Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 149 (всего у книги 158 страниц)

Я развел руками.

– После таких обещаний отказаться было бы просто невежливо.

– Вот и договорились.

Кажется, предстоящие мучения уже заметно улучшили Морозову настроение.

Я собирался идти к машине, когда среди кустов чуть поодаль заметил несколько цветных пятен. Они едва выделялись на фоне зелени, и сначала я решил, что это опавшие листья, но потом присмотрелся.

– Подождите.

– Что еще?

За кустами обнаружился небольшой вывернутый пласт земли. Видимо, когда лес трясло, корни не выдержали и верхний слой почвы приподняло вместе с травой. На самом краю кома росли цветы.

Ничего особенно примечательного в них не было. Небольшие, светлые, с чуть помятыми лепестками. Я даже не знал, как они называются. Зато выглядели они удивительно крепкими. Вокруг земля была перевернута, корни торчали наружу, а цветы все равно упрямо тянулись к свету и, кажется, совершенно не собирались погибать.

Я присел рядом на пятки.

– Николай Арсеньевич? – осторожно позвал воевода.

– Сейчас.

Осторожно потрогал землю. Ком держался достаточно плотно. Если перенести его целиком, корни почти не пострадают.

Я снял пиджак и расстелил его на траве. За спиной стало очень тихо. Потом Морозов осторожно спросил:

– Княже? Вы чего делаете?

– Забираю цветы.

– Неужели?

По голосу воеводы было понятно, что увиденное ничуть не помогло ему разобраться в происходящем.

Я подхватил ком обеими руками и осторожно перенес его на ткань. Земля оказалась влажной и тяжелой. Несколько крошечных комочков сразу осыпались на подкладку.

Морозов подошел ближе и некоторое время молча наблюдал за мной.

– Есть их нельзя.

Он указал на мою находку.

– На всякий случай предупреждаю.

– Спасибо.

– Вы себя хорошо чувствуете? Головой нигде не ударялись?

– Владимир Васильевич, – с укором протянул я.

– Да я просто уточняю. Вы пять минут назад согласились добровольно тренироваться, а теперь складываете землю в хороший пиджак. И дажее не подумали, что домовой вас за такое может отлучить от обеда. Картина тревожная.

Я вернулся к своему занятию.

– Мне нужен цветок.

– Для чего?

– Для дела, – отмахнулся я.

Морозов задумался. Потом на его лице появилось выражение, которое мне совсем не понравилось.

– Неужто Иволгина решили порадовать? – произнес он притворно вежливо.

Я замер.

– Чего?

– Ну а кого еще? Леший у нас раненый, настроение скверное. Привезете ему кустик…

– Это не кустик.

– Простите. Цветочек.

Он уже откровенно надо мной издевался.

– Только вы осторожнее, княже. Иволгин может не оценить, что вы из его леса цветы воруете.

– Я не ворую.

– А что вы делаете?

Я посмотрел на вывернутую землю.

– Спасаю.

– А‑а.

Морозов с пониманием кивнул.

– Тогда другое дело. Главное, Иволгину так и скажите, когда он спросит, зачем князь Северска приехал к нему домой и начал имущество выкапывать.

– Оно уже было выкопано, – резонно возразил я.

– Разумеется, – не стал спорить воевода.

Я завернул края пиджака так, чтобы земля не рассыпалась по дороге, и осторожно поднял сверток. Морозов смотрел на меня с плохо скрываемым весельем.

– Может, поможете? – уточнил я.

– Нет, – мужчина покачал головой. – Мне интересно, чем закончится ваше дело. Да и ссорится с лешим мне не особенно хочется. Мы вроде как идет по пути примиреня.

– Очень по‑дружески, – проворчал я.

– Я ваш воевода, а не садовник.

Тем не менее он открыл передо мной дверцу машины и даже придержал ее, пока я осторожно устраивал свою находку на полу возле ног.

– Только землю по салону не рассыпьте, – деловито попросил Морозов. – Машина казенная.

– Пиджак мой, – напомнил я.

– Вот пиджак мне как раз не жалко.

