Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 158 страниц)

И вот здесь начнётся ответ промышленников. Приказчики явятся с претензиями и угрозами. Могут даже притащить корпоративные дружины, больше похожие на частные армии. Но не обученные воевать с тем, что не поддаётся разуму. Я видел, как моя дружина с трудом справилась с десятком молодых упырей. Морозов упомянул, что мертвяки не были особо сильными. А что будет с чужаками? Они и глазом моргнуть не успеют, как отправятся к праотцам.

Это дойдёт до Императора. Потому что сотни исчезающих в лесу людей – это новость, которую не прикроешь даже самой умелой бюрократией. И тогда меня спросят. Сначала в столице. Потом и публично. Я расскажу… А что я расскажу? Про леших, что сидят за одним столом, курят трубку и спорят о лесных угодьях? Про домового, что готовит мятный отвар и жалуется на безответственность людей?

Кто в это поверит? Правильно. Никто. Меня отправят в дом скудоумия. Или, если повезёт, просто отстранят от должности, умыв руки. А на репутацию семьи ляжет жирная, мерзкая клякса. И если мне на отца с детства было, мягко говоря, всё равно, то вот на сестру… На её будущее… В таком раскладе можно будет поставить крест. Ей больше не будут верить. Не дадут работать. Не пустят учиться. Родственница сумасшедшего – прекрасный штамп, чтобы перечеркнуть все перспективы.

И если я попытаюсь замолчать участие нечисти, всё станет ещё хуже. Потому что тогда меня обвинят в халатности. Шутка ли: люди умирают, а князь молчит. Скрывает. Отворачивается. Не справляется.

И тогда острог на долгие годы. Или бессрочная ссылка.

Я вздохнул. В груди сжалось. Лес вокруг будто это услышал и затаился ещё сильнее. Шорохи стихли. Осталась лишь узкая тропа, хруст под ногами и щемящее чувство, что всё это – ещё только начало.

От самой мысли о каторге я поёжился и, почти неосознанно, пробормотал вслух:

– Тяжела княжеская доля…

Слова прозвучали глуповато, почти комично, но в них была вся суть. Потому что с одной стороны, если уступить промышленникам, то рискую сгинуть в этом лесу вместе с их стройками и охраной – а потом и в тюрьме оказаться, если выживу. А если им отказать – Совет, наверняка, не промолчит. Скорее всего, объединится. Кто-то за спиной нажмёт на нужные рычаги, пустит слухи, начнёт жаловаться в столицу. И всё – результат будет тот же. Только уже без всякой мистики.

Тоже долгая каторга. Но политическая.

Две вороны с громким хлопаньем крыльев вспорхнули с ветки, выдернув меня из вязких, тревожных мыслей. Где-то над головой скрипнула сухая сосновая ветка, будто от тяжести невидимого наблюдателя.

Мысль о том, как бы не угодить в каторгу, продолжала зудеть, но наконец-то, среди мрачного вороха предположений и безвыходности, вспыхнула одна, вполне себе внятная идея. Я даже позволил губам растянуться в довольную улыбку. Пусть план был сырой, пусть опасный – но это уже хоть что-то. А значит, сегодня этим и займусь.

Я остановился, огляделся. И только теперь заметил, что тропа, по которой я шёл, изменилась. Ноги сами свернули, пока я витал в мрачных размышлениях, и теперь я стоял на почти незаметной боковой дорожке. Влажная хвоя пружинила под подошвами, воздух стал прохладнее, тянуло землёй, сырой древесиной и старым, уже остывшим костром. Где-то в стороне ухнул филин, приглушённо, как будто пытался о чем-то меня предупредить.

Но было тихо. И удивительно спокойно.

Между двумя толстыми соснами, в просвете стволов, вдруг мелькнул блик от огня. Я, не раздумывая, шагнул ближе – и вышел на узкую полянку, почти идеально круглую, будто лес сам расчистил её под важную встречу. В центре её, окружённый тенью деревьев, горел костёрок. Огонь был неяркий, но устойчивый, как будто кто-то подбрасывал в него точно выверенные поленья нужной породы.

