Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 88 (всего у книги 158 страниц)

Медведев. Книга 6. Противостояние

Глава 1
Лесная прогулка

Я в очередной раз чертыхнулся с тем отчаянием, которое обычно приходит к человеку, который слишком поздно понял, что его уговорили на глупость. Если бы кто‑то со стороны услышал мои мысли, он бы решил, что я участвую в спасательной операции, а не плетусь по лесу с рюкзаком, который тянет плечи к земле.

Морозов шагал рядом с такой довольной улыбкой, будто не устроил вылазку, а вел меня знакомиться с лучшими видами родного края. А самым главным было то, что рюкзак за его плечами сидел так легко, будто был набит не снаряжением, а пухом. Впрочем, зная воеводу, я вполне допускал, что он действительно не ощущал тяжести.

– Долго ещё? – просипел я, вытирая испарину со лба тыльной стороной ладони. Капли пота выступали мгновенно, как будто лес специально нагнетал духоту вокруг одного конкретного князя.

– Совсем немного осталось, – бодро отрапортовал Владимир Васильевич. И бодрость его была той самой, которая особенно раздражает у людей, не уставших вообще.

– За той елью будет поворот, и там до старого домика рукой подать, – продолжил он.

Я уныло посмотрел на ель. Она выглядела так, будто намеренно отодвинулась подальше. Впрочем, Морозов уверенно шагнул вперёд, и мне пришлось направится следом, мысленно напоминая себе, что я же сам согласился отправиться сюда.

Мне всё больше хотелось кинуть во Владимира чем‑нибудь тяжёлым, желательно массивным и мягким одновременно, чтобы не нанести вреда, но при этом отвести душу. Всё потому, что эту его оптимистичную фразу про «рукой подать» я слышал уже в третий раз. Каждый раз он говорил это с тем же уверенным выражением лица, будто он искренне полагал, что нужная ель и поворот за ней появится вот‑вот.

Но тропа только тянулась вперёд, становясь всё более однообразной, а нужный дом будто растворялся где‑то в бесконечной череде елей и кустов, ни разу даже не намекнув на своё существование.

– Вы уверены, что обязательно было идти через лес? – спросил я, в который раз чувствуя, как лямки рюкзака впиваются в плечи. – И никак нельзя было туда подъехать?

Владимир Васильевич усмехнулся так, словно давно ждал этого вопроса. В его улыбке было что‑то подозрительно довольное, как у человека, который заранее знает, что собеседник не обрадуется ответу.

– Мы не смогли бы проехать туда, куда нам следует попасть, – уверенно сообщил он, чуть замедлив шаг, будто давал мне насладиться этой мыслью.

Я мысленно выругался, но не сказал ни слова.

– К тому же, – продолжил воевода с непробиваемым спокойствием, – когда бы мы ещё так славно прогулялись?

Я обречённо взглянул на его спину, прямую, гордую, абсолютно невозмутимую, и понял, что «славной прогулкой» это считает один‑единственный человек из нас двоих. И, к сожалению, он сейчас шёл впереди и задавал темп.

– Славно? – возмутился я так громко, что лес, кажется, на мгновение притих. И тут же едва не рухнул, споткнувшись о кочку, которая возникла передо мной с такой внезапностью, будто была подговорена лично Морозовым.

Воевода, конечно же, оказался рядом в ту же секунду. Словно заранее знал, где именно я свалюсь. Он легко ухватил меня за плечо, удерживая на ногах так, будто я был не взрослым мужчиной, а плохо воспитанным подростком.

– Осторожнее, княже, – произнёс он с едва заметной усмешкой. – А то познакомитесь с северской землицей особенно близко. И отмыть грязь получится только в ручье. А он студёный.

– Вы бы могли подогреть воду, – буркнул я, выпрямляясь и демонстративно стряхивая пылинки с рукава.

– Мог бы, – согласился Владимир Васильевич. А потом, уже себе под нос, добавил таким тоном, будто комментировал погоду: – Но не уверен, что стал бы это делать.

– Я всё слышал, – фыркнул я, покосившись на него исподлобья.

– Не сомневаюсь, – ответил воевода, будто ему это даже льстило.