Я возммущенно посмотрел на него. Морозов невозмутимо захлопнул дверь.

Через несколько минут мы снова были в дороге.

Цветы ехали у моих ног, покачиваясь вместе с машиной. Я время от времени поглядывал вниз, проверяя, не развалился ли ком, и всякий раз замечал, как Владимир Васильевич косится в мою сторону.

Наконец я не выдержал.

– Что? Вы странно улыбаетесь.

– Радуюсь жизни.

– Не похоже.

Морозов хмыкнул и повернул руль, объезжая выбоину.

– Просто пытаюсь угадать, для какого такого дела князю Северска понадобился лесной цветок вместе с половиной поляны.

Я опустил взгляд на свою находку. Объяснять не хотелось. Наверное, потому что я и сам пока не придумал, как именно собираюсь это сделать.

Недавно на пороге гибели мне подумалось, что стоило подарить Вере Романовне цветы. И спустя время эта мысль никуда не исчезла. А теперь передо мной совершенно случайно оказались несколько упрямых цветков, переживших нашу схватку и продолжавших расти на вывернутой из земли кочке.

Можно было, конечно, купить букет. Так поступил бы любой разумный мужчина. Но отчего‑то эти нравились мне больше. Они были не особенно красивыми и совсем не праздничными. Зато живыми. Упрямыми. Пережившими то, что должно было их уничтожить.

Я осторожно поправил край пиджака.

Морозов снова покосился на меня.

– Иволгин точно растрогается.

– Следите за дорогой, Владимир Васильевич.

Воевода рассмеялся, но больше вопросов не задавал. И за это я был ему благодарен.

Потому что некоторые дела лучше сначала сделать, а уже потом пытаться объяснить самому себе, зачем ты тащил из леса ком мокрой земли в собственном пиджаке.

Глава 13
Ухи… ухи… ухи…

Когда впереди показалась знакомая крыша княжеского дома, я поймал себя на том, что испытал почти детское облегчение. За последние несколько дней со мной случилось столько всего, что вид знакомой веранды, открытых окон и дорожки, ведущей к крыльцу, действовал лучше любого успокоительного. Даже мысли о Платонове и неизвестном обладателе реликвии ненадолго отступили куда‑то на задний план. Проблемы никуда не денутся, это я уже успел усвоить, а значит, вполне могут немного подождать.

Морозов свернул к дому и остановил машину возле казармы. Я открыл дверь и первым делом посмотрел себе под ноги. Ком земли пережил дорогу достойно, хотя часть почвы все‑таки осыпалась на пиджак. Цветы тоже держались молодцами и только немного склонили головки от тряски.

Стоило мне открыть дверцу, как со стороны крыльца послышался торопливый перестук лап.

Я едва успел поставить ноги на землю, когда ко мне подлетел Аргумент. Он остановился так резко, что задние лапы едва не обогнали передние, шумно втянул воздух и немедленно сунул нос мне в ладонь.

– И тебе добрый день, – пробормотал я, почесав его между ушами.

Пес довольно прищурился, потом принялся тщательно меня обнюхивать. Особенно его заинтересовал сверток на полу машины. Он вытянул шею, повел носом и попытался сунуть морду внутрь.

– Даже не думай, строго предупредил я и осторожно отодвинул его голову.

Пес посмотрел на меня с искренним недоумением. Видимо, он не понимал, зачем разумному существу тащить домой землю, если ее и здесь предостаточно.

– Это не еда.

Хвост перестал вилять, и кажется, интерес к моей находке сразу уменьшился.

Морозов выбрался из машины и даже не направился к дому. Его внимание привлекли дружинники, которые находились на тренировочной площадке. Двое возились с оружием возле стойки, еще один сидел на скамье и что‑то рассказывал товарищу. Все выглядело вполне мирно и даже лениво.

Воеводе это совершенно не понравилось. Он остановился, упер руки в бока и громко поинтересовался:

– Я смотрю, служба у нас нынче превратилась в отдых на природе?

На площадке мгновенно стало значительно оживленнее.