У костра на поваленном дереве сидел седой, сухощавый дед. На нём была выцветшая серая рубаха, перетянутая в поясе ремешком, и простые холщовые штаны. В руке он держал трубку, из которой лениво струился сизый дым. Взгляд у него был усталый, внимательный. Такой взгляд, будто он видел этот костёр уже сотню раз, и всё же находил в нём что-то новое.

Возле его ноги, чуть сбоку, стояла прислонённая к стволу дубина. Внушительная. С такими, пожалуй, положено бегать за медведями. Или за тем, кто хуже медведя.

Митрич, а это, конечно же, был он, не шелохнулся, пока я стоял на краю поляны, словно примеряясь – подойти или оставить его в покое. Но он вдруг, будто почувствовав мой взгляд, поднял глаза и уставился прямо на меня. Улыбнулся. Устало, чуть иронично, по-доброму. Пригладил усы, кивнул самому себе и лениво махнул рукой, приглашая подойти.

Глава 22
В ночном лесу…

Я понял: маскировка раскрыта. Бесполезно было стоять и притворяться частью пейзажа. Так что я вздохнул и вышел из тени деревьев, приблизился к костру, остановился напротив и склонил голову в приветствии:

– Мир вашему дому, мастер Митрич.

– И тебе долгих лет, юный князь, – отозвался старик и выпустил в сторону леса плотное колечко дыма. – Никак на прогулку перед сном отправились?

Голос у него был мягкий, с хрипотцой, словно у старого рассказчика, привыкшего говорить мало, но по делу.

Я кивнул. Не споря и не оправдываясь.

– И сбился с тропы, – произнёс леший спокойно. Не спрашивая. Скорее, утверждая, как нечто очевидное.

– Сам не заметил, – признал я с лёгким вздохом. – Я без злого умысла. Тут тихо… спокойно. И думается лучше.

Митрич коротко хмыкнул, пыхнул трубкой, выпуская в темнеющее небо кольца сизого дыма. Они медленно поднимались к верхушкам сосен, теряясь в их ветвях.

– Дело хорошее, подумать-то, – сказал он наконец. – Да вы присаживайтесь, в ногах правды нет.

Я сел рядом, на ствол дерева, упавшего, похоже, много лет назад. На удивление, оно оказалось сухим и чуть тёплым, будто само предлагало отдохнуть. Спина сразу расслабилась, плечи отпустило. Я посмотрел на костёр.

Митрич же неспешно наклонился, подбросил несколько веток, и пламя радостно вспыхнуло, приняв подношение. Огонь зашептал, засуетился, стал скользить по тонким сухим ветвям с голодным удовольствием.

Мы помолчали. Спокойно, без напряжения. Ни один из нас не стремился заговорить первым.

Пламя плясало, отражаясь в глазах старого лешего. В его зрачках горели отблески костра, но в какой-то момент в этих бликах промелькнуло что-то большее. Будто на миг ушла людская личина, и проступила истинная природа – старая, лесная, сильная, чужая. И всё же… не враждебная. Пугающе честная.

Но уже через секунду всё снова стало привычным: седой дед, выцветшая рубаха, улыбка с прищуром. Будто бы ничего и не было. Но я видел. И это заставило меня держать спину чуть прямее, а голос внутри головы на миг стих.

– Спасибо за то, что лес проверили и убедились, что упырей не осталось, – сказал я после короткой паузы, чтобы нарушить молчание. Голос получился спокойным, но в нём всё же прозвучала благодарность – без лишней торжественности, по-простому.

Митрич чуть наклонился вперёд, ковырнул в костре палкой, поправляя ветки, чтобы не дымило, а горело ровно. Огонь послушно затрещал, затянулся ярче.