Он обогнал меня, шагнув так уверенно и легко, словно шёл по паркету в бальном зале, а не по северскому лесу. Уже отдаляясь, он бросил через плечо:

– Не отставайте, Николай Арсеньевич. Шагайте бодрее, пока комарьё не проснулось. А то идти будет не так приятно.

Я только вздохнул и поспешил за ним, осознавая с горечью, что если это прогулка, то я искренне боюсь увидеть, что воевода называет испытанием.

– Мне и сейчас неприятно, – выдохнул я негромко, больше для порядка, чем в надежде на сочувствие.

Однако мое признание растворилось в воздухе. Лада, идущая следом, ничего не замечала. Или делала вид, что не замечает. Она двигалась так легко, что казалось, будто не касается земли вовсе. Каждое её движение было плавным, отточенным, словно она не шла по лесной тропе, а исполняла старинный танец, известный только северским дружинницам.

И я, как ни старался быть суровым князем, невольно любовался этой походкой каждый раз, когда поворачивал голову. В ней было что‑то завораживающее: простота, уверенность, красота без фальши.

За Ладой шагал Гаврила. Лицо парня было напряжено, а уши чуть покраснели. Парень изо всех сил старался не пялиться на красивую девушку, но этот его героизм выглядел так трогательно, что я едва удерживал улыбку. Стоило Ладе чуть замедлить шаг или поправить ремень сумки – Гаврила моментально начинал задыхаться, будто воздух вокруг внезапно становился гуще.

Морозов заметил всё сразу. У него, кажется, глаз на такие вещи был наметан лучше любого разведчика. Он выразительно посмотрел на дружинницу, давая понять, что неплохо бы пожалеть столичного гостя и, быть может, ненадолго занять место в конце группы. Но Лада только лукаво, по‑девичьи уверенно ухмыльнулась. И конечно же не согласилась замыкать наш строй.

Тем самым она с чистой совестью вынудила бедного Гаврилу шагать прямо за ней и, волей‑неволей, смотреть ей в спину всю дорогу.

Парень покорно терпел и старательно притворялся, что ему всё равно, что перед ним ступает красивая девица. Но красные уши выдавали его хуже любого признания.

И я поймал себя на мысли, что если уж эта прогулка кому‑то и доставляет удовольствие, то Ладе определённо.

– Долго ещё? – глухо спросил Дроздов. В голосе его звучала такая тоска, будто он уже внутренне попрощался с надеждой когда‑нибудь добраться до цели.

– Избушка старой колдуньи находится где‑то у подножья горы, – спокойно сообщила Лада.

– Где‑то? – оживился парень, словно в этом слове услышал шанс на спасение или, наоборот, понимание, что судьба его окончательно оставила.

– На то она и колдовская, – пояснила девушка с ленивой улыбкой, – что не обязательно будет стоять там, где её видели в последний раз.

Она бросила через плечо хитрый взгляд, быстрый, почти незаметный, но Гаврила уловил его мгновенно и снова стыдливо потупился. Уши его вспыхнули таким румянцем, будто парень стоит у костра, а не шагает по лесу.

Я усмехнулся, отметив про себя, что бедняга окончательно попал под чары дружинницы, хотя Лада и не старалась казаться соблазнительной. Никаких притворных жестов, томных вздохов или игривых взглядов. Лишь уверенная походка, лёгкая улыбка и природное северское спокойствие.

Но смотрелась она и вправду ладно. И Гаврила был уже потерян. И Лада, похоже, знала об этом лучше всех.

Воевода скрылся за указанной елью, растворившись в её тени так легко, словно лес сам уступал ему дорогу. И почти сразу откуда‑то оттуда выкрикнул уверенным и чуть насмешливым голосом:

– Не отставайте! Тут тропа может вильнуть, и вы меня потом не нагоните!

Эхо прокатилось между стволов, как предупреждение и как поддразнивание одновременно.

– Что он имеет в виду? – спросил Дроздов, настороженно переводя взгляд с ели на меня, будто ожидал, что ответ будет утешающим.

Но Лада беззаботно отмахнулась, шагнув вперёд:

– Тропа к колдовской избе тоже может менять своё направление.

