ступеней, резко остановился, едва не поскользнулся на мокром камне и выпрямился, тяжело дыша. Щёки у него раскраснелись, волосы прилипли ко лбу, а глаза горели как у человека, которому поручили дело почти государственной значимости.

– Мастер‑князь, – повторил он, уже тише. – Вам просили передать.

С этими словами он протянул мне сложенный пополам листок.

Я машинально взял бумагу. Взглянул на мальца и уточнил:

– Кто просил?

Мальчишка пожал плечами.

– Не знаю.

Морозов тут же оказался рядом. Так близко, что мальчишка невольно вытянулся.

– Кто велел? – спросил воевода.

Газетчик сглотнул.

– Мужчина. В сером пальто. Я лица не разглядел, его шляпа скрывала. Он заплатил и сказал: «Передашь лично князю». Я передал.

– И куда он пошёл?

– К торговым рядам, – ответил мальчишка и махнул рукой в указанную сторону. –. А потом не знаю.

Морозов посмотрел в сторону рядов. Народу там было достаточно, чтобы исчезнуть без особого труда. Потом снова перевёл взгляд на мальчишку.

– Деньги покажи.

Тот испуганно моргнул.

– Я не украл!

– Деньги, говорю, покажи, – спокойно повторил Морозов. – Не боись, не отберу.

Мальчишка торопливо сунул руку в карман и достал монету. Воевода взял её, повертел между пальцами. Металл тускло блеснул на солнце.

– Настоящая, – пробормотал он, возвращая деньгу газетчику.

– А какая должна быть? – не удержался я.

– В Северске? – Морозов хмыкнул. – Да всякая.

Мальчишка стоял, растерянно переминаясь с ноги на ногу. Я усмехнулся, достал из кармана мелкую купюру и протянул ему.

– За расторопность, – пояснил я и глаза пацана округлились:

– Благодарю, мастер‑князь!

Он схватил купюру, поклонился так низко, что сумка хлопнула его по колену, и умчался обратно к лавкам.

Я же посмотрел на сложенный листок, который держал в руках..На внешней стороне не было ни подписи, ни имени.

– Открывать будете? – спросил Морозов.

– А есть вариант не открывать?

Воевода пожал плечами:

– Можно сжечь. Можно отдать мне. Можно бросить в ближайшую урну и сделать вид, что никаких писем не получал. Или порвать.

– Звучит заманчиво.

– Потому я и предлагаю вам разные варианты.

Я покачал головой и развернул лист, на которым ровным красивым почерком было выведено:

«Поздравляю с началом реформ. Это маленький шаг для человека, но очень большой шаг для всего княжества. Спасибо, что не забываете старые проекты».

Я нахмурил брови и покосился в сторону здания совета. Серый фасад выглядел всё так же спокойно. Окна отражали небо, каменные львы неподвижно сидели у входа зорко следя за площадью, словно охраняя здание.

– Что там? – уточнил воевода.

– Кто‑то уже знает о начале предстоящих реформ, – ответил я.

Я передал ему листок. Воевода пробежал глазами несколько строк, и лицо его стало будто каменным.

– Красиво пишет, – произнёс он наконец. Сложил бумагу по прежним сгибам и вернул мне.

– Звучит так, будто автор знает, кому принадлежали проекты, – задумчиво произнес я.

– Здесь сложно что‑то скрыть, – пожал плечами Морозов и оглянулся в сторону торговых рядов, где торговцы выкладывали товар, женщины выбирали зелень, а мальчишка‑газетчик уже успел раствориться в толпе.

– Найти этого человека в сером пальто уже не получится? – спросил я.

– Сейчас? Нет. Если он не круглый дурак, то давно снял пальто, шляпу и стоит где‑нибудь рядом, покупает редьку.

– Редьку? – удивленно переспросил я.

– А что? Полезный овощ. И подозрений не вызывает.

Я поморщился. Голова всё ещё ныла после заседания. Очень хотелось сесть в машину, уехать домой, выпить горячего чая и минут десять посидеть в тишине.

– Может быть, это кто‑то из людей старого князя? – предположил я.

– Как знаать, – не стал спорить воевода. – Старый князь многим помогал, многих держал при деле и не всегда афишировал, с кем говорил. У него были люди, которые предпочитали оставаться в тени.

– Доверенные?

– Скорее полезные. Это не одно и то же. Ну? Едем домой?

Я устало выдохнул и кивнул:

– Да. Хватит на сегодня загадок.