– Я понимаю, что с людьми лучше в ладу жить, – размеренно, будто взвешивая каждое слово, отозвался он после небольшой паузы. – Сегодня я вам помогу, завтра вы мне. Так и выстраиваются добрососедские отношения.

Голос у него был тёплый, почти как у старого деревенского соседа, который всё видел, всё знает, но никого не торопит. Я кивнул, глядя в огонь.

– И за отвар спасибо, – продолжил я.

Митрич улыбнулся уголком рта, будто похвалили не его, а какого-нибудь смекалистого родственника.

– Пейте с удовольствием, – спокойно произнёс он. – Я ещё сбор передам. Есть у меня один – для ночей, когда мысли тревожат. Иной раз лучше сна, потому как даёт покой, а не забытьё.

Я немного помолчал, подбирая слова, бросив в огонь небольшую сухую веточку. Та ярко вспыхнула, будто тоже хотела сказать что-то по теме. Наконец, я выдохнул и продолжил:

– Сегодня ко мне приезжал один представитель товарищества лесоперерабатывающих мануфактур. Хочет поставить несколько мануфактур у болот.

Митрич приподнял бровь, потом усмехнулся, чуть прикрыв глаза, будто услышал старую, до боли знакомую песню.

– Хитры промышленники, – произнёс он. – Там редкая северная берёза растёт. Прочная, легкая. Долго хранится, не коробится, не ведёт. Её давно присмотрели. Одно время мои лесовики там часто дежурили. Браконьеров гоняли, кору считали, следы отмечали. А потом вроде стихло. Я уж думал – успокоились. А они, значит, решили с другого края зайти… И официально всё оформить, с печатями и бумагами, – хмыкнул он и снова затянулся трубкой.

Я кивнул, начиная понимать, в чем дело. Северная береза была изкорослая, но очень ценная. Из неё делали мебель, музыкальные инструменты, и кое-что ещё, что приносило хорошую прибыль.

Митрич тем временем обернулся ко мне, смотря чуть пристальнее. В его взгляде не было упрёка – только живой интерес, настороженность и что-то вроде лёгкого испытания.

– А вы что ответили, князь?

– Пока ничего, – протянул я, сдвигая брови. – Но их представитель очень настойчив.

– Угу, – кивнул леший. – Бывает. Настойчивость – первый шаг к беде, если разум за ней не поспевает.

Он говорил без нажима, как бы между делом. Но я уловил в его голосе осторожное предупреждение. Не злое, скорее отеческое. Как будто намекал: посмотри внимательнее, прежде чем подпишешься под чужими словами.

Митрич насупился. Линия бровей у него стала тяжёлой, словно сама природа выразила через него тревогу.

– Большое количество людей в лесу очень много шума вызывает, – произнёс он после паузы, неспешно, будто подбирая каждое слово. – Лес такого не любит. И ему плевать, кто там подписывал бумаги. Пилить эти ваши люди будут не как местные. Наши понемногу берут, и сами потом сажают. Чтобы не иссякло. Чтобы было, что детям оставить. А от промышленников только мертвые делянки остаются. Мусор. Обломки. Пепел.

Я чуть подался вперёд.

– А если эта берёза… ну, если разработка будет выборочной, только в определённых зонах?

Но Митрич покачал головой. Усталое движение, не злое, а скорей горькое.

– Поймите, князь, – сказал он тише, – даже если я добро дам, в лесу да на болотах не только мы живём. Здесь много старого народа. Древнего. Иной раз и я сам их стороной обхожу. А для некоторых та самая северная берёза – не просто дерево. Священное оно. Живое. Как оберег.

Он помолчал, вглядываясь в костёр. Пламя плясало, точно отражая сказанное.

– На этой почве конфликты начаться могут. А за других лесных жителей мой клан ответа не несёт. Нам бы за растениями да живностью уследить. Мы с вами соседствуем, князь. А с ними – лишь границей делим тропы. И не всегда знаем, где их тропы проходят.

