Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 158 страниц)

Глава 3
Назначение

Глава семьи, Арсений Сергеевич, ждал меня в своём кабинете. Гаврила остановился у двери, как и положено, трижды постучал и выждал, и дождавшись приглушенного «войдите», открыл дверь:

– Арсений Сергеевич, ваш сын прибыл, – произнёс он, чуть склонив голову.

Из-за его плеча я увидел, как отец поморщился. Коротко, едва заметно, но достаточно, чтобы уловить настроение. По его виду было заметно, что ему тоже не была приятна эта встреча и от этого осознания на душе стало немного легче.

– Пусть войдёт, – бросил князь, и я шагнул внутрь.

Кабинет встретил меня тишиной. Здесь никогда не было ощущения человеческого тепла и домашнего уюта. Только запах кожи, чернил и чуть уловимой пыли. Ее протирали здесь каждый день, но мне казалось, что от этого пыли становилось только больше.

Справа от входа тянулся до самого потолка высокий, массивный книжный стеллаж. Он заполнял стену, и казался больше частью здания, чем мебелью. Книги стояли впритык, ровно, без перекосов. Все корешки располагались строго по краю полки, будто были вымерены по линейке. Я с детства помнил: если хоть один том слегка выдавался вперёд, отец замечал это с порога.

В центре комнаты, ближе к окну, стоял тяжелый рабочий стол из темного ореха с чуть закруглёнными краями. Углы были потёрты, но отполированы до зеркального блеска. Отец не любил менять вещи, но всегда следил, чтобы следы времени выглядели аккуратно.

На столешнице царил идеальный порядок. Массивная чернильница с бронзовым обрамлением, тяжелое пресс-папье в виде львиной головы. На правом углу лежала ровная стопка бумаг. Именно те документы, которыми отец занимался в данный момент. Остальное, как всегда, хранилось в ящиках или в папках на полках.

В самом центре стола лежал вскрытый конверт из белой, плотной бумаги, с чётким сгибом и аккуратным надрезом. Чуть сбоку были свежие газеты. Отец держал скорее чтобы быть в курсе последних новостей столицы и Империи. Особое внимание он всегда уделял первой полосе, которая имела для него особенное значение.

Отец сидел кресле у окна. Высокий, широкоплечий, в костюме тёмно-серого цвета, сшитом безупречно по фигуре. Несмотря на возраст, он не выглядел старым. Скорее зрелым, собранным, как человек, который каждый день напоминает себе, что должен быть в форме.

Лицо его было резким. Прямой нос, подбородок с жёсткой линией, выдававший упрямство, которое я знал с детства. В глазах читался хитрый прищур. Не наглый, скорее, изучающий, настороженно оценивающий. Густые черные волосы были зачесаны назад, и лишь у висков тронула их ровная серебристая седина. Он перевёл на меня взгляд, и в этом взгляде не было ни тепла, ни отстранённости.

Позади, с лёгким звуком, закрыл дверь Гаврила, и мы остались в кабинете наедине. Я остался на месте, не спеша подходить ближе. В комнате повисла гнетущая тишина.

– Как самочувствие? – спросил он наконец, чтобы соблюсти формальность.

Я пожал плечами:

– Как видишь, жив. Хотя, подозреваю, ты этим фактом не слишком доволен.

Я не смотрел ему в глаза, но краем взгляда заметил, как у него дернулась скула, а под кожей начали ходить желваки. Так бывало всегда, когда он старательно сдерживал раздражение, желая казаться спокойным. На щеках выступили знакомые красные пятна.

– Тебе повезло появится в семье высокорожденных, потому что это дало тебе резкий старт в жизни, – ровным голосом начал он. – Без труда поступил в один из лучших лицеев. Получил университетский диплом. Правда, я появлялся в том университете чаще, чем ты. И делал всё, чтобы тебя не выкинули с позором. А чем ты занимался? Ах да. Прожигал дни и ночи со своими друзьями. Лечился от скуки. Пил. Влезал в скверные истории. Хотя, имея доступ к моим счетам, это было делом нехитрым. Так ты и стал городской легендой. Но не в том смысле, которым можно гордиться.