Сел в машину. Морозов устроился за рулём, захлопнул дверцу и завёл двигатель. И авто тронулась с места. Мы выехали с площади, оставляя позади здание Совета, рыжего газетчика, торговые ряды и утреннюю суету. В кармане у меня лежала записка без подписи. А на коленях устроились папки с утверждёнными проектами. Но сейчас они словно отошли на второй план. Я невольно всматривался в прохожих, словно пытаясь найти среди них незнакомца. Но уж очень многие сегодня ходили в серых пальто и шляпах. Северск, как назло, сегодня был полон людей, которые могли бы передать записку и исчезнуть.

– Да что сегодня, сговорились все? – невольно вырвалось у меня.

Воевода покосился на меня, но промолчал.

На углу рабочие поправляли вывеску сапожной мастерской. Над крышами поднимался лёгкий дымок, пахло хлебом, сырой древесиной и утренней пылью, которую солнце уже начинало вытягивать из мостовой.

Я смотрел на горожан, и с каждой минутой понимал, что искать незнакомца – занятие не просто бесполезное, а откровенно глупое. В описанной одежду сегодня ходила добрая половина города. Вторая половина, кажется, собиралась присоединиться к первой ближе к обеду.

– Перестаньте высматривать, – не отрывая взгляда от дороги, произнёс Морозов.

– Я этого и не делаю, – попытался было оправдаться я и осекся, понимая, что это звучит глупо.

– У вас лицо такое, будто вы сейчас собрались допрашивать каждого второго прохожего, – ответил воевода и я усмехнулся:

– Только каждого третьего.

Но воевода был прав, и я бросил свое бесполезное занятие. Откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. И всё равно записка во внутреннем кармане казалась тяжёлой, словно была не листком бумаги, а маленьким камнем.

Я даже поймал себя на том, что время от времени машинально касаюсь пальцами груди, проверяя, на месте ли она. Будто за эти несколько минут бумага могла сама исчезнуть, раствориться или, что куда хуже, оказаться чужой шуткой, которую потом невозможно будет объяснить самому себе.

Морозов заметил и это. Разумеется.

– Не мните, – сказал он.

– Что?

– Записку, – пояснил воевода. – Вы её скоро до дыр протрёте.

Я убрал руку и нахмурился.

– Вы следите за дорогой или за мной?

– За дорогой, за вами, за прохожими и за тем рыжим котом у лавки, который только что посмотрел на нас с явным неодобрением.

– Кот?

– У котов в Северске тоже могут быть связи, – невозмутимо заявил Морозов. Я покосился на него, пытаясь понять, шутит он или нет, но так и не смог. У воеводы было очень уж серьезное выражение лица. А потом я вдруг вспомнил питомца Альбины, и решил, что Владимир Васильевич вполне может быть прав.

– Вы записались на прием к массажисту? – утончил я.

– Как раз сегодня собирался, – не моргнув глазом, соврал воевода.

То, что он лукавил, я понял каким‑то шестым чувством. Но решил не ловить воеводу на лжи. А просто важно протянул:

– Вы сильный человек. Я бы не решился на второй сеанс. И на третий и подавно.

– Это почему? – насторожился мужчина.

– Потому что я не такой сильный как вы, – вздохнул я и прикрыл веки, точно понимая, что Владимир Васильевич попытается поймать мой взгляд в отражении зеркала и понять, что я имею в виду.

– Запишусь, – пробормотал он наконец, и, как мне показалось, на этот раз говорил правду.

Машина свернула с центральной улицы на более тихую дорогу. Здесь город сразу стал другим. Шум площади остался позади, витрины сменились деревянными заборами, низкими домами с резными наличниками и палисадниками, где после дождя тяжело клонились к земле мокрые цветы. У одного крыльца женщина выбивала половик. Удары были мерные, деловитые. Казалось, что с пылью она выбивала из тряпки все вчерашние обиды. Чуть дальше старик в потёртой фуражке чинил калитку и проводил нашу машину внимательным взглядом.

И, разумеется, на нём тоже было серое пальто. Я вновь закрыл глаза.

– Вот теперь точно сговорились.

– Кто?

– Все. Весь город. Серые пальто, шляпы, загадочные записки…

– Северск просто любит удобную одежду, – невозмутимо отозвался Морозов. – Пальто тёплое, цвет немаркий. А шляпа от дождя спасает.

Я приоткрыл один глаз.

– Вы это говорите мне? После того как сами проверяли монету у газетчика?