Сидевший дружинник вскочил так быстро, словно скамья внезапно раскалилась. Второй немедленно выпрямился. Даже тот, что возился со стойкой, зачем‑то вытянулся по струнке.

Я отвернулся, чтобы достать цветы, но прекрасно слышал каждое слово.

– Владимир Васильевич, мы… – начал было он, но Морозов не дал ему договорить:

– Я вижу, что «вы». Мне интересно, почему «вы».

Объяснение, судя по всему, не нашлось.

– Чтобы через полчаса площадка была готова, – продолжил Морозов уже деловым тоном. – Проверить мишени, убрать все лишнее и принести защиту.

Я медленно выпрямился.

– Какую еще защиту? – растерянно спросил один из дружинников. И судя по тому, как он задал этот вопрос, я понял, что никакой защиты здесь не существовало вовсе.

– Нормальную.

– А тренировка у кого?

Морозов повернул голову в мою сторону. Мне сразу стало нехорошо.

– У князя, – торжественно объявил воевода.

Несколько дружинников тоже посмотрели на меня. Я застыл возле машины с комом земли, завернутым в пиджак. Выглядел я, вероятно, не особенно грозно.

– Чего уставились? – рявкнул воевода. – За дело.

Дружинники рассыпались по площадке. Я проводил их взглядом, потом посмотрел на Морозова, который уже принялся объяснять одному из подчиненных, куда переставить мишени и зачем ему понадобятся дополнительные ведра с водой.

Вот ведра мне особенно не понравились.

Получалось, Владимир Васильевич не просто предложил когда‑нибудь заняться моим обучением. Он уже составил план и собирался приступить к его исполнению сегодня.

Я тяжело вздохнул.

– Сам виноват, – пробормотал себе под нос.

Пес возле моей ноги сочувственно завилял хвостом.

– Вот именно.

Я осторожно поднял сверток и направился к дому.

У нижней ступени лестницы обнаружился Гаврила. Новый лесничий сидел с таким счастливым выражением лица, словно жизнь наконец‑то устроилась именно так, как он всегда мечтал. В одной руке он держал надкусанный пирожок, а второй ловил падающие на рубаху крошки. Судя по размеру угощения, Никифор сегодня не поскупился.

Гаврила увидел меня и торопливо поднялся.

– Николай Арсентьевич!

– Сидите уже! – произнес я и он послушно опустился обратно. Я остановился возле него и посмотрел на зажатый в его ладони пирожок.

Корочка была румяная, блестящая, а из надкусанного края выглядывала начинка. Пахло мясом, жареным луком и свежим тестом настолько хорошо, что я неожиданно вспомнил, сколько времени прошло после завтрака.

– Стащили у домового? – спросил я.

Гаврила от такого вопроса едва не подавился. Он посмотрел на угощение, потом на меня и рассмеялся.

– Да вы что, Николай Арсентьевич! – поспешно начал он. – Я ж не враг себе? Я жить хочу. Никифор сам дал.

Я посмотрел на него с недоверием.

– Добровольно?

– Добровольно, – с достоинством подтвердил Гаврила. – Еще два с собой завернул.

Он похлопал по карману, который подозрительно оттопыривался.

– Вот это уже серьезное заявление.

– Сказал, чтобы я не шатался голодным, – пояснил Гаврила.

Гаврила улыбнулся еще шире и откусил пирожок.

– А потом спросил, когда я последний раз нормально ел.

– И что вы ответили?

Парень перестал жевать. По выражению его лица я понял, что именно после ответа Никифор и принял решение выдать дополнительную провизию.

– Понятно, – сказал я.

– Да я нормально питаюсь, – смущенно начал Дроздов и я кивнул:

– Разумеется. Даже не сомневаюсь.

Гаврила подозрительно прищурился.

– Вы сейчас как Никифор разговариваете.

– Плохой признак.

Парень снова рассмеялся.

Я хотел уже подняться на веранду, но Гаврила вдруг заметил сверток у меня в руках.

– А это чего?

– Надо, – я неопределенно пожал плечами.