Он умолк. На пару секунд в комнате повисла тишина. Потом он вздохнул и махнул рукой, будто отметив, что говорить дальше бессмысленно.

– Это были ошибки юности, о которых я, поверь, сожалею. – спокойно ответил я, понимая, что напрасно сотрясаю воздух. – И уже сделал выводы. Стараюсь исправиться. Хотя, полагаю, тебе это всё равно неинтересно. Потому что, насколько я знаю, первое, что ты потребовал, это анализ на алкоголь. И назначил ты его скорее всего раньше, чем справился о моем самочувствии.

– Ты же юрист. Сам понимаешь, что проникновения ночью на частную территорию не проходят без последствий, – произнес Арсений, и его голос стал чуть громче, хотя отец все еще пытался контролировать гнев. – Вообще никто бы в своем уме не полез в место, где держат диких зверей. Так что просто ответь мне: зачем ты туда пошёл?

Я посмотрел на него чуть дольше, чем обычно, но голос не менял:

– Зачем? Ты все равно не поверишь.

Отец медленно выдохнул, пытаясь удержать внутри раздражение. Потом заговорил, стараясь говорить ровно:

– Если твоя история будет звучать логично, я постараюсь отнестись к ней серьёзно. Обещаю.

Я чуть пожал плечами:

– Я хотел спасти девушку, которая была в беде.

Он фыркнул, без смеха, почти с жалостью:

– Девушку? Которую никто, кроме тебя, не видел? И ты решил рассказать это вслух, при свидетелях? Тебе не пришло в голову придумать что-нибудь менее… сказочное?

Он потянулся к лежащей на столе стопке прессы и взял верхнюю газету. Развернул, аккуратно, по всем сгибам, и, не глядя на меня, повернул в мою сторону титульную полосу.

На первой странице крупным планом красовалась моя фотография. На ней я стоял в неестественной позе недалеко от ограды парка, чуть растрепанный, с затуманенным взглядом. И я отметил, что репортеру удалось сфотографировать меня явно в не самый удачный момент.

– Можешь попросить, чтобы они перевыпустили тираж? – негромко заметил я, разглядывая снимок. У меня тут лицо немного… неумное. Таким денег не дают. То есть, говоря твоим языком, «в таком виде я позорю семью».

Он ничего не ответил, только чуть приподнял брови и развернул газету. Нашёл нужную страницу и начал читать вслух. Голос у него был ровный, но с тем особенным оттенком, с которым читают для того, чтобы подчеркнуть нелепость происходящего:

– «Сегодняшней ночью юный княжич Медведев вновь оказался в центре скандала. Мастер Николай Арсеньевич взломал защиту частного парка, принадлежащего мастеру Кирову, и без самовольно пробрался на территорию. Но этого ему показалось мало: наследник семьи Медведевых решил побежать наперегонки с сибирским медведем. Секретарь семьи Медведевых пока не даёт официальных комментариев. В своё оправдание мастер Медведев заявил, что пытался спасти девушку, однако никакой особы женского пола на месте обнаружено не было. Даже медведь, как выяснилось, оказался самцом»…

Он замолчал и просто уставился в текст, будто перечитывал это про себя.

– Это они намекают, что ты мог флиртовать с медведем, – все же пояснил князь.

Я криво усмехнулся:

– Такое поведение можно расценивать как прямое оскорбление семье. И поводом вызова на дуэль.

– Статья написана двусмысленно, – согласился отец. – Но обвинить редакцию газеты не получится. Репортеры не выставляют тебя ни преступником, ни героем. Просто… человеком, потерявшим связь с реальностью. Скандалистом. Шутом.

– Не первый раз, если подумать, – отметил я.

Отец сложил газету вдоль прежних сгибов и положил её на край стола. Лист слегка соскользнул, чуть вывернулся, и заголовок оказался наполовину скрыт.

– И такое вышло во всех сегодняшних изданиях, – сказал отец, глядя не на меня, а в сторону окна. – От «Имперских Ведомостей» до самых никчемных бульварных листков. Везде одно и то же. Скандал, сенсация, домыслы. Где же всё это время пропадал наследник семьи Медведевых? Служил ли он, не приведи Всевышний, в монастыре Синода… или, как предполагают особенно творческие репортёры, проходил курс лечения от хмельной зависимости.