– Монету проверить – дело разумное. А подозревать весь город уже попахивает паранойей.

– Значит, я просто нервный.

Воевода вывернул руль, и в тот же момент резко сбавил скорость:

– Глядите‑ка, – произнес он и указал в сторону тротуара. И я повернул голову. В голове мелькнула было мысль, что воевода нашел нужного нам человека в пальто, но все оказалось проще и вместе с тем сложнее.

У газетного киоска стоял Роман Победович Губов. Директор заповедника был один. Он просто стоял и держал в руках свежий номер «Северского вестника», но явно не собирался его читать. Просто смотрел куда‑то перед собой, хмурый, задумчивый и какой‑то непривычно взрослый.

– Разве они не собирались смотреть город все вместе? – спросил я.

– Собирались, – ответил Морозов. – Это и тревожит.

Он остановил машину у края дороги.

Губов заметил нас не сразу. А когда всё же поднял глаза и узнал автомобиль, на его лице мелькнуло странное выражение. Облегчение, смешанное с тревогой.

И заметив это выражение, я тихо выдохнул. День определённо не собирался становиться проще.

Глава 2
Семья

– Вы не заблудились? – осведомился я у столичного гостя, когда мы с Морозовым подошли к Губову.

На лавке рядом лежал промасленный бумажный пакет с пирожками, а возле ноги Романа вертелась наглая рыжая кошка, явно рассчитывающая на доброту недотепы.

– Считаете меня совсем ни на что не годным? – тут же уточнил Победович.

Парень тут же сложил газету. Взгляд у него сделался обиженным, но скорее для порядка. Настоящей злости в нём не было.

– Вы недавно пережили травму, – возразил Морозов. – И мы беспокоимся. Не хотелось бы, чтобы с вами произошла неприятность.

– Матушка говорит так же.

Последнюю фразу Роман произнёс, скривившись. Будто речь шла о стихийном бедствии.

– К слову о матушке? – вернул я разговор в нужное русло. – Куда запропастились ваши родители?

Роман посмотрел на меня с мрачным видом, словно вопрос этот причинил ему почти физическую боль.

– Они отправились знакомиться с Ингой, – сообщил Губов и бросил на меня недовольный взгляд.

Я невольно кашлянул, скрывая улыбку. Морозов же и вовсе отвернулся, делая вид, что крайне заинтересован вывеской рыбной лавки напротив. Кошка запрыгнула на лавку и бесцеремонно сунула морду в пакет. Видимо, хвостатаяпоняла, что угощение больше никого не интересует.

– Всё настолько плохо? – осторожно уточнил я.

– Вы не понимаете масштабов проблемы, – обречённо вздохнул Роман Победович. – Матушка заявила, что раз уж я намерен связать свою судьбу с Северском, то она обязана лично убедиться, что местные женщины хотя бы не едят людей на завтрак.

– А Инга? – поинтересовался Морозов. – Она знает, что к ней идут знакомиться?

– Теперь уже наверняка, – буркнул парень. – Потому что матушка не умеет быть деликатной.

– Мы в этом успели убедиться, – вынужден был согласиться я. – И где именно происходит знакомство?

– В доме Инги, – сообщил Роман с трагичным вздохом. – Меня отправили за газетой и выпечкой к чаю…

Он махнул рукой в сторону лавки, и кошка кинулась прочь, унося один из румяных пирожков.

– Они просто вас сбагрили, – предположил воевода. – А девушку надо спасать, между прочим. Показывайте дорогу.

Мы двинулись по улице, и Роман пошёл рядом с нами, всё ещё хмурясь. Утро в Северске выдалось прохладным после ночного дождя. Мостовая блестела влагой, с крыш лениво капало, а из распахнутых окон тянуло ароматом выпечки и свежезаваренного чая. Где‑то впереди гремела телега, ругался торговец рыбой.

– Между прочим, – продолжил Губов после паузы, – отец пытался меня защитить.

– Неужто? – с интересом уточнил Морозов.

– Он сказал матушке, что нельзя вот так сразу нападать на девушку.

– Разумная мысль.

– Тогда мама заявила, что не нападает, а защищает близкого человека.

– А ваш батюшка? – спросил я.

– Вынужден был согласиться с этим.

Воевода хрюкнул себе под нос и поспешно закашлялся, скрывая смешок.

– Не смейтесь, – обиженно попросил Роман. – Вы просто не представляете, на что способна моя матушка.

– Начинаю представлять, – признался я.

Парень вздохнул и зачем‑то поправил воротник.

