Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 151 (всего у книги 158 страниц)

– Вы хотите сказать, что он собирает доказательства? – уточнил гость после паузы.

– Похоже на то, – ответил я, подошёл к столу и опёрся ладонями о спинку кресла. – Чтобы вернуть что‑то принадлежащее Беловодью. И если он найдёт запись, подтверждающую, что Беловодье когда‑то действительно управляло частью северских вод…

– То сможет подтвердить свои претензии, – закончил Морозов и я медленно выдохнул. Теперь вся история принимала совсем другой оборот.

– Но если он знал про запись, почему не забрал книгу раньше? – уточнил воевода.

Я нервно пожал плечами:

– Может быть, сперва хотел доделать дело Бросающего Кости и не хотел распыляться. Или не знал про книгу. Мало ли причин? Вряд ли он расскажет свои намерения. Хотя…

Я повернулся к Зубову и уточнил:

– Его же можно допросить в присутствии сирены?

Начальник специального отдела жандармерии и воевода одновременно покачали головами:

– Он из рода водяных, – пояснил Морозов. – Причем, высокорожденный. На него не подействует русалочий морок.

– И сильно вряд ли, что Платонов посвятит нас в свои планы добровольно, – разочарованно пробормотал я и взглянул на Морозова. – Нам нужно самим осмотреть архив.

– Зачем? – не понял воевода.

– Может быть найдем то, что упустили при первичном осмотре и составлении протокола, – пояснил я.

– Сейчас? – спросил Зубов.

– Пойду подготовлю машину, – отозвался воевода. – Вы с нами?

Вопрос был адресован начальнику специального отдела жандармерии и тот кивнул. Я же снял пиджак со спинки кресла. И направился к выходу. Усмехнулся, подумав о том, что тренировочным поединком запланированные на сегодня приключения не закончились. Они только начинались.

Глава 16
Звериная тропа

Я уселся на краю площадки, понимая, что вскоре каждая мышца в теле отзовется болью на любое движение. Все же я слишком долго пренебрегал тренировками.

– Завтра продолжим, – бросил Морозов.

Я поднял голову и настороженно уточнил:

– Завтра?

Воевода усмехнулся:

– А вы думали, через месяц?

– Или через два, – растерянно произнес я. Поднялся и осторожно расправил плечи. Тело тут же сообщило, что подобные движения сегодня больше не приветствуются.

– Сам виноват, – пробормотал я уже второй раз за день.

Со стороны дома донесся тихий смех. Я обернулся. На дорожке стояла Анна Павловна.

Не знаю, как долго она наблюдала за окончанием моего обучения, но по едва заметной улыбке было понятно, что достаточно. На ней было простое дорожное платье, а на согнутой руке висела легкая накидка. Сначала я решил, что женщина вышла прогуляться, однако почти сразу заметил возле ступеней небольшой чемодан.

Улыбка исчезла сама собой.

– Анна Павловна?

Она подошла ближе.

– Николай Арсентьевич. Я как раз вас искала.

Что‑то в ее голосе заставило меня внимательнее посмотреть на женщину.

Она выглядела спокойной. Как всегда собранной, мягкой и немного отстраненной от всей той суеты, которая постоянно происходила вокруг нас. Однако сегодня за внешним спокойствием чувствовалось напряжение. Анна Павловна то и дело сжимала пальцами край накидки, а улыбка появлялась на ее лице чуть чаще, чем требовалось.

– Что‑то произошло?

Она поспешно покачала головой:

– Нет, – что вы. Ничего дурного, – произнесла она и ненадолго оглянулась на дом. – Просто пришло время уезжать.

– Уезжать? – переспросил я.

– Я и без того у вас загостилась, – пояснила Губова. – Да и в столице накопились дела, которые дальше откладывать нельзя. Письма сами на себя не ответят, обязательства тоже никуда не исчезнут. Да и дом без хозяйки слишком долго оставлять не следует.

– Вы нам совершенно не мешаете, – заверил ее я.