Я кивнул, давая понять, что услышал. И принял к сведению. Потому что в этих местах слова, сказанные у костра, часто значили куда больше, чем целые кипы печатных договоров.

И в этот миг, когда пламя костра только успокоилось, где-то в глубине леса донёсся глухой, сдавленный крик – короткий, рваный, будто полный боли. Я вздрогнул. Митрич молниеносно вскочил на ноги, и его сухая ладонь с неожиданной резкостью ухватила дубину. Она, будто часть его тела, сразу ожила в пальцах.

– Что это? – удивлённо спросил я, приподнимаясь.

– А сейчас и узнаем, князь, – ответил леший, и голос у него стал настороженным. Не испуганным, а скорее сосредоточенным. Он сделал шаг вперёд и провёл ладонью по воздуху, словно чертя что-то невидимое. В ту же секунду в траве перед нами появилась тропа – узкая, будто вытканная из паутины и света, её не было секунду назад. Митрич ступил на неё, и я, не раздумывая, последовал за ним.

Стоило мне ступить, как всё вокруг будто застыло. Лес не шевелился. Ни одна травинка не качалась. Даже звук наших шагов исчез – мы словно вошли в другое пространство, где всё замерло, затаив дыхание. Ни ветра, ни щебета, ни скрипа ветвей. Только ощущение, что лес сам прислушивается.

Мы шли быстро, и путь занял меньше минуты, хотя по внутреннему ощущению это были долгие, вязкие мгновения. Тропа вывела нас в глухую чащу, где трава поднималась до пояса. В её самой сердцевине, вдавленный в землю, корчился от боли человек. Молодой парень, не старше двадцати. Его лицо было багровым, жилы на лбу натянулись, как струны, кожа блестела от пота.

Митрич шагнул вперёд. Дубину из рук он выпускать не стал – держал прочно, с каким-то древним упрямством. Его лицо омрачилось. Брови сдвинулись, взгляд стал тяжёлым. Он медленно обошёл парня по дуге, пристально его рассматривая.

– Это не твой, князь? – хмуро уточнил леший не оборачиваясь.

Я качнул головой, впервые за долгое время почувствовав, как по спине пробежал холодок.

– Помогите, – просипел парень, – не нарочно, я… я не хотел…

Голос его был хриплым, как будто горло сдавил узел из страха. Он судорожно попытался подняться, но снова осел в траву, сжав зубы от боли. На его лице не было уже злости – только испуг и растерянность, свойственные тем, кто внезапно понял, что сделал глупость, и расплатился за неё.

Митрич шагнул ближе, и в его движениях не было ни гнева, ни особой спешки. Он встал рядом, посмотрел сверху вниз на человека. Дубину он всё ещё держал, но не угрожающе – скорее как символ, как напоминание, что в этом лесу власть не у тех, у кого капкан, а у того, кто здесь с рождения.

– Сам поставил. Сам и влез, – спокойно, почти устало произнёс леший. – Не с добрым шёл, вот и получил.

Он присел рядом с ним, и голос его стал ниже, глухим, будто прорастал из самой земли:

– Зря ты этой ночью пришёл в мой лес, – сказал он. – Совсем позабыл, что у него есть хозяин.

Из высокой травы донёсся звонкий лязг. Это сработала охотничья защёлка, разжавшаяся, будто сама поняла, что свое дело выполнила. Парень вздрогнул, оперся о землю и с трудом поднялся на ноги. Хромая, он взглянул на Митрича – взгляд был испуганным, но уже не вызывающим. А потом перевел испуганный взгляд на дубину. Понял, что лучше не искушать судьбу, и, не говоря ни слова, развернулся, тяжело пошёл прочь.

Митрич молча проводил его взглядом, выпрямился и опёрся на дубину.

– Браконьер, – тихо сказал он, будто самому себе. – Зверя хотел взять, а сам в свой капкан попал. Это у них бывает. Лес возвращает по мере.

Он не злорадствовал, а просто констатировал.