– Матушка наверняка уже выяснила, где Инга училась, чем болела в детстве, умеет ли готовить, какие у неё взгляды на семейную жизнь и не замечена ли её прабабка в подозрительных знакомствах.

– Основательный подход, – заметил Морозов.

– Это допрос, Владимир Васильевич. Моя родительница по‑другому не умеет.

– Не драматизируйте. Вот если бы она привела нотариуса, тогда стоило бы волноваться.

Роман резко остановился и во все глаза уставился на воеводу.

– Думаете, она могла?

Мы с Владимиров Васильевичем переглянулись.

– Лучше пойдём быстрее, – предложил я. – На всякий случай.

Губов шумно выдохнул и ускорил шаг.

– Знаете, Николай Арсентьевич, – сказал он после короткой паузы, – в детстве я был уверен, что родители существуют исключительно для того, чтобы усложнять человеку жизнь.

– А теперь?

– Теперь понимаю, что они хотят нам добра. Но представляют его по‑своему и не готовы к тому, что наши мнения относительно этого самого добра могут расходиться.

Он произнёс это неожиданно спокойно. И я вдруг подумал, что за всей его суетливостью, странными идеями и напыщенностью скрывается человек куда более наблюдательный, чем хочет казаться.

Роман вдруг замедлил шаг и посмотрел на нас так, словно надеялся, что мы внезапно вспомним о срочных делах и дадим ему возможность героически сбежать через ближайший забор.

– Даже не думайте, – предупредил я.

– Я ничего не сказал.

– У вас выражение лица слишком говорящее, – заметил Морозов.

Роман тяжело вздохнул, прижал к груди пакет с пирожками, будто тот мог послужить защитой, и обречённо направился к калитке.

– Если уже сегодня начнут обсуждать мою свадьбу, – пробормотал он, – знайте: я был хорошим человеком. Просто недостаточно быстрым. Но если подумать, то это вы виновны в этой ситуации.

Роман Победович произнёс последнюю фразу с таким видом, будто долго собирался с духом и только сейчас решился, наконец, назвать истинного виновника семейной катастрофы. При этом смотрел он на меня, с укором.

– О как, – усмехнулся воевода и толкнул меня локтем в бок. – Видать, это вы, княже, секретарю Губовскому сообщили о том, что их отпрыск решил остаться в Северске. И в день приезда родителей через окошко вытолкнули нашего Романа Победовича тоже вы.

Я лишь пожал плечами, словно давая понять, что готов покаяться в каждом грехе.

Директор заповедника насупился. Видно было, что он собирается возразить, причём обстоятельно и с чувством. Он даже набрал в грудь воздух, но потом шумно выпустил его обратно, так и не сказав ничего. Видимо, сам понял, что действительно слишком драматизирует. Или просто вспомнил матушку и решил поберечь силы.

Потом Роман тряхнул головой, будто отгоняя раздражение, и после короткой паузы заговорил уже примиряющим тоном:

– Мне стоило повести себя иначе. Тем более зная нрав моей матушки. И отца.

Последнее слово Роман произнёс с какой‑то странной теплотой.

– Он у вас на редкость покладистый, – заметил я, старательно подбирая деликатное слово.

На самом деле мне на ум пришло совсем другое определение. Но воспитание и инстинкт самосохранения всё же удержали меня от излишней откровенности.

Роман посмотрел на меня с таким видом, будто прекрасно понял, какое именно слово я не произнёс.

– Покладистый, – повторил он и неожиданно усмехнулся. – Но отец у меня не такой уж тихий, как может показаться, – продолжил Победович спустя паузу. – Просто он умеет вовремя молчать. А это, знаете ли, особый талант.

– Особенно в браке, – невозмутимо вставил Морозов.

Роман кивнул с неожиданной серьёзностью.

– Именно. Когда отец молчит, матушка обычно считает, что он согласен. А потом внезапно оказывается, что уже все решил и сделал. Причём так аккуратно, что никто даже не заметил, как это произошло.

– Неожиданно, – признался я.

– В детстве я куда больше боялся, когда отец начинал говорить тихо. Матушка хотя бы сразу даёт понять, что грядёт буря. А батюшка просто снимал очки и тихо спрашивал: «Роман, ты уверен, что хочешь продолжить этот разговор?» После такого вопроса я понимал, что вовсе не хочу.

Морозов хмыкнул себе под нос.

– Уважаю.