Произнесла она это так буднично, словно рассказывала о парадной, в котором лампочка на площадке периодически перегорает.

Гаврила наверняка решил, что его разыгрывают. По лицу проскользнуло то самое выражение человека, который колеблется между: «вы шутите?» и «а вдруг нет?».

Но парень оказался воспитанным. Не возмущался и не выказывал недовольства. Он лишь шумно выдохнул, будто пытаясь выдуть из себя последние остатки здравого столичного мышления, и поправил лямки рюкзака.

И с обречённой решимостью пошёл дальше.

Стоило признать: Гаврила держался стойко с самого начала пути. Ни единой жалобы, ни вздоха, ни попытки списать усталость на столичную тонкую душевную организацию. Он, наоборот, умудрялся вести себя так, будто хотел доказать всем нам, и в первую очередь себе, что поход по северским лесам для него дело привычное, почти родное.

Он даже попытался забрать у Лады её рюкзак, заявив с серьёзностью настоящего защитника, что девушке незачем таскать тяжести в обществе мужчин. Лада сначала хохотнула, но рюкзак не отдала. Однако по тому, как она потом смотрела на Гаврилу краем глаза, я понял, что его забота пришлась ей по душе. Пусть она и притворялась, что всё это пустяк.

Солнце тем временем поднялось довольно высоко, рассыпав тёплый свет между деревьями. Воздух становился тяжёлым и жарким, рубашка липла к спине, а каждый шаг давался чуть тяжелее предыдущего. Поэтому, когда мы, наконец, вошли под густую тень старой ели, все почти одновременно выдохнули с облегчением. Тень словно окутала нас прохладой, спрятав от назойливого солнца.

Воевода ждал под толстой веткой, прислонившись к стволу так уверенно, будто был здесь хозяином. И выглядел он при этом раздражающе бодрым. Ни капли усталости, ни намёка на то, что только что преодолел тот же путь, что и мы. Казалось, будто его вообще сюда телепортировало лёгким северским бризом.

Если бы я был уверен, что он не увернётся, то кинул в него старую шишку. Или даже две.

– Изба рядом. Я это отсюда чую, – сообщил Морозов с таким воодушевлением, будто говорил о долгожданном ужине, а не о жилище старой колдуньи.

– Чуете? – неверяще переспросил Гаврила и на всякий случай втянул воздух носом. – Дымом несёт?

Он огляделся так серьёзно, что я бы не удивился, припади он к земле и попробуй выслеживать печь по запаху.

– Этот дом давно заброшен, – напомнил я. – В нём не может топиться печь.

Лада выпрямилась, словно хищная птица, уловившая шорох добычи, и с готовностью сообщила:

– Но его всё равно можно учуять. Он и впрямь рядом.

Сказала она это спокойно, уверенно, будто речь шла о большом, хорошо знакомом доме, который просто скрыт за поворотом.

Лада не стала ничего объяснять, а легко шагнула в сторону от тропы, будто её там и не было вовсе.

– За ней, – коротко велел Морозов. – Осторожно, но быстро.

Тон у него был такой, что спорить никто бы и не подумал.

Мы двинулись следом, стараясь не отставать. Под ногами пружинил мох, корни цеплялись за подошвы, ветви мягко касались плеч. Чувствовалось, что мы идём уже не по обычной тропе, а по той самой, которую видят только те, кому позволено.

Лада двигалась уверенно, почти скользя между деревьями, и вскоре лес начал меняться. Тени сгущались, становились плотнее, воздух делался прохладнее, как будто мы шагали в другое время, а не просто вглубь чащи.

И вдруг после очередного поворота, девушка остановилась.

Перед нами стояла изба. Старая, словно выросшая из самой земли.

Бревна, из которых она была сложена, покрылись толстым слоем мха. Крыша оказалась настоящим лугом. На ней густо росла трава: длинная, шелковистая, прядущаяся в порывах ветра. Между стеблями тянулись цветы: мелкие белые, огненно‑рыжие, синие, как утреннее небо. Казалось, что вся эта красота выросла сама, без чьей‑либо помощи, и давно решила, что дом теперь её, а не того, кто когда‑то в нём жил.