– Знаю, – Анна Павловна улыбнулась уже искреннее. – Именно поэтому мне особенно неловко уезжать. У вас удивительный дом, Николай Арсентьевич. Здесь очень легко забыть, что ты всего лишь гость.

– Никифору этого лучше не говорить.

– Почему?

– Он решит, что вы собираетесь остаться навсегда, и немедленно выделит вам отдельный шкаф.

Она тихо рассмеялась.

– Думаю, шкаф он мне уже мысленно выделил.

Некоторое время мы стояли возле площадки. Вокруг продолжалась обычная жизнь. Дружинники убирали тренировочное снаряжение, от казарм доносились голоса, где‑то возле кухни звякнула посуда. Из открытого окна дома потянуло выпечкой, и я неожиданно подумал, что за последние дни привык видеть Анну Павловну среди всех этих людей.

– Когда вы отправляетесь?

– Сегодня.

– Так скоро?

– Вещей у меня немного.

Она снова посмотрела на дом. И вот тогда я понял, что именно ее тревожит.

– А Побед?

Анна Павловна помолчала.

– Останется, – ответ прозвучал спокойно, но пальцы снова сжали край накидки. – Здесь. В Северске.

Я удивился.

После исчезновения Победа я не раз думал о том, где он находится и намерен ли вообще возвращаться. Уйти окончательно он, как мне казалось, не мог. Здесь оставались Анна Павловна и Роман Победович, которых он любил слишком сильно, чтобы просто исчезнуть. Да и сам Побед не раз давал понять, что этот мир давно перестал быть для него чужим.

Но теперь выходило, что решение он все‑таки принял.

– Он хочет помочь вам, – продолжила Анна Павловна. – Думаю, окончательно решил это еще раньше, просто мне сказал только сегодня.

– Помочь мне?

– И вам, и Северску. Вряд ли он станет объяснять это именно такими словами. Вы ведь уже немного его знаете.

– Немного.

– Тогда понимаете, о чем я.

Я действительно понимал. Представить Победа торжественно объявляющим о намерении защищать Северск было трудно. Скорее он просто однажды окажется там, где потребуется его помощь, сделает необходимое, а потом посмотрит на всех с искренним недоумением, если кто‑нибудь вздумает благодарить.

– Мне жаль, что из‑за этого вам приходится уезжать одной.

Анна Павловна покачала головой и с усмешкой заявила:

– Не надо меня жалеть.

– Я не хотел…

– Знаю.

Она коснулась моей руки, успокаивая уже меня.

– Небольшая разлука ничего не значит. Мы с ним давно вместе, Николай Арсентьевич. Настолько давно, что несколько недель или даже месяцев уже не способны нас испугать.

Она произнесла это без бравады. Просто как нечто давно проверенное и потому не требующее доказательств.

– Нам случалось расставаться и раньше. Иногда обстоятельства разводили нас гораздо дальше, чем Северск и столица. И на гораздо больший срок.

Анна Павловна улыбнулась, но в глазах все равно мелькнула грусть.

– Конечно, я предпочла бы ехать вместе с ним. И конечно, мне будет его не хватать. Было бы глупо делать вид, будто это не так. Только любовь ведь не заканчивается там, где один отправляется в путь, а другой остается на пороге дома.

Я молчал.

– Мы все равно вместе, – тихо продолжила она. – Даже когда между нами сотни верст. Я знаю, где его сердце. Он знает, где мое. Остальное пережить можно.

Почему‑то мне сразу вспомнилась Вера Романовна.

Она стояла в кабинете, прижимая к себе ком земли с родимчиком, и смотрела на меня с таким теплом, что я потом еще долго не мог избавиться от совершенно глупой улыбки.

Анна Павловна внимательно посмотрела мне в лицо. И неожиданно тоже улыбнулась. Я насторожился.

– Что?

– Ничего.

– По вашему лицу не скажешь.

– Просто подумала, что перед отъездом хочу дать вам один совет.

Она немного помолчала.

– Такой совет я дала бы Роману.

Это заставило меня посерьезнеть.