– Я тоже уважаю, – признался Победович и продолжил. – Когда отец не в духе, то маменька враз теряет свою суровость. Про таких говорят: «В тихом омуте черти водятся». Но обычно он очень терпелив и спокоен. И за меня заступается, чтобы мама не заругала…

Директор заповедника осёкся на полуслове, явно решив, что сказал лишнего. На мгновение он даже смутился, что совершенно не вязалось с образом директора заповедника и будущего покорителя северских медведиков. Парень потёр переносицу и отвёл взгляд, будто надеялся, что мы с Морозовым великодушно забудем последние несколько фраз.

Но забывать их никто не собирался. Потому как сказаны они были слишком уж искренне.

– Сейчас он на моей стороне, – продолжил Роман уже тише. – Кажется. А потому маменька не велела слугам сгрести меня в охапку и засунуть в багажник машины.

– Бросьте, – отмахнулся я со смешком. – Никто бы не стал…

В этот момент Роман взглянул на меня с такой серьезностью, что моё шутливое настроение враз увяло. Он даже шаг замедлил и взглянул прямо, спокойно и очень выразительно. Так, обычно, смотрят люди, которым довелось пережить нечто настолько нелепое, что окружающие поначалу принимают это за преувеличение.

– В багажник? – уточнил я уже тише.

– Именно, – кивнул парень.

Сказано это было без трагизма. Даже без особой обиды. Скорее с философским смирением человека, который давно понял: некоторые семейные методы воспитания проще принять как данность, чем пытаться бороться с ними.

Морозов рядом негромко кашлянул в кулак и отвернулся, явно пряча усмешку.

– Скажу я вам, господа, что я порой и впрямь вёл себя скверно, – признал Роман искренне. – Полагаю, что вы понимаете, о чём я, Николай Арсентьевич.

Я вынужденно кивнул. Было очевидно, что Губов наслышан о моём прошлом, где я попадал в громкие истории.

– Но вот только родные не допускали дурных новостей в прессу, – продолжил Роман. – Они старательно хранили репутацию семьи.

Я вновь кивнул.

– Матушка всегда говорила, что репутация создаётся поколениями, а разрушается за один вечер, – неожиданно произнёс Роман. – В детстве мне казалось, что это ужасно несправедливо.

– А теперь? – спросил я.

Губов усмехнулся уголком рта.

– Понимаю, что она права. Но жить от этого легче не стало.

– Зато вы хотя бы честно признаёте, что были не подарком, – заметил Морозов.

– О, я и сейчас не подарок, – вздохнул Победович. – Просто раньше у меня было больше энергии и меньше здравого смысла.

– Опасное сочетание, – одобрил воевода.

– Вы даже не представляете насколько, – мрачно заверил его Роман. – В один особенно неудачный год батюшка сказал, что я либо остепенюсь, либо меня придётся привязывать к яблоне в саду.

Роман вздохнул и пригладил волосы.

– Вот только знаете, что странно? – произнёс он задумчиво. – Несмотря на всё это… я всё равно рад, что они приехали.

Я посмотрел на него внимательнее.

– Даже с угрозой оказаться в багажнике?

– Даже с этим, – серьёзно кивнул Победович. – Потому что если бы им было всё равно, они бы просто остались в столице и прислали длинное письмо о моём безрассудстве.

– А вместо этого приехали лично, – заметил я.

– Да. Это куда ценнее, – честно признался Роман. – И страшнее.

Морозов не выдержал и рассмеялся уже в голос.

Сам Губов тоже фыркнул, качнул головой и вдруг стал выглядеть моложе. Не директором, не столичным чиновником, не человеком, пытающимся построить новую жизнь вдали от семьи, а просто сыном, который ворчит на родителей, но всё равно ждёт их одобрения.

И, признаться, в этот момент он показался мне куда понятнее и ближе, чем прежде.

– Хотя, справедливости ради, моя фамилия не такая громкая, как у вас, – заключил Роман почти сочувствующе. – Никогда бы не подумал, что скажу такое, но сдаётся мне, что простым людям живётся куда легче.

Он произнёс это с таким видом, будто только что сделал важное философское открытие и теперь сам не знает, радоваться ему или начинать опасаться за собственный рассудок.

– Ну конечно, – скептически хмыкнул Морозов. – Вы уж в крайности не бросайтесь. Есть такая поговорка: «трава зеленее у соседа в саду».

– И что это значит? – оживился Победович.

Он даже шаг замедлил и посмотрел на Морозова с живым интересом. Глаза блеснули, лицо вытянулось в ожидании ответа, а рука машинально потянулась к карману пиджака.