Гаврила кивнул с таким видом, словно объяснение полностью его удовлетворило, и откусил пирожок.

С тренировочной площадки донесся голос Морозова:

– Княже! Через полчаса жду вас здесь!

Я закрыл глаза. Гаврила перестал жевать.

– Вас тренировать будут?

– Судя по всему.

– Владимир Васильевич? Сам?

Вместо ответа я кивнул. Парень посмотрел в сторону площадки, где воевода уже лично проверял одну из мишеней. Потом снова на меня.

– Хотите пирожок?

Предложение прозвучало с таким искренним сочувствием, что я невольно рассмеялся.

– Спасибо. Оставьте себе.

– Берите, у меня еще два есть.

Я задумался. До тренировки оставалось полчаса, а Никифоровы пирожки пахли совершенно замечательно.

– Тогда один давайте.

Гаврила торопливо полез в карман.

Кажется, перед лицом грядущих испытаний провизия, добровольно выданная домовым, уже начинала казаться мне особенно ценной.

Гаврила уже полез было в карман за вторым пирожком, но вдруг остановился и снова посмотрел на сверток в моих руках. На этот раз взгляд его сделался совсем другим – теперь он заметил растение.

– Погодите‑ка, Николай Арсентьевич.

Он сунул недоеденный пирожок в бумагу и торопливо вытер пальцы о платок, прежде чем осторожно отогнуть край моего многострадального пиджака.

Я невольно улыбнулся. В этом весь Гаврила и был. Пирожок он мог есть, сидя на ступенях, крошки ловить ладонью и совершенно не переживать о пятне на собственной рубахе, зато к незнакомому растению не прикоснулся, пока не убедился, что руки чистые.

– А ну покажите.

Гаврила осторожно присел на пятки возле свертка. Несколько мгновений он просто рассматривал растение, потом бережно отвел пальцем травинку, прилипшую к одному из листьев, и лицо его постепенно изменилось. В глазах появилось выражение, которое я уже видел у него прежде, когда разговор заходил о лесе. Для меня перед нами был небольшой, довольно невзрачный цветок, каким‑то чудом переживший вчерашнее безумие. Для Гаврилы же он явно представлял собой нечто гораздо более интересное.

– Где вы его нашли? – спросил парень.

– На месте недавней засады. Чуть в стороне от дороги, за кустами. Землю там вывернуло, и он остался прямо в коме.

Гаврила нахмурился.

– За кустами? Далеко от реки?

Я задумался.

– Не особенно. Но и не возле самой воды.

Он наклонился еще ниже, внимательно рассмотрел листья, затем осторожно коснулся одного из цветков.

– Родимчик.

– Кто?

Гаврила поднял на меня глаза.

– Цветок так называется, – пояснил он. – Родимчик. Он у нас встречается, только не часто. Обычно возле воды растет, между камней, где земля сырая и корням прохладно. Иногда прямо в расщелинах цепляется, где, кажется, вообще расти нечему.

Он снова посмотрел на растение, и по его восхищенному лицу было понятно, что последняя особенность родимчика только добавляла ему ценности.

– Крепкий, – продолжил Гаврила уже тише. – Его водой может заливать, камнями придавливать, а он все равно держится. Только далеко от русла почти не уходит. Поэтому непонятно, чего он в кустах забыл.

– Может, водой занесло?

– Вместе с таким комом? – вопросом на вопрос ответил Гаврила и с сомнением покачал головой. – Странно. Корни на месте. Видите?

Я не особенно видел, но на всякий случай кивнул. Гаврила осторожно приподнял край земли, заглянул под него и удовлетворенно хмыкнул.

– Не оборваны почти. Хорошо вы его взяли. Если бы оставили лежать корнями наружу, на солнце бы высох. А так посадить можно. Приживется.

Почему‑то эти слова меня обрадовали.

– Значит, правильно сделал.

– Правильно, – охотно согласился Гаврила и тут же добавил: – Только Иволгину все равно покажите.

Я насторожился.

– Зачем?

Парень посмотрел на меня так, словно ответ был очевиден.

– Спросить, не возражает ли он.