Я чуть склонил голову, не пытаясь спорить. Вместо этого сдержанно усмехнулся:

– Идея с монастырём, кстати, не так уж плоха. Если подать правильно, прозвучит почти благородно.

Отец не отреагировал, а я вытянул перед собой руку, провёл ладонью в воздухе, как будто чертил заголовок:

– «Искупление через покаяние». Согласись, звучит убедительно. Увлекательно. Можно будет даже нанять художника для иллюстраций – я в рясе, на фоне восхода…

Он утомленно вздохнул. Словно решил не спорить, потому что не видел в этом смысла. Медленно откинулся в кресле, положив одну руку на подлокотник, а другую на колено. Пальцы чуть подрагивали от сдерживаемой усталости.

– От тебя стало слишком много неприятностей, – сказал он негромко, без обвинений, скорее просто констатируя факт. – И каждый раз прикрывать эти неприятности становится всё труднее. Возможно, ты этого не чувствуешь, но времена меняются. Сейчас за такое поведение легко можно потерять место, не только в канцелярии, но и в любом ведомстве. А кому-то и вовсе попасть под надзор. Или того хуже…

Я слушал не возражая. И когда Арсений закончил, спокойно ответил:

– Как юрист могу тебя заверить, что я уже совершеннолетний. И полностью дееспособный. Так что за свои поступки отвечать готов сам. Без твоей опеки.

– И пока до этого не дошло, – продолжил отец, не повышая голоса, – отправляйся-ка ты, Николай, подальше от столицы.

Он говорил спокойно, даже чуть мягче, чем прежде, будто принял какое-то решение и теперь просто ставил меня перед фактом. Я посмотрел на него, ожидая продолжения, и он устало добавил:

– Пока ты валялся без сознания, пришло письмо с назначением. Ты временно утверждён в должности регента в небольшом княжестве на границе империи.

Я удивленно приподнял бровь. Назначение на такую должность не делалось легко. И уж точно происходило такое не по доброй воле совета. Регент – это не просто административная фигура. Это человек, который принимает практически все решения, касающиеся княжества. Я явно не подходил на эту роль. Потому что был молод и только закончил университет. А опыта в управленчестве у меня практически не было. Поэтому я спокойно уточнил:

– Это как?

Отец молча потянулся к столу, взял один из листов, аккуратно расправил его:

– Всё просто, – отозвался он, протягивая мне документ. – Пару дней назад скончался твой дядюшка.

– Эвона как, – нахмурился я, точно зная каждого своего родича до пятого колена. Великих князей в роду нашей молодой семьи вроде не было.

– Третья вода на киселе, по материнской линии, – отмахнулся отец. – У него не осталось прямых наследников. Ни детей, ни признанных бастардов. Ты – ближайший родич по крови. Возраст у тебя подходящий. Статус позволяет. Так что совет счёл возможным назначить тебя регентом.

Я взял лист. Бумага была плотной, с характерным сухим запахом свежей типографии. В верхнем углу красовался герб совета. Внизу стояли подписи и печать. Всё официально. Временная должность сроком на полгода.

Отец, не дожидаясь, пока я дочитаю, продолжил:

– Если за шесть месяцев твоего регентства объявится бастард или близкий родственник, ты уступишь ему свое место. А если нет – ну, будешь исполнять обязанности до тех пор, пока не назначат кого-то постоянного. Временная мера, как они выразились. Чтобы не нарушать традицию правления по праву крови.

Я рассеянно кивнул, всё ещё держа в руках письмо. Теплую от пальцев бумагу, с сухим, канцелярским текстом о назначении. Почерк был размашистый, но чёткий. Судя по нему, решение не было спонтанным. Всё выглядело продуманным и согласованным. Именно это и вызывало наибольшие подозрения.

Право крови действовало в Империи с древнейших времён. По праву крови наследовался даже императорский престол. Каждое княжество, каждая территория имела свой род с историей, уходящей на сотни лет назад, во времена, когда на пустынной территории была воздвигнута первая крепость, вокруг которой основывались деревни переселенцев. Этот род должен был править непрерывно, поколение за поколением. Так было принято.