Я ничего не ответил. Лишь стоял, слушал, как вдали стихает хруст веток, как уходит прочь тень в человеческом обличье, оставив в лесу запах крови, стыда и страха.

А потом произнёс тихо, почти для себя:

– Надеюсь, он не заблудится и его не сожрёт зверьё.

Митрич покачал головой, и уголки губ его чуть дрогнули.

– Добрый ты, князь.

Я не улыбнулся. Просто выдохнул:

– Просто хочу, чтобы всё было по закону. Утром я направлю в окрестные деревни жандармов, и если он не умрёт от потери крови – то отправится в острог за нарушение. За браконьерство.

Леший усмехнулся. Медленно достал из-за пазухи свой кисет, выудил трубку. Набил её, чиркнул кремнём и сделал несколько неторопливых затяжек. К небу потянулись сизые кольца дыма, будто в лесу что-то вздохнуло тяжело и древне.

– Иногда мне кажется, – проговорил он, не глядя на меня, – что ваши людские законы куда страшнее, чем покон. Держать человека в сыром каменном мешке несколько лет, в надежде, что он выживет и перевоспитается… Такое не придумал даже мой народ.

Я пожал плечами:

– Порой это работает. А иногда… просто напоминание о сыром каменном мешке действует на человека очень убедительно.

Мы снова замолчали. На какое-то мгновение мне показалось, что весь мир сузился до огонька в трубке, до дыхания леса и до взгляда старого хранителя.

Леший покачал головой, будто размышляя о чём-то своём. Затем неспешно полез в карман, нащупал там что-то и вытащил небольшой серый клубок. Он выглядел обыкновенно – словно моток пряжи, выцветший от времени и солнца. Только когда он положил его мне в ладонь, я понял: вещь эта не простая.

Клубок оказался тёплым. Живым. Пульсирующим, словно в нём билось крохотное сердце. Тепло не обжигало. Скорее успокаивало, как ладонь, приложенная ко лбу в лихорадке. Я машинально сжал его пальцами.

– Вот, – сказал Митрич спокойно. – Ягиня просила передать. Если вздумаешь поговорить – брось его на землю, он выведет к её дому. Сам не дойдёшь. И даже я не смогу вывести. Ее тропа особенная, не каждому открыта.

– Спасибо, – кивнул я.

Покрутил клубок в ладони, всматриваясь в тусклый ворс.

Если Митрич, хозяин леса, передаёт что-то «от неё», и делает это так – почти с почтением – значит, та самая Ягиня не просто странная старуха с посохом. Не безумная отшельница, а нечто куда большее. И, возможно, опаснее, чем я думал.

– А эта Ягиня… – начал я, осторожно подбирая слова.

Митрич выпустил колечко дыма, проводил его взглядом и хитро посмотрел на меня из-под кустистых бровей.

– Ягиня понимает куда больше, чем кто-то из нас, старого народа, – сказал он с лёгкой улыбкой. – Она давно на свете живёт. Многое видела, многое знает. Потому и может мудрый совет дать. А может – и показать то, что другим недоступно.

– Вот оно что, – протянул я.

Теперь я начинал понимать, к чему ведёт Митрич. И что встреча с ведьмой может оказаться не капризом случая, а частью какой-то цепочки.

Леший взглянул вверх, туда, где в просветах между ветвями темнело вечернее небо. В высоких кронах деревьев что-то зашуршало, будто согласившись с его словами.

– Поздно уже, – произнёс Митрич спокойно, но с мягким нажимом. – Пора вам в поместье возвращаться. А то неровён час, воевода и дружина начнут волноваться. А как начнут – так и шум пойдёт по всему лесу. Ещё кого-нибудь разбудят ненароком.

– А… – открыл было я рот, чтобы уточнить насчёт охраны.