Анна Павловна смотрела на меня очень тепло. Без снисхождения, без желания поучать. Наверное, именно поэтому следующие ее слова я действительно услышал.

– Если однажды поймете, что вам выпала возможность обрести настоящую любовь, не упускайте ее.

Я почувствовал себя неловко.

– Анна Павловна…

– Я не обязательно говорю о женщине.

Она мягко остановила меня.

– Хотя и о ней тоже.

Мне стало еще более неловко. Кажется, я покраснел. Анна Павловна сделала вид, что ничего не заметила.

– Любовь бывает разной. Иногда тебе везет встретить того, рядом с кем хочется прожить всю жизнь. А иногда находится дело, ради которого хочется эту жизнь прожить. Место, которое перестает быть просто точкой на карте. Люди, за которых начинаешь отвечать не потому, что должен, а потому, что иначе уже не можешь.

Я невольно оглянулся. Княжеский дом стоял за моей спиной. Возле казарм переговаривались дружинники. Где‑то за деревьями начинался лес Иволгина, а еще дальше лежал Северск со всеми его улицами, домами, Советом, странными жителями, проблемами, которые появлялись быстрее, чем я успевал решать предыдущие.

Не так давно Иволгин сказал почти то же самое.

Я переставал относиться к этому месту как к тому, что мне временно поручили.

– Мне повезло, – продолжила Анна Павловна. – Я нашла и то, и другое.

Она тоже посмотрела в сторону дома, и на ее лице появилось выражение такой спокойной нежности, что уточнять, кого именно она имеет в виду, было бессмысленно.

– Я встретила Победа, а потом нашла дело, без которого уже не представляю себя. Не сразу поняла, насколько мне повезло. Наверное, такие вещи вообще редко понимаешь вовремя.

– И вы думаете, что у меня есть такая возможность?

– Думаю, она уже у вас есть.

Я усмехнулся.

– Осталось только понять, о чем именно идет речь.

– Вот тут я вам помогать не стану.

– Почему?

– Потому что некоторые ответы мужчина должен найти самостоятельно. Иначе какой от них толк?

В ее глазах мелькнуло лукавство.

Я решил не уточнять, почему мне показалось, что разговор о деле всей жизни внезапно стал значительно менее отвлеченным.

Анна Павловна протянула мне руку.

Я пожал ее.

– Спасибо вам, Николай Арсентьевич. За гостеприимство. За то, что приняли нас в своем доме. И за то, что Роману здесь хорошо.

– Вам не за что меня благодарить.

– Есть.

Она сжала мои пальцы чуть крепче и вдруг посерьезнела.

– И будьте осторожны.

– Постараюсь.

– Нет. Именно будьте.

Я невольно улыбнулся.

– Морозов примерно это же говорит. Только обычно громче.

– Тогда хотя бы иногда его слушайте.

Анна Павловна отпустила мою руку.

– Мне кажется, ваши злоключения еще далеко не закончились.

– Очень обнадеживающее напутствие.

– Зато честное.

Она посмотрела куда‑то за мою спину, туда, где за деревьями лежал город.

– Северск слишком лакомый кусок, Николай Арсентьевич. Для слишком многих.

Я перестал улыбаться.

– Вы знаете что‑то конкретное?

– Нет.

Она покачала головой.

– Если бы знала, сказала бы. Но я достаточно долго прожила рядом с Победом, чтобы научиться замечать некоторые вещи. Здесь место силы. Вы и сами это понимаете. И теперь, когда Северск начал меняться, на него обязательно станут смотреть те, кто раньше проходил мимо. Одни захотят получить вашу землю. Другие – власть. Третьи придут из любопытства. А кто‑то решит, что вы слишком молоды, чтобы удержать то, что вам досталось.

Анна Павловна чуть улыбнулась.

– Постарайтесь их разочаровать.

– Обязательно.

– Вот и хорошо.

Она уже собиралась уйти, но вдруг остановилась.

– И еще одно.

– Да?

– Не пытайтесь все время быть сильным в одиночку.

Я нахмурился.

– Разве князь может позволить себе другое?

– Настоящий – может.