Наследовать титул мог только прямой потомок. Или признанный бастард. Закон был строг: даже незаконнорожденный сын князя имел больше оснований занять место правителя, чем дальний родственник, каким бы знатным он ни был. Если назначение пришло мне, это значило только одно: никого ближе попросту не нашлось. Ни сыновей, ни признанных бастардов. И при таком раскладе я оказался пусть не самым лучшим, но единственным кандидатом.

– Не повезло княжеству, – совершенно искренне пробормотал я.

Перевернул письмо, машинально провёл пальцем по линии сгиба и подумал, что в этой истории было что-то почти случайное. Необъяснимое. Странное. Словно я был частью какого-то хитрого плана.

– Ссылка, – кивнул я, всё так же держа в руках лист бумаги. – Вполне подходящее наказание. Спас девушку – получи билет на болота. Все логично.

Я откинулся на спинку стула, чуть потянулся, будто разминая плечи, и добавил, не меняя интонации:

– У меня только один вопрос. Ты не боишься, что я, такой непутёвый, всё испорчу? Развалю это твоё маленькое забытое богами княжество окончательно?

Я не насмешничал. Скорее просто хотел услышать, что он скажет. В глазах отца промелькнуло что-то отдаленно похожее на удовлетворение. Он едва заметно улыбнулся, но улыбка вышла кривой, холодной, без тени участия.

– Увы, – ответил он, – Там всё испорчено задолго до тебя. ТАк что ты не навредишь.

Он чуть подался вперёд, опершись на стол локтем:

– Княжество бедное. Леса, болота и немногочисленные тихие деревни, в которых по старому укладу живут. Половина тамошних до сих пор верит в домовых и болотных, другую половину пугает сама идея дороги с гладким покрытием. Любой прогресс у них вызывает подозрение. Зато слухов, ритуалов и недоверия – хоть отбавляй.

Он откинулся в кресле, снова выровнялся. На столе слегка скрипнуло пресс-папье.

– Назначение уже подписано. Формально на полгода ты становишься регентом. В случае чего Совет решит всё без тебя. Так что никто от тебя ничего особенного там не ждет. А потому…

Он не закончил фразу, но это и не было нужно. Итак было ясно: решение принято, обратного хода нет.

Он хлопнул ладонью по столешнице, как бы подводя черту. Я спокойно, без вызова усмехнулся. Встал, поправил полы пиджака и отвесил поклон. Не слишком низкий, но с нужной долей театральности. Получилось скорее насмешливо, чем почтительно.

– Всё для семьи, Арсений Сергеевич.

Отец взглянул на меня с лёгким удивлением, будто не сразу понял, что услышал. Потом чуть приподнял бровь, медленно, как человек, который привык ожидать худшее, и осторожно уточнил:

– То есть… ты даже не будешь спорить? Не устроишь бунт? Не объявишь голодовку, на худой конец?

Я чуть склонил голову и посмотрел на него с недоумением:

– А зачем?

Пауза получилась короткой, но достаточно выразительной. Я не торопился с продолжением – просто перевёл взгляд на окно, где за стеклом едва заметно шевелились кроны деревьев.

– Ты всё равно не отстанешь, – сказал я мягко. – Можно, конечно, демонстративно уйти, хлопнуть дверью, собрать чемодан и рвануть куда-нибудь… Хотя бы в Москву… Но ты ведь просто отзовёшь все средства с моих счетов. Сделаешь пару звонков и в городе не найдётся ни одной конторы, куда меня возьмут, даже на должность юрисконсульта третьего ранга. Мы оба знаем, как это работает.

Он молчал, и я продолжил, уже чуть легче, почти с улыбкой:

– А Петербург, если честно, мне поднадоел. Всё пестрое, но все же серое. Люди вечно куда-то торопятся. А в новостях то одного бедолагу найдут по частям в Неве, то другого. В общем, не лучшая атмосфера для вдохновения.