Изба будто слегка осела в землю, как старик, уставший сидеть прямо. Маленькие, кривоватые окна были затянуты паутиной, но в них не чувствовалось запустения. Скорее молчаливое ожидание.

Земля вокруг казалась мягкой, покрытой иглами и листьями. Тишина стояла такая плотная, что ощущалось, что даже лес задержал дыхание.

Я невольно остановился рядом с Ладой, всматриваясь в этот странный дом, который одновременно и пугал, и притягивал.

Он выглядел так, будто мог исчезнуть в любую секунду. Морозов некоторое время молча рассматривал избушку, словно проверял, не решит ли она в последний момент перелезть на другое место. Затем коротко кивнул Ладе:

– Лада, войдёшь туда и проверишь печь.

Она уже сделала шаг вперёд, но не успела ударить по земле каблуком, как Гаврила взвился, будто его ужалили:

– Ни в коем случае! Это слишком опасно!

Мы одновременно повернулись к нему. Парень стоял с таким видом, будто собирался грудью прикрыть весь дом. Щёки пылали, глаза блестели – настоящая смесь благородного порыва и паники.

– Опасно? – приподняла бровь Лада, в голосе которой прозвучало невольное удивление. – Для меня?

– Ну… да! – выдохнул Дроздов и, кажется, сам испугался собственных слов. Но отступать уже было поздно.

Прежде чем кто‑либо успел его одёрнуть, он решительно подошёл к узкому оконцу, с трудом просунул туда плечи и, издав звук, похожий на скрип дверцы шкафа, полез внутрь.

– Гаврила… – только и успел произнести я. Но парень уже исчез в темноте дома, оставив нас гадать, сумеет ли он выбраться обратно.

Морозов хмыкнул и прислонился к стволу соседней ели, наблюдая за окном так внимательно, будто ждал отчёта от опытного разведчика.

– А парень‑то неплохой, – произнёс он негромко. – Характер есть. Не изнеженный столичный житель, как некоторые думают.

Я слегка покосился на него, понимая, к кому именно он сейчас обращается, но промолчал.

Воевода продолжил, уже чуть мягче:

– Вполне может здесь прижиться. Видно же: не трус, голова светлая, руки на месте. А там, глядишь… и семью создаст.

При этих словах Лада фыркнула так выразительно, что листья на ближайшем кусте едва не дрогнули.

– Семью? – переспросила она. – Одна прогулка по лесу – ещё не показатель. Он просто… старается.

– И что же в этом плохого? – усмехнулся воевода.

– Ничего, – признала Лада, но отмахнулась. – Только вряд ли кто‑нибудь из местных девушек согласится строить семью со столичным.

– Почему? – удивился я.

Лада вскинула подбородок, как будто это была очевидная истина:

– Потому что рядом есть северские парни. Крепкие, надёжные, свои. А столичному тут… сложно. Другие у нас ритмы жизни, иные привычки.

Она произнесла это спокойно, без злобы. Морозов тихо хмыкнул, но спорить не стал.

Мы все трое замолчали, слушая, как внутри избы что‑то поскрипывает. Оставалось надеяться, что это просто Гаврила, а не бывшая хозяйка решила поприветствовать гостей.

Парень, наконец, высунулся из оконца. Он был лохматый, запылённый, но чрезвычайно довольный собой. Волосы торчали в разные стороны, на щеке виднелась полоска паутины, зато глаза блестели победоносно.

– Печь развалилась! – сообщил он громко, будто докладывал об успешном завершении военной операции. – Но заслонка на месте! Сейчас… я её достану!

Он уже начал протискиваться обратно внутрь, явно собираясь устроить там разбор завалов.

– Сейчас этот чудила всё испортит, – мрачно заявила Лада и решительно направилась к окну.

– Эм… ты куда? – не удержался я.

– Спасать имущество, – бросила она через плечо. – И Гаврилу, если понадобиться. Он нам может еще пригодиться.

И пока мы моргали, Лада уже повторяла подвиг Дроздова: ухватилась за раму, подтянулась и исчезла внутри с ловкостью кошки.

Морозов проводил её взглядом и тихо заметил:

– Никогда не видел в ней такой сердечности.