– Против чего?

– Ну… против того, что вы цветок из его леса украли.

Я возмущенно фыркнул.

– Какое еще воровство? Я его спас.

Гаврила медленно выпрямился.

– Николай Арсентьевич, вот этого при Иволгине лучше не говорите.

– Чего именно?

– «Какое воровство».

– Но это и не воровство.

– Я понимаю.

По его лицу было видно, что он прекрасно понимает и одновременно совершенно со мной не согласен.

– Цветок лежал в вывернутом коме земли, – напомнил я. – Я его не выкапывал.

– А забрали вы его откуда?

Я посмотрел на Гаврилу. Гаврила посмотрел на меня.

– Из леса, – нехотя признал я.

– А лес чей?

Я помолчал, а потом нехотя признался:

– Формально княжества.

Парень даже глаза прикрыл.

– Вот этого тоже не говорите.

– Почему?

– Потому что Иволгин может начать объяснять, чей лес на самом деле, а я очень хочу остаться в Северске при нынешнем князе.

Я невольно рассмеялся. Гаврила тоже улыбнулся, но почти сразу снова присел возле родимчика и заботливо поправил осыпавшуюся землю вокруг корней.

– Вы просто покажите Иволгину цветок и скажите как есть. Нашли после схватки, увидели, что корни наружу, пожалели и забрали. Думаю, он не станет возражать.

Я вздохнул, надеясь, что так и будет.

– А родимчик хороший, – продолжил парень. – Очень хороший. Крепкий. И цветет еще, хотя его недавно так потрепало.

Он осторожно коснулся пальцем помятого лепестка и улыбнулся. Я посмотрел на растение внимательнее. Невзрачным оно мне уже не казалось. Небольшие цветы действительно держались удивительно прямо, несмотря на вывороченную землю, пережитую бурю и поездку в машине. И отчего‑то мне еще сильнее захотелось сохранить именно их.

– Значит, сначала к Иволгину, – вздохнул я.

– Лучше сначала к Иволгину, – подтвердил Гаврила. – А потом уже можно и посадить где положено.

С тренировочной площадки снова донесся голос Морозова:

– Княже! Время идет!

Я поднял голову. Воевода стоял посреди площадки, скрестив руки на груди, и смотрел прямо на меня.

– Сам знаю! – отозвался я.

– Тогда шевелитесь!

Гаврила сочувственно посмотрел на меня и молча протянул пирожок. На этот раз я взял его без всяких колебаний. Быстро съел и вытер пальцы о платок, который торчал из кармана многострадального пиджака.

* * *

В гостиной я обнаружил Иволгина. Еще из коридора до меня донесся голос Марины, спокойный, но настойчивый, а следом прозвучал недовольный ответ лешего. Судя по интонации, спор продолжался уже некоторое время, причем ни одна из сторон не собиралась уступать.

Я остановился у двери и заглянул внутрь. Иволгин сидел на диване возле окна. Выглядел он значительно лучшее. Лицо приобрело нормальный цвет, взгляд стал яснее, да и двигался леший уже без той осторожности, которая еще утром выдавала слабость. Только повязка, охватывающая плечо и часть груди, напоминала о том, какой ценой ему досталась наша недавняя победа.

И именно эта повязка сейчас стала причиной разногласий.

Она действительно сбилась, сползла с плеча и местами заметно ослабла. На столике рядом уже лежали чистая ткань, ножницы, мазь и миска с водой. Марина подготовилась основательно и теперь стояла перед своим пациентом, скрестив руки на груди.

– Я еще раз прошу вас позволить мне сменить повязку, – произнесла она.

– А я еще раз говорю, что в этом нет необходимости. Она не мешает.

– Дело не в том, мешает она вам или нет. Нужно осмотреть рану.

Иволгин тяжело вздохнул и отвел взгляд к окну.

– Княжна, рана заживает.

– Откуда вы знаете?

– Чую так, – лукаво ответил леший. Марина едва заметно улыбнулась и мягко произнесла:

– Веский довод.

– Мне тоже так кажется.

– А мне нет.