Я пожал плечами, развёл руки, как бы показывая, что это не театральная поза, а просто факт:

– А там свежий воздух, леса, реки. Деревни с домами, в которых топят печи. Да и для резюме это не худшая строчка. Посмотрю, как живут люди за пределами Императорского Дорожного Кольца. Вдруг пригодится. А может быть даже окажусь чем-то полезен для этого княжества.

Арсений смотрел на меня внимательно, чуть прищурившись, с тем напряжением, которое появляется, когда ждёшь скрытого мотива. Я поймал его взгляд и спокойно добавил:

– Хватит искать подвох. Всё просто. Я поеду и постараюсь не подвести.

Я говорил без лукавства. Мне и правда не хотелось ничего доказывать ни себе, ни ему. Петербург давно перестал быть новым. Всё казалось знакомым до тошноты: лица, разговоры, вечеринки, одинаковые интерьеры, одинаковые вечерние светильники в одинаковых кабинетах. Я видел, как мои знакомые топчутся на месте, и понял, что тоже стою. А мне этого больше не хотелось.

Так что я просто кивнул, развернулся и спокойно вышел из кабинета, не дожидаясь, пока отец что-то добавит. Дверь за мной закрылась почти бесшумно.

Глава 4
Сборы

– Как прошла беседа, мастер Медведев? – негромко поинтересовался Гаврила, когда я вышел в коридор.

Слуга неподвижно стоял у стены, хотя я не слышал ни шагов, ни скрипа пола. В голосе слышалась обычная вежливость, за которой тщательно скрывался личный интерес.

– Отец решил отправить меня в ссылку, – вздохнул я, облокотившись плечом о дверной косяк.

Я сказал это буднично, как человек, которому уже нечего обсуждать, потому что всё решено.

– В городские квартиры? – уточнил Гаврила, подняв взгляд. Голос слуги остался ровным, но в глазах мелькнуло лёгкое беспокойство. – Неужто вам придется опять питаться в ваших этих забегаловках бутербродных? Так ведь и до хворобы не далеко.

– Нет, – покачал я головой. – Я отправлюсь куда-то в Северское княжество. Правда, я даже не представляю, где это.

На долю секунды Гаврила замер. Даже рот приоткрыл от удивления. Но уже через миг он вновь стал прежним: лицо приняло нейтральное выражение, спина чуть выровнялась.

– Слышал что-нибудь о таком месте? – спросил я, не отрываясь от стены.

– Только то, что это далековато, – ответил Гаврила, и губы его чуть скривились в попытке улыбки. Не насмешливой, а скорее напряжённой. Как будто он что-то вспомнил, но решил не делиться знаниями.

Я молча кивнул. Вопросов было много, но задавать их сейчас не хотелось.

– Когда вы собираетесь отправляться? – мягко сменил тему слуга, уже привычно переходя к делу.

– Думаю, сегодня, – ответил я. – Попроси собрать необходимые вещи. По минимуму. Документы, одежду, и… ну, ты сам знаешь.

– Понял вас, мастер, – коротко кивнул он и почти сразу развернулся, направляясь к лестнице. Я же остался стоять в коридоре, ощущая, как стены родного дома начали казаться чуть дальше, чем прежде.

* * *

Я неспешно спустился в гостиную. Деревянные ступени едва слышно поскрипывали под ногами. А внизу, в залитом дневным светом углу, у невысокого чайного столика, сидела моя младшая сестра. На ней было лёгкое домашнее платье в цветочек, волосы заплетены в две косички, одна из которых чуть расплелась, спускались на грудь. Девушка сидела, поджав ноги, чашка в одной руке, в другой была тонкая ложечка, которой она негромко постукивала по фарфору.

Мне вдруг подумалось, что вчерашняя девушка, которая встретилась мне в том ночном парке, была такого же возраста как Марина.

Сестра смотрела телевизор с привычным вниманием, в пол-оборота к экрану, на котором мелькали кадры какого-то светского обзора: чьи-то выходы, интервью, очередная хроника бала.

– Рада, что ты пришёл в себя, – произнесла она, не отрывая взгляда от передачи. Говорила как бы между делом, но голос был по-настоящему тёплым. – Я вернулась из гимназии, когда тебя уже проводили к отцу. О чём вы с ним говорили?