Он чуть приподнял бровь и добавил, уже с намёком:

– Может, семья у нашего Гаврилы будет не со столичной барышней… а с северской дружинницей.

Я задумался на секунду и вынужден был признать, что идея не лишена смысла. Пара у них могла быть боевая, пусть и неожиданная.

– Посмотрим, что из этого выйдет, – пробормотал я. – Но скажите лучше: зачем нам эта заслонка? Что в ней такого?

Морозов чуть повернулся ко мне, глядя серьёзно, но с огоньком в глазах – тем, который обычно появляется у него перед длинным объяснением или неприятной правдой.

– О, – сказал он. – Это одновременно и интересно и глупо.

Морозов отряхнул с плеча хвою, оглянулся на избушку и негромко произнёс, будто продолжая мысль, давно терзавшую его самого:

– В этом доме когда‑то жила колдунья.

– Ведьма? – уточнил я.

– Колдунья, – строго поправил меня Морозов. – Это две большие разницы.

Я приподнял бровь, приглашая его объяснять дальше.

Он кивнул, будто этого и ждал:

– Ведьма связана с людьми. Им мстит, их соблазняет, от них питается. А колдунья – нет. Она никогда не делала ничего для людей. Жила в лесу, отдельно от всех. Не помогала никому, не вредила никому. Просто существовала.

Он ткнул пальцем в сторону избы:

– Всё, что у неё было от человеческого мира это заслонка. Кусок печи, который напоминал ей, что она когда‑то жила среди людей. А потом она заперлась здесь окончательно.

Я нахмурился.

– И каменному народу зачем‑то понадобилась эта заслонка?

Воевода шумно выдохнул, глядя куда‑то в сторону, будто и сам не верил в произносимое:

– Да что с них взять – с дикарей. Они в мире старшего народа – жуткие провинциалы. Хотят они эту заслонку, и всё тут. Упрямые, как стая баранов. Сказали: «принесите и будем говорить с князем».

Он развёл руки, показывая, насколько бессмысленно это обсуждать.

– И вы решили не спорить? – уточнил я.

– А кто их знает, что им взбрело в голову, – фыркнул Морозов. – Захотели заслонку – значит, пойдём и достанем. Лучше уж исполнить их причуды, чем потом год объяснять им, что князь не обязан бегать по лесу в поисках хлама.

Меня, однако, занимал другой вопрос.

– Хорошо… но почему сами каменные жители не могут забрать её? Если им так нужна, то пусть войдут, найдут и возьмут.

Воевода усмехнулся уголком губ, как делал всегда, когда я задавал глупый вопрос.

– Не могут, княже. Именно не могут.

– Почему?

– Потому что эта изба и впрямь прячется.

Он сделал паузу и произнёс со значением:

– От старшего народа.

Мне стало немного холоднее, чем позволяла погода.

– А кто же может её найти? – спросил я осторожно.

Морозов повернулся ко мне и развёл руками:

– Люди. Только люди. Мы для неё не опасны. Бесполезные, слабые, непредсказуемые… но всё‑таки – свои.

Теперь я понял, почему Лада ни разу за всю прогулку не проявила свою вторую натуру.

Морозов хмыкнул:

– Вот и приходится нам таскаться по лесу. Пока горный народ сидит где‑то на камнях и ждёт, когда же князь, наконец, принесёт им железку от печи.

Глава 2
Привал

Гаврила нёс печную заслонку так бережно, будто держал в руках не кусок ржавого железа, а самую настоящую древнюю реликвию. Он прижимал её к груди аккуратно, с почти благоговейным выражением лица. И шагал так сосредоточенно, словно боялся, что если оступится, то предмет обидится и перестанет выполнять свои магические обязанности.

Я то и дело украдкой поглядывал на парня, стараясь скрыть улыбку. Вид у Гаврилы был на редкость живописный. Обычно торчащие в разные стороны волосы теперь были щедро украшены паутиной, будто он только что подружился с семейством пауков. На щеке разошлось пятно сажи: тёмное, широкое, и подозрительно напоминающее отпечаток девичьих пальцев.