– А тот, что вас сопровождал, уже домой отправлен, – перебил леший, и в голосе его проскользнуло что-то вроде лёгкой насмешки. – Он на поляне вас потерял, переполошился. Начал шум поднимать, на деревья кричать. Ну лесовики ему и объяснили, где вы и что с вами всё в порядке. Успокоили, проводили к опушке. Ушёл, сердешный, чуть не плача. Наверно беспокоиться, что Морозов его заругает. Он у вас справедливый, но порой суровый.

Я опустил взгляд на часы, и у меня невольно приподнялась бровь. Всего-то хотелось немного пройтись, подышать вечерним воздухом, а по факту «немного» обернулось почти четырьмя часами. Неудивительно, что ноги гудели, а голова наливалась ватой усталостью.

– Да, пора домой, – пробормотал я. – Спасибо за компанию, мастер Митрич.

– Не за что, – усмехнулся тот, вставая следом. – Лес – он сам выбирает, с кем и как поговорить. А если ты услышал – значит, не зря пришёл.

Мы двинулись обратно. Митрич шёл медленно, неторопливо, будто не спешил прощаться с лесом. Я следовал за ним, стараясь не шуметь, не спотыкаться, не задеть чужое. Пару раз леший сворачивал с тропы на узкие, едва различимые стежки, скрытые в густой траве. Они вились, как нити, и, будь я один, то наверняка заблудился. Но с Митричем всё было иначе. Казалось, что лес сам расступается перед ним.

Даже таким размеренным шагом, мы добрались до ограды поместья минуты за три. В какой-то момент, между деревьями мелькнули знакомые кованые линии ворот, за которыми ждал дом. Я обернулся, чтобы сказать что-то ещё, но Митрич уже остановился.

– Здесь я с вами прощаюсь, князь, – произнёс он спокойно.

– До встречи, мастер Митрич, – ответил я так же просто.

Он кивнул. Легко, будто прощался не впервые. Затем развернулся – и исчез между елей, без звука, без шелеста, словно растворился в вечерней тени.

Я остался один у самого края поместья. В кармане лежал теплый клубок. Я коснулся его сквозь ткань и поднял взгляд.

Дом стоял, как и всегда, тихий и живой. Его окна сияли мягким жёлтым светом, обещая тепло и покой. Из трубы поднимался ровный столбик дыма. Внутри кто-то, возможно, уже готовил мне ужин.

Я улыбнулся себе под нос и шагнул к воротам.

Глава 23
Внеплановое заседание

Стоило мне войти во двор, как от ближайшего манекена для тренировок отделилась тень, в которой я почти сразу же узнал Ладу. Девушка была чуть ниже остальных дружинников и немного уже в плечах. Пружинистым шагом, она уверенно двигалась в мою сторону.

– Всё в порядке. Я вернулся, – сообщил я.

Она не ответила. И не замедлилась. Шла прямо на меня, с той самой сосредоточенностью, с какой атакуют. За доли секунды я понял, что останавливаться она не собирается.

Она оказалась рядом через мгновение. Рука схватила меня за плечо. Хватка вышла крепкой. И я практически на автомате активировал силовой щит, и активировал плетение толчка, который отбросил девушку на пару шагов. Девушка попятилась, подошвы ботинок заскользили по дорожке. Она присела, коснулась ладонью земли, подняла голову, пристально вглянула на меня. И заговорила.

И тогда Лада заговорила. Точнее – они заговорили. Её голос раздвоился, наложился на другой – низкий, глухой. Слова были чужие, не на имперском, но понимались без перевода. Что-то про «проверку», про «чужое», про «не того, кто вышел, а того, кто вернулся».

Мне показалось, что дух внутри неё смотрит на меня отдельно с подозрением и с холодным, звериным вниманием. И ему я не нравлюсь.

– Что ты творишь? – спросил я, стараясь сохранить спокойствие, хотя дыхание уже сбилось. Я не делал попыток атаковать, что-то внутри подсказывало: Лада без особых усилий может мне сломать шею, если решит, что это необходимо.

Она молчала с полсекунды. Затем хмуро произнесла:

– Проверяю.