– Всё как всегда, – отозвался я и подошёл к столу. Чел в кресло, взял пустую чашку, налил себе чаю из чайника, в котором напиток уже слегка остыл, и только тогда заметил, что рядом лежали дольки лимона и коробочка с сахаром. Марина знала, что я пью с лимоном и положила его в чашку заранее.

Сестра повернулась, посмотрела на меня. Лицо у неё было спокойное, но глаза внимательные.

– Сильно ругался? – спросила она негромко.

Я пожал плечами и, отпив глоток, ответил:

– На удивление – нет.

Она улыбнулась. Легко, немного даже с торжеством, как человек, который заранее угадал результат и теперь это приятно констатирует.

– Я так и знала, – довольно сказала она. – Папенька иногда может быть чересчур резким, но на наше счастье он быстро отходит от гнева. Это, наверное, и к лучшему. Потому что… – она чуть понизила голос, будто переходила к самой сути, – сегодня вечером приём у Кристины Вяземской. Её родители уехали в Сербское княжество, и она устраивает вечер. И мне, – тут сестра посмотрела на меня из-под длинных пушистых ресниц, чуть склонив голову вбок, – нужен спутник. Если я приду одна, это будет выглядеть странно.

Я знал этот взгляд. Именно так она смотрела всегда, когда хотела от меня чего-то добиться – с лёгкой каплей обиды и почти неуловимой игрой в беспомощность.

Я вздохнул. Отставил чашку и посмотрел на неё прямо.

– Увы, сестрёнка. Сегодня я не смогу. Потому что отбываю в добровольную ссылку, – спокойно ответил я. – В Северское княжество.

Она нахмурилась, не сразу сообразив.

– Ссылка? Зачем?

Я снова поднял чашку, сделал глоток и, не опуская глаз, ответил с самой нарочитой торжественностью, на какую только был способен:

– Всё ради семьи.

Сестра застыла с чашкой в руке. Губы приоткрылись, взгляд остановился на мне, будто она пыталась уловить, шучу ли я. На лице у неё отражалась не столько растерянность, сколько надежда, что я вот-вот усмехнусь и скажу: «Поверила?»

Но я не усмехнулся. Только медленно покачал головой.

– Нет, – спокойно сказал я. – Арсений Сергеевич решил на полгода спрятать меня подальше от столицы.

Она моргнула, будто не сразу осознала, что услышала. Потом фыркнула, чуть сдвинув плечо:

– Скорее, от цивилизации. Ты вообще знаешь, где это Северское княжество? Там, наверное, на все княжество живет десяток благородных семей. Один-единственный город, и тот наполовину в болоте. Остальное деревни по пять-шесть дворов, в лучшем случае с электричеством. А в худшем…

Она понизила голос и заговорщицки прошептала:

– Там по вечерам свечи жгут. Или экономят и спать ложатся!

– Тебя послушать это очень страшное место, – кивнул я и сделал глоток остывающего чая. – Почти страшная сказка.

Она не рассмеялась. Наоборот: нахмурилась, быстро поставила чашку на блюдце и уже собиралась встать, как будто решение вызрело мгновенно.

– Я поговорю с папой, – решительно сказала она. – Пусть передумает.

Я протянул руку и легко коснулся её запястья, чтобы остановить. Никакой силы, только жест.

– Не надо, Марина, – сказал я мягко, чуть понизив голос. – Ссылка добровольная. Я сам согласился.

Она застыла, но не сразу села обратно в кресло. Постояла несколько секунд, глядя на меня снизу вверх, а потом вернулась на подушку и сердито тряхнула головой. Косички качнулись, словно маятники.

– Вот объясни мне – зачем? – глядя прямо в глаза, спросила она. – Только давай без этого «всё для семьи». Прости, но у тебя это звучит… ну, как реплика из дешёвого романа. Неубедительно.

Я ответил не сразу. Слишком уж хорошо я ее знал, и понимал: сейчас она не договорила. И оказался прав:

– Хочешь, чтобы отец оттаял и перестал тебя шпынять? – продолжила она после паузы. – Так начни с простого. Перестань называть его как на заседании суда. Скажи уже наконец: «папа». Хоть разок. Что от тебя убудет что ли? Повторяй за мной: «Папа».