Она сказала это очень просто.

– Потому что сила князя не только в нем самом. Она еще и в тех, кто добровольно остается рядом.

Анна Павловна кивнула в сторону площадки, где Морозов уже успел отругать кого‑то за неправильно убранную мишень.

– Кажется, с этим у вас все неплохо.

Я тоже посмотрел на воеводу.

– Иногда даже слишком.

Она рассмеялась.

Потом еще раз пожала мне руку и направилась к дому.

Я остался возле площадки.

Через несколько шагов Анна Павловна обернулась.

– Николай Арсентьевич!

– Да?

– И цветы девушкам все‑таки лучше дарить чаще, чем после того, как едва не погибнете!

Я застыл.

Анна Павловна улыбнулась совершенно невинно и продолжила путь.

– Откуда?.. – начал я.

Но спрашивать было уже не у кого. Я посмотрел на окна дома, перевел взгляд на удаляющуюся Анну Павловну. И только тогда сообразил, что вокруг достаточно людей, которые, похоже, замечают значительно больше, чем мне хотелось бы.

– Княже, завтра начинаем с утра пораньше! – раздался с площадки голос Морозова. – Надо проверить вас на выносливость.

Я закрыл глаза.

Северск действительно был делом всей жизни.

Во всяком случае, если Владимир Васильевич продолжит мои тренировки в таком же духе, жизнь эта обещала оказаться насыщенной.

После разговора с Анной Павловной возвращаться в дом почему‑то не хотелось.

Я немного постоял возле тренировочной площадки, наблюдая, как дружинники убирают мишени и снаряжение. Морозов уже куда‑то ушел, напоследок еще раз сообщив, что завтра поблажек не будет. Я не стал уточнять, были ли они сегодня. Подозревал, что ответ мне не понравится.

Тело после тренировки ныло почти целиком. Особенно плечи и ноги. Теперь я начинал понимать, почему Владимир Васильевич с таким удовольствием говорил об укреплении выносливости. Видимо, прежде чем укрепить ее, следовало убедительно доказать организму, что прежняя его жизнь была слишком спокойной.

Я медленно пошел к дому, но у самых ступеней вспомнил слова Веры Романовны.

Она сказала, что посадит родимчик там, где влажно и почти весь день держится тень. И еще добавила, что часто гуляет возле старого колодца по утрам. Не знаю, почему эта последняя подробность так хорошо запомнилась. Наверное, мне просто хотелось посмотреть, где будет расти цветок.

Я обогнул дом. За задним крыльцом начиналась совсем другая часть усадьбы. Парадные дорожки сюда почти не доходили, кусты росли свободнее, а старые деревья казались частью леса.

Колодец оказался скрытым от глаз и находился почти у самой ограды. Он был старым, сложенным из серого камня, местами потемневшего от сырости и времени. Над ним стоял деревянный навес с небольшой двускатной крышей. Дерево давно посерело, но выглядело крепким. На перекладине висела цепь, а рядом стояло перевернутое ведро. Земля вокруг действительно была влажной даже сейчас. Тень от дома и старых деревьев почти не пропускала сюда прямое солнце.

Хорошее место. Я сразу понял, почему Вера выбрала его для прогулок.

От дома сюда почти не долетали голоса. Только шелестела листва, изредка скрипела цепь колодца, когда ее трогал ветер, да где‑то за оградой перекликались птицы. Возле каменной кладки рос папоротник, дальше начинались кусты шиповника.

Я прошел вокруг колодца, прикидывая, куда можно посадить родимчик. Наверное, Вера выберет место ближе к камням. Там земля была темнее, а между двумя большими валунами даже сохранилась небольшая ложбинка, где после дождя наверняка задерживалась вода.

Я невольно улыбнулся. Теперь почему‑то было приятно знать, что цветок останется здесь. Вера будет видеть его по утрам.

Я уже собирался возвращаться, когда заметил примятую траву. И сперва даже не придал этому значения. Возле колодца ходили люди: Никифор наверняка присматривал и за этой частью усадьбы, кто‑нибудь из домашних мог приходить сюда за водой, да и сама Вера говорила, что гуляет здесь.