Иволгин снова посмотрел на нее.

Вот тогда я и заметил то, что прежде ускользало от внимания: ему стало трудно с ней спорить. Не потому, что он не находил слов. Как раз с этим у молодого лешего обычно никаких затруднений не возникало. Я прекрасно помнил, насколько резким он мог быть и как легко говорил неприятные вещи, если считал их правдой. Иволгин вообще не производил впечатления существа, привыкшего заботиться о чужой душевной организации.

С Мариной все происходило иначе. Каждый раз, когда раздражение брало верх, он будто в последний момент одергивал себя. Слова уже готовы были сорваться с языка, но леший хмурился, замолкал и мучительно подбирал другие, менее резкие.

И, судя по выражению лица, подобная сдержанность давалась ему тяжелее самой раны.

Странное дело, но рядом с моей сестрой его будто подменяли. Он все так же спорил, ворчал, хмурился и временами смотрел на нее с явным желанием отправить куда‑нибудь подальше, однако всякий раз останавливался на самой границе. Словно существовало какое‑то правило, не позволявшее ему обращаться с Мариной так же, как он обращался с остальными.

Я мог лишь предположить, что дело в отношении старшего народа к чужим молодым девушкам. Возможно, существовали какие‑то обычаи, о которых мне никто не удосужился рассказать. Марина находилась в моем доме и под моей защитой, а Иволгин был гостем. Для лесного хозяина подобные вещи вполне могли иметь куда большее значение, чем для нас.

По крайней мере, такое объяснение казалось мне разумным.

– Княжна, – начал Иволгин, старательно сохраняя спокойствие, – я очень… ценю вашу заботу, но необходимости в ней сейчас нет.

Последние слова он выговорил так, словно каждое царапало ему горло.

Марина улыбнулась.

– Есть.

Иволгин шумно вдохнул:

– Вы всегда такая…

Он замолчал. Я даже немного подался вперед, ожидая продолжения.Марина тоже ждала.

– Какая? – поинтересовалась она.

Иволгин смотрел на нее с неподдельной мукой.

– Настойчивая.

Мне пришлось отвернуться и кашлянуть в кулак. Я был почти уверен, что изначально он собирался употребить совсем другое слово. Марина же совершенно невозмутимо кивнула.

– Благодарю.

– Это не было похвалой, – спохватился леший.

– Все равно благодарю.

Хозяин леса закрыл глаза. По его лицу можно было решить, что Платонов не так давно нанес ему куда менее тяжелые повреждения.

Я решил, что самое время обозначить свое присутствие, и вошел в гостиную. Иволгин сразу посмотрел на меня, причем в его глазах на мгновение мелькнула совершенно искренняя надежда. Но совершенно напрасная. В разбирательства с Мариной я вмешиваться не собирался. Тем более она была права.

– Николай, – поздоровалась сестра. – Ты уже вернулся?

Я кивнул:

– Только что.

– Прекрасно. Объясни, пожалуйста, нашему гостю, что сбившуюся повязку необходимо поменять.

Иволгин хмуро посмотрел на меня. Я посмотрел на его плечо.

– Она действительно съехала.

Предательство он пережил тяжело. В глазах полыхнули золотые искры, губы поджались. А затем гость процедил:

– Я не спрашивал вашего мнения, княже.

Я развел руки:

– А я и не хотел его высказывать. Меня заставили.

Иволгин мрачно зыркнул на Марину, которая уже потянулась к краю повязки. И вот тут произошло нечто странное.

Леший мгновенно отстранился. Движение получилось слишком резким для человека с такой раной, и он сразу поморщился, но руку сестры все‑таки не подпустил.

– Не надо.

В его голосе впервые прозвучало настоящее напряжение. Я внимательнее посмотрел на него. До этого мне казалось, что Иволгин сопротивляется исключительно из вредности. Ему не нравилось, когда им командуют, раздражала необходимость сидеть дома и соблюдать режим, а постоянная забота Никифора и Марины наверняка уже довела привыкшего к самостоятельности лесного хозяина до состояния, близкого к отчаянию.