Последнее слово она протянула почти игриво, утрируя, но в голосе была настоящая забота. И обида за меня. А может быть, немного за него.

– Такое должно идти от сердца, – тихо сказал я, отпив ещё немного уже остывшего чая. – А притворяться я, как ты справедливо заметила, не умею.

Марина фыркнула, как будто спорить не собиралась, но и соглашаться не спешила.

– И поэтому ты отправляешься… на болота, – с чуть наигранной драматичностью заключила она, опуская плечи. – Кем ты там вообще будешь?

Я чуть повёл плечом, подыскивая слова:

– Регентом. Пока Император не назначит Великого князя.

– Регент… – она протянула это слово, как будто пробовала его на вкус. Губы сложились в лёгкую улыбку. – Красиво звучит. Почти как титул из старой пьесы. Или из романа.

Потом она подняла глаза и уточнила:

– А когда ты вернёшься?

Я на секунду замолчал. Затем, глядя на чай в своей чашке, спокойно произнёс:

– Арсений Сергеевич…

– Братец! – тут же перебила она, насупившись, и я заметил, как её брови слегка сошлись. Но я продолжил:

– … сказал, что обычно такое назначение длится до полугода. Если всё идёт спокойно.

– То есть к началу зимы? – уточнила она, и в голосе прозвучало уже не удивление, а тревога. Такая тихая, внутренняя, которую не показывают в открытую, но по глазам видно.

– Ну, не знаю, – сказал я с лёгким выдохом. – Может быть… мне там понравится.

Она не ответила сразу. Только посмотрела, прищурившись, будто пыталась понять: я всерьёз, или опять шучу. А затем шутливо ткнула меня в бок кулачком. Не сильно, скорее так, чтобы обозначить своё недовольство.

– Я тебе дам «понравится», – фыркнула она. – А я тут что буду делать одна? Ты уедешь, отец никуда меня без сопровождения не отпустит. Этикет, традиции, честь семьи. В общем всё как ты любишь.

Я усмехнулся, и сделал глоток почти остывшего чая. А затем мягко ответил:

– Ничего страшного. Скоро он подберёт тебе кого-нибудь «достойного», и вы будете вместе ходить по приёмам. Правда, уже не на вечеринки Золотой молодёжи, а скорее на балы с фуршетом и чтением докладов о финансовой устойчивости земельной аристократии…

– Всё, хватит, – перебила она, фыркнув и откидываясь на спинку кресла. – Не порти мне настроение.

– Прости, – сказал я, улыбнувшись. И в этой улыбке было всё: и извинение, и немного грусти, и признание того, что расставание будет нешуточным.

Сестра вздохнула, покрутила ложечку в чашке и покачала головой.

– Ох, братец…

Я посмотрел на неё чуть внимательнее.

– Будешь по мне скучать? – спросил, стараясь, чтобы прозвучало не слишком серьёзно, но с долей настоящего любопытства.

Она на секунду замялась, но всё же кивнула. Ответила просто:

– Буду.

Я усмехнулся, немного лукаво:

– Ну тогда, может, будешь приезжать в гости? Ну хоть изредка. Хочу верить, что в княжестве всё-таки есть мосты, а не только болота и лодки с шестами.

Марина наигранно строго нахмурилась:

– И не мечтай. Я, конечно, тебя люблю, но сутки в дороге до Всевышним забытого городка – нет уж. Меня в такую глушь даже за вишневым пирогом не заманишь.

Я усмехнулся, отставил пустую чашку на блюдце. Молча встал, потянулся, словно разминался перед чем-то важным. Вздохнул и произнес:

– Жаль. Ладно, пойду собираться.

Она ответила не сразу. Только немного опустила голову и чуть скривилась в усмешке. Но в этой усмешке была грусть. Такая, которую прячут, чтобы не выглядеть слишком чувствительной. Я заметил, как дрогнули уголки её губ. А взгляд стал чуть рассеянным. Пальцы продолжали держать ложку, но уже без цели, а просто чтобы не оставлять руки пустыми.