Только трава была примята не со стороны дома. След уходил к кустам.

Я остановился. Потом подошел ближе.

После разговора с Иволгиным о цветке я, видимо, начал внимательнее смотреть под ноги. Еще вчера наверняка прошел бы мимо, а теперь присел и раздвинул ладонью высокие стебли.

Тропинка была узкой. И явно не человеческой. Трава вдоль нее легла ровной полосой, местами оказалась продавлена почти до земли. Между стеблями темнела влажная почва, а на ней виднелись небольшие следы. Разобрать их толком я не сумел, но было очевидно: здесь ходило животное.

И не один раз. Я выпрямился и проследил направление. Тропа огибала колодец, проходила возле шиповника, затем ныряла под кусты и тянулась дальше, к дальней границе усадьбы. К лесу.

Улыбка исчезла. Я подошел к кустам. Ограда в этом месте почти терялась среди зелени. За ней начиналась полоса старых деревьев, а еще дальше уже поднимался лес. Не тот густой и тяжелый лес, каким он становился в глубине владений Иволгина, но вполне достаточный, чтобы подойти к дому незамеченным.

Кто‑то регулярно приходил оттуда к колодцу.

Я осторожно двинулся вдоль тропы. На ветке шиповника что‑то блеснуло.

Я сначала решил, что это высохшая трава, зацепившаяся за колючку. Наклонился, протянул руку и снял несколько волосков. Рыжих. Я растер их между пальцами. Лисья шерсть.

По спине медленно пробежал холодок. В памяти сразу всплыло произошедшее не так давно: рыжая спина среди травы, внимательный звериный взгляд, а потом резкое движение, боль в лодыжке и зубы, сомкнувшиеся на моей коже.

Я невольно посмотрел вниз. Под брючиной отметина была не видна. Но я точно знал, что она оставалась на месте.

Я снова посмотрел на шерсть. Несколько рыжих волосков сами по себе ничего не доказывали. В Северске наверняка водились настоящие лисы. Обычные. Самые заурядные лесные звери, которые охотились на мышей, таскали птицу, если удавалось добраться до хозяйственного двора, и совершенно не интересовались политическим устройством княжества.

Наверное.

После последних недель я уже не был готов поручиться даже за это. Я отпустил шерсть и снова посмотрел на тропу. Она шла прямо к колодцу. К месту, где Вера гуляла по утрам. Эта мысль мне не понравилась. Совсем.

Я прошел несколько шагов обратно и остановился возле каменного борта. Если лиса приходила сюда случайно, беспокоиться было не о чем. Вода привлекала зверей. Здесь тихо, людей почти нет. Вполне естественно, что животное протоптало дорожку от леса.

Только почему‑то объяснение не успокаивало. Я представил Веру ранним утром. Она выходит из дома одна. Спускается сюда, к старому колодцу. Возможно, приносит книгу или просто идет прогуляться перед работой. Здесь еще прохладно, на траве лежит роса, дом остается за деревьями.

А из кустов за ней кто‑то наблюдает. Я почувствовал, как внутри неприятно сжалось.

Если лисица, что напала на меня, приходит сюда… Я оборвал мысль. Нет.

Пока никаких оснований связывать эту шерсть именно с ней не было. Кроме одного.

Северск слишком часто доказывал мне, что совпадения здесь лучше не оставлять без внимания.

Я снова подошел к шиповнику и внимательнее осмотрел ветви. Шерсть нашлась еще в двух местах. Немного. Несколько рыжих волосков на колючках, один маленький клочок ниже, почти у самой земли.

Зверь проходил здесь неоднократно. И тропа была слишком хорошо заметна.

Я присел возле нее. На влажной земле сохранился отпечаток лапы – небольшой, четкий. Я провел пальцем рядом, не касаясь следа.

Первым желанием было немедленно найти Морозова. Владимир Васильевич наверняка отнесся бы к находке с привычной серьезностью. Потом поставил бы возле колодца половину дружины, вторую отправил прочесывать лес, а Вере Романовне запретил бы выходить из дома без сопровождения.