– Что сытый голодного не разумеет, – словно это всё объясняло, бросил воевода.

Сказал и даже не смутился того, что только что смешал две совершенно разные поговорки в одну.

– Вы столько фольклора знаете, – искренне восхитился Губов. – Я вот подумываю создать сборник…

Владимир Васильевич вздрогнул.

Это было почти незаметное движение, но я всё же успел увидеть, как дёрнулась его рука, словно воевода собирался осенить себя охранным знаком. Он вовремя остановился, медленно опустил ладонь и подозрительно сощурился.

– У вас новая идея, как реализоваться в Северске?

Спросил он это с такой осторожностью, будто Роман только что признался в намерении открыть в городе кружок по изучению брачных привычек водяного.

– Из ваших уст это звучит немного грубо, – смутился Победович и опять коснулся кармана пиджака.

Жест был быстрым, почти нервным. Я подозревал, что именно там лежит тот самый небольшой блокнот, с которым Губов не расставался. Потрёпанная книжечка с кожаной обложкой уже успела стать почти частью его самого. Оставалось лишь догадываться, что было написано на её страницах.

– Вы только не подумайте ничего дурного, – поспешил добавить Роман. – Я не собираюсь никого высмеивать. Напротив. Мне кажется, местные поговорки многое говорят о людях.

– Особенно когда их путают между собой, – невозмутимо заметил я.

Морозов бросил на меня тяжёлый взгляд.

– Я их не путал.

– Конечно нет, – согласился я. – Вы просто создали новую.

– Так даже лучше, – неожиданно оживился Губов. – Живой язык всегда меняется! Это невероятно интересно.

Воевода после этих слов посмотрел на него уже почти с жалостью. Роман меж тем явно воодушевился собственной мыслью.

– Представьте только, – продолжил он, – полноценное собрание северских поговорок, местных выражений, лесных поверий… Это же огромный культурный пласт!

– Это же огромный риск получить по горбу лопатой, – поправил Морозов.

– За что? – искренне изумился Губов.

– За то, что полезете записывать не то, что надо. И туда, куда не следует.

Победович моргнул.

– Но если делать всё уважительно…

– Молодой человек, – перебил его воевода с неожиданной серьёзностью, – в Северске даже с уважением можно нарваться на неприятности. Особенно если начать задавать слишком много вопросов тем, кто веками жил без ваших сборников.

Роман нахмурился, но не обиделся. Мне показалось, что он задумался.

– То есть некоторые вещи лучше не трогать?

– Некоторые вещи сами вас не тронут, если вы проявите благоразумие, – пояснил Морозов.

Я невольно усмехнулся.

– Владимир Васильевич пытается сказать, что местные тайны существуют не потому, что людям нечем заняться.

– Именно, – кивнул воевода.

Победович после этих слов крепче прижал ладонь к карману с блокнотом.

– И всё же… – продолжил он. – Хоть что‑то записывать ведь можно?

– Ладно, – великодушно разрешил я. – Только осторожно. И помните, что лопату никто не отменял. Здесь живут простые люди. И они могут обидеться.

– А обиды здесь привыкли не таить, – весело заключил Морозов.

Роман медленно кивнул. На некоторое время повисла тишина. Мы шли рядом, слушая шум просыпающегося города. Потом Губов произнес:

– Всё равно мне здесь нравится.

Сказано это было спокойно и уверенно, словно делился большим открытием.

– Даже после похищения, нервного срыва и угроз лопатой? – уточнил я с усмешкой.

– Это все кажется неважным, – признался он и перехватил пакет с пирожками, чтобы содержимое не вывалилось на дорогу. – Здесь всё настоящее. Люди, жизнь, даже лес этот жуткий. Даже опасности у вас всамделешные. И волки воют реальные, а не спрятанные за оградой зоопарка, как у нас в столице. Мне здесь дышится иначе. И еда кажется вкуснее. И никогда раньше я не ощущал себя таким живым.

Морозов покосился на него и неожиданно усмехнулся.

– Ну всё. Пропал человек.

– Почему? – насторожился Роман.

– Потому что вы начали говорить о Северске как местный. Такого не подделать, знаете ли.

Победович на мгновение растерялся, а потом снова улыбнулся. И в этой улыбке было столько искренней радости, что я невольно подумал: а ведь Северск уже начал понемногу принимать его. Непутевого, шумного, с блокнотом в кармане и нелепыми идеями. Но всё же своего…