Я не стал ничего добавлять. Просто неторопливо направился к лестнице. И молча поднялся в пахнущую чистым льном и мелом комнату, где всё уже было готово к отбытию в ссылку. Гаврила, как всегда, сделал все без шума и вопросов. Точно в срок.

У дверей стояли два чемодана, тёмных, с укреплёнными уголками. Поверх чемоданов лежал аккуратно сложенный плащ и кожаная сумка, в которую обычно клали документы и вещи первой необходимости.

Гаврила стоял в центре помещения, глядя в окно. Заслышав меня, он обернулся и произнес:

– Арсений Сергеевич распорядился…

– Прощаться с ним у меня нет желания, – сказал я спокойно. – До Северска поеду поездом?

Гаврила слегка качнул головой, будто удивился самому вопросу:

– Не по рангу регенту ездить на поезде. Только самолёт или кортеж. Но, – он чуть замедлил речь, – в Северске нет аэропорта.

Я вздохнул тихо вздохнул и кивнул, начиная понимать, о чём говорила Марина. Сутки по дорогам, пусть даже и с кортежем, – это не утренняя прогулка по проспекту.

– Принято, – тихо сказал я.

Гаврила не стал больше ничего уточнять. Подхватил поклажу за ручки, легко, будто вещи почти ничего не весили, и направился к выходу. Я бросил последний взгляд на комнату – на подушки с ещё тёплыми вмятинами, на небрежно брошенный плед на кресле, на распахнутую створку шкафа – и молча пошёл следом.

* * *

Кортеж уже ждал у ворот. За кованой оградой особняка стояли три машины, все с чужими номерами, незнакомыми, без эмблем, без обозначений. Две первые были неброскими., чёрные, с матовыми боками и тонированными стёклами. Возле них стояли люди, по виду походили на дружинников. Но форма у них была странная. Не привычные, строгие костюмы, а нечто вроде курток со вставками и высокими воротниками и широкие штаны, заправленные в ботинки военного образца. Довершали наряд черные перчатки без пальцев. Бойцы что-то тихо обсуждали, переговаривались короткими фразами, и в их речи звучали слова, которые я не сразу распознал. Не нарочито грубые, но не из обычного лексикона. То ли профессиональный жаргон, то ли просто их манера говорить.

Я подошёл ближе, но даже тогда половина сказанного прошла мимо ушей – как будто они говорили вполголоса и не для меня.

Гаврила первым вышел за ворота, и едва его фигура показалась на улице, дружинники замолкли на полуслове. Переглянулись, а затем разом, будто по команде, обернулись в нашу сторону. Их взгляды легли на меня цепко, внимательно, но без враждебности. Скорее с тем молчаливым интересом, с которым люди оценивают того, с кем им теперь придётся ехать рядом. Затем, без суеты, они разошлись по машинам.

Третья машина стояла немного в стороне. Чёрная, с мягким глянцем, в два раза длиннее остальных. Очевидно, она была предназначена для регента. То есть, для меня.

Возле капота стоял водитель. Высокий, в аккуратно подогнанной форме. На груди был вышитый герб семьи. Он казался собранным: взгляд, стойка, даже то, как он держал руки, скрещенные за спиной. Но больше всего меня удивило другое.

Он был высокорожденным.

Такое чувствовалось сразу: по выправке, по тому, как он смотрел, не опуская глаз. Обычно на такие должности ставили бастардов или простолюдинов из тех, кто не задаёт лишних вопросов. А этот человек, судя по всему, был мне почти ровня. И служил по собственному выбору. Это настораживало.

Гаврила между тем подхватил мой чемодан, открыл багажник главной машины и, не торопясь, уложил поклажу внутрь. Потом обошёл машину и остановился рядом со мной.

– До встречи, Николай Арсеньевич, – сказал он негромко.

– До встречи, – ответил я и уже было потянулся к ручке задней двери, чтобы сесть в салон.

И тут за спиной прозвучал знакомый голос:

– Братец!

Я обернулся.

Марина почти бежала по дорожке от ворот – волосы в косах слегка выбились, легкое пальто она, кажется, накинула наспех. Щёки у неё были румяные от холодного воздуха или от спешки, а в глазах таилось всё сразу: обида, тревога и упрямство.