Последнее она оценила бы особенно высоко. Я невольно усмехнулся. Но улыбка быстро исчезла. Потому что существовала еще одна мысль. Она была значительно неприятнее первой.

Выпрямился и посмотрел на окно кабинета. Надо было учитывать, что Вера Романовна и впрямь была ведьмой. Я это знал. Но между знанием о том, что человек ведьма, и пониманием того, что именно это означает, оказалась огромная разница.

Я почти ничего не знал о Вере. Эта мысль неожиданно задела сильнее, чем следы возле колодца. Я знал, как она пьет чай. Знал, что, когда сосредоточена, чуть хмурит брови и постукивает карандашом по краю стола. Что по утрам предпочитает тишину. Что устает, но редко жалуется. Что может просидеть ночь возле раненого Иволгина, а утром все равно прийти работать. Что улыбается нечасто, зато от ее улыбки у меня почему‑то становится теплее.

Теперь знал еще и то, где она любит гулять.

А вот о ее силе я не знал почти ничего. Есть ли она у нее или все это лишь догадки и наговоры. До сегодняшнего дня меня это почему‑то не беспокоило. Наверное, потому что Вера Романовна очень быстро стала для меня просто Верой Романовной. Не ведьмой. Не существом, о котором следовало собирать сведения. А человеком, которому я доверял.

Я посмотрел на звериную тропу. А что, если лиса приходит не за ней? Что, если приходит к ней?

Мысль была неприятной, но я заставил себя не отмахиваться. Возможно, рыжий зверь был частью чего‑то совершенно обычного для Веры. Возможно, она прекрасно знала о тропе. Возможно, именно поэтому гуляла здесь по утрам.

Я почувствовал раздражение и почти сразу понял, что сердиться мне не на кого.

Вера ничего мне не обещала. Она не обязана была однажды сесть напротив и подробно рассказать обо всем, что происходило в ее жизни до появления в моем доме. Я тоже не выкладывал ей каждую мысль и каждую тайну.

И все‑таки… Я снова посмотрел на шерсть.

Ветер прошелся по верхушкам деревьев. Шиповник тихо зашелестел, и я невольно повернулся к лесу. Никого. Только тень между стволами.

На мгновение мне даже показалось, что там мелькнуло что‑то рыжее. Я замер. Но ничего не произошло.

– Мерещится всякое, – тихо пробормотал я.

Я вернулся к колодцу. Место по‑прежнему оставалось красивым. Тихим, прохладным, почти уютным. Только теперь я уже не мог смотреть на него так же, как несколько минут назад.

Между камнями возле стены дома темнело то самое место, где вполне мог прижиться родимчик.

Я представил, как завтра Вера посадит его сюда. И сразу понял, что не хочу, чтобы она приходила к колодцу одна. Это было глупо.

Наверное, даже несправедливо по отношению к ней. Вера Романовна вполне могла быть ведьмой, а значит оказаться значительно опаснее любой лисы. Возможно, узнав о моих опасениях, она только посмотрит на меня своим спокойным взглядом и объяснит, что рыжая гостья приходит сюда по своим лисьим делам и никакой угрозы не представляет.

Мне очень хотелось, чтобы именно так все и оказалось. Но сначала я собирался узнать правду. Не потому, что перестал доверять Вере. Скорее наоборот.

Я слишком хорошо помнил тепло в ее глазах, когда она принимала от меня цветок. И мысль, что кто‑то может поджидать ее здесь по утрам, оказалась неожиданно невыносимой.

Еще раз взглянул на лес. Потом осторожно снял с шиповника оставшийся клочок рыжей шерсти и завернул его в носовой платок. На всякий случай.

Северск понемногу приучал меня к простой вещи: если возле твоего дома обнаруживается звериная тропа, ведущая из леса к месту утренних прогулок секретаря, а на кустах висит лисья шерсть, лучше не убеждать себя, что это всего лишь лиса. Не в этом месте.