Я перевёл взгляд на Ладу. Она шла впереди нашей процессии с независимым видом, будто не спасала недавно Гаврилу от его собственных подвигов. Плечи девушки были ровными, подбородок вздернут. Она отбросила тугую косу на спину, и та ритмично покачивалась в такт её уверенным шагам, будто маятник часов.

Иногда Лада бросала короткий оценивающий взгляд через плечо. Не на меня, не на Морозова, а на Гаврилу, который, заметив её внимание, тут же ещё крепче прижимал заслонку и распрямлял спину.

Смотрелось это довольно трогательно. И я подумал, что если кто‑то в нашем отряде сейчас действительно чувствовал себя героем северских легенд, то это был именно Гаврила Платонович с заслонкой в руках и перемазанными сажей щеками.

Морозов замыкал нашу процессию, чем изрядно меня нервировал. Его шаги были спокойными, ровными, без единой нотки усталости, и это раздражало сильнее всего.

Из‑за него мне приходилось держать темп. Стоило чуть замедлить шаг, и я уже чувствовал затылком его внимательный взгляд. За ним таилось предвкушение неизбежного комментария вроде: «Княже, вы же в самом расцвете сил… постарайтесь не выглядеть как старый чиновник после обеда».

Я предпочитал не давать воеводе такого удовольствия, поэтому шагал быстро, уверенно, изображая, что прогулка по лесу – это моё обычное развлечение.

Хотя на самом деле…

Этим утром воевода явился в гостиную подобно внезапной буре. Встал передо мной, сложив руки за спиной, и торжественным тоном объявил:

– Настало время для тренировок.

По своей доверчивости и глупости я кивнул. Почему‑то подумал, что речь идёт о чём‑то вполне безобидном: упражнениях, может быть стрельбе по мишеням или даже работе с амулетами.

Но, как выяснилось, я поддался на коварную уловку.

Воевода, разумеется, имел в виду не тренировки на площадке за особняком, не занятия на террасе и уж точно не спокойный разбор тактики. Он имел в виду поход. В лес. На поиски колдовской избушки, которая, судя по всему, жила по собственным правилам и была куда непредсказуемее любого противника.

И теперь я тащился по корягам и тропам, глядя на спину Лады, на упрямо ступающего Гаврилу и чувствуя за собой Морозова, который и без слов успевал мной командовать.

Вот такие, оказывается, у нас «тренировки».

– Устали, княже? – с преувеличенным беспокойством осведомился Морозов, изображая на лице тревогу, которой явно не испытывал.

– Нет, – коротко ответил я, стараясь при этом не сбить дыхание и не показать, что лёгкие уже давно подают сигналы бедствия.

– А то можно и привал устроить, – невинно добавил он.

Я бросил на мужчину быстрый взгляд. Этого оказалось достаточно, чтобы понять: воевода, ничуть не утруждаясь скрывать удовольствие, щурится и улыбается.

– Откуда в вас столько сил? – не выдержал я. – Вы же… уже немолодой.

– Говорите прямо, – ухмыльнулся он, даже не пытаясь скрыть сарказма. – Это вы сейчас считаете меня старым. А когда доберётесь до моего возраста, то решите, что у вас всё ещё впереди.

Он сказал это так уверенно, будто у него действительно есть собственная договорённость с годами. Те, видимо, давно уже смирились с тем, что Морозов растягивает их на своё усмотрение. И не стареет, и не становится слабым.

А я в этот момент понял одну простую вещь: если бы я прямо здесь рухнул под ель, раскинув руки и объявив себя павшим героем северского похода, воевода лишь одобрительно кивнул бы и сказал: «Ну вот, княже, теперь и тренировка удалась».

– Не думаю, что вы старый, – возразил я, стараясь говорить не сквозь зубы. – Просто… вы слишком энергичный для своих лет.

– Это потому что я умный, – легко признался Морозов, даже не задумавшись.

– И скромный, – фыркнул я.

– Естественно, – невозмутимо кивнул он. – Скромность – моё второе имя.

Я едва удержался, чтобы не усмехнуться, но воевода продолжил уже тоном наставника, который решил, что сейчас самое подходящее время для лекции:

– Чтобы было много энергии, надо не лениться. Вот вы, Николай Арсентьевич, уже не первую неделю в Северске. Почти прижились, можно сказать. Но при этом по утрам спите, как убитый, и не тренируетесь.