Теперь я вдруг понял, что дело было не только в этом. Кажется, дело было не только в упрямстве. Иволгин… смущался.

Осознание этого настолько меня удивило, что я едва не переспросил вслух. Молодой леший мог без особых раздумий встать между Морозовым и летящей на него тварью, спокойно спорил с Митичем, встать на пути у молодого дикого перевертыша, и вообще производил впечатление существа, которого трудно привести в замешательство. Однако необходимость позволить Марине снять с его плеча повязку почему‑то оказалась испытанием куда серьезнее.

Сестра, кажется, тоже начала что‑то понимать.

– Я постараюсь осторожно, – сказала она уже мягче.

– Я не боли боюсь.

– Я знаю.

Иволгин посмотрел на нее. Всего на мгновение, но в его взгляде промелькнуло что‑то такое, отчего я невольно насторожился. Это была не злость и не раздражение.

Он смотрел на Марину слишком внимательно, словно хотел сказать что‑то важное, но не находил подходящих слов. Сестра тоже почему‑то не отвела глаза, и между ними на несколько долгих мгновений повисла странная тишина.

Первым опомнился Иволгин.

– Все равно не надо, – буркнул он и отвернулся.

Марина вздохнула и повторила, видимо, не в первый раз:

– Мне нужно посмотреть, как заживает рана.

– Зачем⁈

Вопрос прозвучал почти с отчаянием. Марина нахмурилась.

– Потому что вы серьезно пострадали.

– Сегодня стою.

– А утром вам было велено не вставать без помощи.

– Я леший, а не дряхлый дед! – возмутился Иволгин.

– Тогда ведите себя как взрослый.

Иволгин дернулся, словно она его ударила.

– Я и веду себя как взрослый!

– Взрослые обычно не прячут раны от тех, кто пытается им помочь.

– Я ничего не прячу!

Марина снова протянула руку и осторожно коснулась края повязки возле его плеча.

Иволгин вздрогнул всем телом. Потом зашипел. Звук получился низким и очень недовольным, словно издал его огромный рассерженный кот.

Марина остановилась и изумленно уточнила:

– Вы на меня сейчас шипите?

– Нет. Вам показалось.

– Николай?

Я совершенно не хотел становиться участником этого разговора. Однако сестра уже смотрела на меня.

– Немного шипел, – признал я и Иволгин бросил на меня тяжелый взгляд.

– Благодарю, княже, – процедил он.

– Не за что.

Марина снова взялась за повязку, но Иволгин неожиданно перехватил ее запястье. Я сразу напрягся, но почти тут же понял, что вмешиваться не требуется. Леший держал руку сестры настолько осторожно, что это скорее походило на просьбу остановиться, чем на попытку удержать силой.

– Не надо, – повторил он уже тише.

Марина посмотрела сначала на его пальцы, потом подняла глаза. Иволгин тоже смотрел на нее. И снова между ними словно что‑то произошло. Совсем незаметное со стороны, но ощутимое даже мне. Еще мгновение назад они пререкались, а теперь вдруг замолчали оба. Леший не отпускал ее руку, Марина не пыталась высвободиться, и мне отчего‑то стало неловко смотреть на них.

Иволгин опомнился первым. Он резко разжал пальцы. Его лицо заметно потемнело, а на скулах выступили желваки.

– Я сказал, не трогайте.

На этот раз голос прозвучал по‑настоящему грозно. В комнате будто стало теснее.

Я почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Иволгин уже не выглядел молодым раненым парнем, которого Никифор кормил отварами и укутывал пледом. На несколько мгновений в нем отчетливо проступило нечто другое. Он показался опасным и диким. И тут леший тихо зарычал.

Я сам не заметил, как сделал шаг назад. Марина посмотрела на него с таким выражением, что я решил: сейчас кто‑нибудь из них обязательно проиграет. Проиграл Иволгин.

Сестра неожиданно протянула руку и ухватила его за ухо. Леший застыл.

На его лице появилось такое искреннее потрясение, словно за всю долгую историю старшего народа ни одному человеку прежде не приходило в голову подобным образом обращаться с хозяином леса.