– Никифор говорит, что зоревать – это хорошо, – заметил я, подтягивая лямку рюкзака, который, кажется, решил, что теперь должен весить как половина особняка.

Воевода сжал губы, но в его глазах мелькнула искра смеха.

– Никифор не человек, – напомнил он. – Его работа дом охранять, а не людей в порядок приводить.

– Он заботится обо мне, – пробормотал я, стараясь не звучать как школьник, оправдывающийся за пропущенную зарядку.

– Никифор не человек, княже, – сообщил воевода с абсолютно серьёзным видом. – Он и через двести лет останется таким же бодрым, как сегодня. И будет учить очередного князя, как себя надо вести.

– Сколько ему лет? – спросил я, скорее чтобы отвлечься от ноющего плеча, чем из реального любопытства.

– Кто же знает? – Морозов отмахнулся от крупного шмеля, который решил, что мы оказались на его тропинке и теперь обязаны платить за проход мёдом или уважением. – Помню, он как‑то обмолвился, что скоро ему стукнет сотня.

– Сотня? – переспросил я.

– Но не уточнил, какая она по счёту, – добавил воевода, и уголок его губ дрогнул. – А спрашивать о таком мне показалось бестактным.

– Какой же вы вежливый, – отозвался я, покосившись на него.

– Что есть, то есть, – не стал спорить мужчина.

И вдруг, усилив голос так, что даже птицы в ветвях встрепенулись, рявкнул:

– Привал!

Я вздрогнул сильнее, чем от утреннего холода.

– Принимаем вправо! Там будет поляна.

В его команде было столько бодрой решительности, что у меня даже на мгновение проснулась надежда: может, на этой «поляне» будет что‑то вроде кресел, горячего чая и мягкого ковра.

Конечно же, надежда была глупой. Но усталость делает человека удивительно наивным.

Лада тут же свернула в указанную сторону. Она сделала это резво, уверенно, так, будто сама эта «поляна» давно ждала именно её. Девушка даже не удосужилась оглянуться на Гаврилу. Он резко притормозил и завертел головой, как потерянный утёнок.

– А где тут поляна? – спросил парень с искренним недоумением

– Ну ты ещё спроси, где тут «право», – буркнула девушка и скрылась за пышным кустом с узкими листочками и маленькими зелёными ягодками, поблёскивающими на солнце.

Парень замер на месте, явно пытаясь определить, куда направилась Лада.

– Ступайте за ней, – сказал я и, заметив, как Дроздов прижал заслонку к груди, добавил более мягко: – Вам не тяжело?

– Не такая уж она и тяжелая, – гордо заявил Гаврила, держась так, будто выполнял почётную службу на параде. – Ну и… Лада сказала, что нести её должен тот, кто снял с печи. Иначе другие руки её осквернят.

Я застыл на секунду, потом медленно повернул голову к Морозову.

Воевода стоял чуть позади и едва слышно прыснул в кулак. А я вдруг всё понял: Лада просто подшутила над беднягой, решив проверить, насколько он ей доверяет.

Но Гаврила принял всё за чистую монету. Теперь, ведомый священным долгом, он нес заслонку с серьёзностью героя былины, что три дня и три ночи бился с чудищем и за победу заполучил волшебный трофей.

– Ну что ж… – тихо сказал Морозов, успокаиваясь и украдкой утирая уголки глаз. – Миссия важная. Не каждому по силам.

Поляна обнаружилась точно там, где скрылась Лада. Стоило нам шагнуть за кусты, как пространство неожиданно раскрылось: небольшая, но ровная площадка, окружённая высокими стволами, будто лес расступился.

В центре поляны виднелся правильный круг, выложенный из овальных серых камней. Внутри чернели угли. Они были старые, почти побелевшие от времени, но всё ещё сохранявшие отпечаток костра, который когда‑то горел здесь горячо и долго.

– Иволгин разрешает палить огонь только в таких местах, – пояснил Морозов, сгружая свой рюкзак на траву так, будто тот весил всего пару перышек.

Я последовал его примеру, с облегчением стянув собственную ношу и повёл плечами, разминая затёкшие мышцы.