– Ай! – возмутился хозяин северских чащ. – Вы чего⁈

– А вы чего рычите?

Марина слегка потянула его за ухо. Иволгин тут же склонил голову в сторону ее руки.

– Княжна!

– Не княжничайте мне тут.

Я прикусил губу. Передо мной происходило нечто настолько невероятное, что вмешиваться было бы преступлением.

Еще вчера этот самый леший поднялся против чужой силы, принял на себя удар паровой твари и спас Морозова. Его подчиненные сегодня встречали нового лесничего по одному его распоряжению. Старый Митрич относился к нему с уважением, а Гаврила советовал мне согласовывать с Иволгиным судьбу каждого цветка, вынесенного из леса.

Сейчас хозяина всего этого леса держала за длинное заостренное ухо моя сестра.

И, что самое удивительное, он позволял ей это делать.

– Вы ранены, – строго продолжила Марина. – Вам помогают. Никто не пытается вас унизить, обидеть или лишить достоинства. Поэтому шипеть, рычать и хватать меня за руки совершенно необязательно. Я понятно объясняю?

Иволгин сидел, слегка наклонив голову.

Лицо его выражало такую смесь возмущения, что мне стало почти жаль его.

– Понятно, – процедил он.

– Что понятно?

Он прикрыл глаза.

– Что рычать не надо.

– Вот и хорошо.

Марина отпустила его ухо.

Иволгин немедленно выпрямился и потер пострадавшее место ладонью.

– Ненормальные люди, – пробормотал он.

Сестра прищурилась.

– Что?

– Говорю, повязки у вас ненормальные. Съезжают постоянно.

– Вот сейчас новую и наложим.

Иволгин понял, что собственноручно вернул разговор туда, откуда пытался уйти. Леший посмотрел на сестру с явным недовольством, однако злости в его взгляде не было. Скорее там мелькало что‑то другое, непонятное мне и, кажется, самому Иволгину. А потом совершенно неожиданно усмехнулся, явив наружу кончики острых клыков.

– Хитрая.

– А вы вредный.

Сестра взглянула на стол, с которого на пол свалилась ткань и покачала головой.

– Я принесу новую повязку. А вы пока посидите здесь и подумайте над своим поведением.

– Над чем⁈ – леший задохнулся от возмущения.

– Над поведением.

– Я не ребенок.

– Тогда вам будет совсем несложно сделать выводы.

Она направилась к двери, но возле меня остановилась.

– Николай, проследи, пожалуйста, чтобы гость никуда не ушел.

– Марина… – начал было я.

– Пожалуйста, – очень весомо произнесла сестра.

Я посмотрел на Иволгина. Тот смотрел на меня.

– Хорошо, – вздохнул я.

– Предатель, – тихо сообщил леший.

Марина резко обернулась.

– Что вы сказали?

Иволгин мгновенно откинулся на спинку дивана и проворчал:

– Я усиленно думаю вслух. И вам лучше не знать всех моих мыслей.

Марина неожиданно слегка покраснела. Иволгин заметил и уголок его рта дрогнул.

И вот тут я окончательно почувствовал себя человеком, который случайно оказался свидетелем разговора, смысл которого от него ускользает.

Сестра вышла. Мы остались вдвоем. Некоторое время в гостиной царила тишина. Потом Иволгин повернул ко мне голову. Ухо у него все еще было красным.

– Только попробуйте засмеяться, княже.

Я изо всех сил сохранил серьезное лицо.

– Даже не думал.

– Врете, – резюмировал гость.

– Немного, – признался я.

Леший тяжело вздохнул и уставился в потолок.

– У себя в лесу я хозяин.

– Я знаю.

– Меня там слушаются.

– Не сомневаюсь.

– Никто никогда не таскал меня за ухо, – почти шепотом признался леший и в его глазах отразился весь шок произошедшего.

Я посмотрел на дверь, за которой исчезла Марина.

– Северск вообще удивительное место.

Иволгин мрачно покосился на меня, но спорить не стал.