– Далековато мы забрались, – произнёс я, оглядываясь на высокие ели вокруг. – Иволгин точно не будет против нашего визита?

Не успел воевода ответить, как подал голос Гаврила:

– Он на редкость приятный человек! Очень порядочный. Знаете, мне хотелось бы поработать с ним. Уверен, что он много мог бы показать в лесу.

Мы с Морозовым не сговариваясь одновременно повернулись в сторону парня.

– Вы поосторожнее с ним, – произнёс Владимир Васильевич, скрестив руки на груди. – Иволгин вовсе не добрый сосед.

Гаврила моргнул несколько раз, явно пытаясь понять, шутит ли собеседник.

– Но… он показался таким… приветливым, – осторожно возразил парень.

Морозов хмыкнул так выразительно, что птицы в ветвях перестали чирикать.

– Эм… но он же… улыбался, – добавил Гаврила.

– Волк тоже улыбается, – отозвался Морозов и добавил. – Когда он сытый.

Я невольно усмехнулся.

– Да бросьте, – улыбнулся Гаврила, осторожно присаживаясь на пятки и ставя заслонку рядом с небольшим пнём так бережно, словно укладывал ребёнка спать. – Наговариваете вы на мастера Иволгина. Знаете, он мне показался серьёзным и основательным. И про вас он отзывался хорошо.

– Вы обсуждали с ним нас? – насторожился я, чуть подаваясь вперёд.

Гаврила, похоже, не заметил перемены в моём голосе и беззаботно отмахнулся:

– Ну, не конкретно вас, – протянул он. – Просто… разговор зашёл. Иволгин спросил, как я устроился в доме. Всем ли доволен.

– И что же вы ему ответили? – тихо уточнил воевода.

– Что всё хорошо! – с готовностью отчеканил Гаврила. – И что вы, Владимир Васильевич, человек строгий, но справедливый…

– Тут не поспоришь, – пробормотал Морозов себе под нос.

Дроздов продолжал всё с той же наивной откровенностью:

– А потом мне показалось, что он хотел предложить мне переехать куда‑нибудь, где можно жить отдельно. Быть может, в поселок в лесу.

Тишина опустилась настолько плотная, что слышно было, как в ветвях над нами шуршит белка. Я медленно повернулся к Морозову. У нас обоих на лицах отразилось одно и то же выражение: «Всевышний, Гврила понравился злому лешему»

– Посёлок в лесу… – протянул Морозов, медленно и отчётливо. – Это он вам так сказал?

– Ну да, – искренне кивнул Гаврила. – Сказал, что мне нужно место поспокойнее. И что в доме князя слишком много суеты.

Впервые за всю дорогу мне стало не по себе. Не из‑за леса, не из‑за избушки, не из‑за колдуньи. А из‑за того, что не самый добрый леший проявил интерес к самому наивному члену нашей компании.

– В лес переселяться пока не нужно, – медленно произнёс я.

– Главное, чтобы этот поселок был не в гнезде у болота, – буркнул Морозов, косясь на меня так выразительно, что я едва удержал вздох.

– А что там за гнездо? – тотчас оживился Гаврила, распрямляясь так резко, что заслонка звякнула о пень.

Воевода открыл рот, явно намереваясь сказать что‑то мрачное и поучительное, но прежде чем он успел выдать подробности, прямо у меня за спиной послышалось строгое:

– Нечего вам там делать.

Я вздрогнул. Лада появилась совершенно беззвучно, будто выросла из тени. Она держала в руках охапку хвороста и, не глядя ни на кого, уверенно сгрузила ветки в центр каменного круга.

– Болото не место для людей, – добавила она, бросив на Дроздова быстрый оценочный взгляд. – Особенно для тех, кто слишком много спрашивает.

Гаврила тут же смолк, втянув голову в плечи.

– Сейчас чайку заварим, – мечтательно пробормотал Морозов, будто разговор только что не коснулся потенциально смертельных локаций.

Он потер ладони.

На его пальцах мелькнули маленькие, яркие искры, словно кто‑то встряхнул горсть звёздной пыли. Хворост вспыхнул послушно и мягко, без треска, будто пламя пришло по первому зову.