Сказала так, как будто это самое естественное объяснение. Девушка шагнула ко мне:

– В лес на ночь глядя мог уйти человек, – продолжила она почти шепотом, не отводя взгляда, – а вернуться мог кто-то совсем другой. Кто-то, кто принял его личину.

– То есть… ты считаешь, что это не я? – уточнил я сипло, чувствуя, как сердце начинает биться чуть быстрее.

Лада не ответила сразу.

– Кто «я»? – прошелестело в ответ.

Голос не принадлежал ей. Или, точнее, принадлежал не только ей. Глубже, тише, как будто эхом из её груди, говорил другой. Дух, который жил в ней на правах подселенца.

В другой ситуации я бы, наверное, уже начал возмущаться. Но я видел её глаза. В этом взгляде не было гнева, не было даже раздражения. Только острое, сосредоточенное внимание. И что-то… хищное. Нечеловеческое.

Я замолчал. Потому что внезапно понял – спорить не стоит. Да, она пропустила атаку, но я помнил, как лихо дружинники перебили упырей. С таким противником у меня может не быть шансов.

И потому я негромко ответил, стараясь говорить спокойно, ровно, как будто это обычный разговор.

– Я есть князь. Тот, кому ты приносила клятву верности, – я попытался улыбнуться, – и я, между прочим, не помню, чтобы в клятву входил пункт, в котором тебе разрешено пытаться нападать на меня.

На мгновение повисла тишина. Только ветер прошёлся по двору, шевельнув кисти травы вокруг. А потом два голоса, в унисон, но с разной интонацией – один живой, женский, хрипловатый, другой приглушённый, как из-под земли:

– Князь…

Лада подошла ко мне. Из ворота ее рубахи выскользнул тёмный, круглый кулон на тёртом кожаном ремешке. Он слегка покачнулся, описав короткую дугу и потянулся ко мне.

В тот же миг Лада отпрянула, словно её ударили. Глаза её расширились от чего-то вроде узнавания.

– Простите, Николай Арсеньевич, – произнесла она уже обычным человеческим голосом. Тихо, сдержанно, как будто прежние слова, сказанные духом, теперь казались ей чересчур грубыми. – Мне надо было убедиться.

Я медленно выдохнул, и ответил с кривой усмешкой:

– Стоит придумать пароль. Это куда проще, чем пытаться нападать. Неровен час ты не рассчитаешь силы и княжество осиротеет.

Лада отвела взгляд, брови её сошлись у переносицы. Она сжала губы, будто не знала, стоит ли продолжать. Но всё же нашлась с ответом:

– Никто в своём уме не ходит в наш лес, когда темно, – сухо пояснила она, стараясь сохранить уверенность, хотя за этим слышалось раздражение. Не злость, нет. Скорее – напряжённое недовольство тем, что я не соблюдаю негласные правила.

– Морозов послал тебя проследить за мной? – спросил я, не повышая голоса. Вопрос прозвучал спокойно, даже буднично, но я уже знал ответ.

Она замерла на секунду. Не вздрогнула, не отвела взгляда, но в лице что-то изменилось. Как будто между прочим обнажилась нерешительность. Секунда и выражение снова стало спокойным. Но пауза выдала её.

– Я не… – начала было она, но осеклась.

Говорить правду означало предать воеводу. Солгать – значит проявить неуважение к князю. Она оказалась в щекотливой ситуации, и я видел, как она борется с собой, не зная, что выбрать.

– Мне сказал об этом Митрич. О том, что Владимир тебя отправил следом, – пояснил я и повернулся в сторону дома. За одним из окон, на втором этаже, едва заметно качнулась тень. Будто кто-то следил за нами, но не решался показаться.

– Простите, – тихо буркнула Лада, ставшая теперь чуть поодаль. – Я вас потеряла из виду на одну секунду. А потом…

Я обернулся к ней и покачал головой:

– Твоей вины в этом нет. Думаю, что лешие умеют путать тропы. Как и делать новые.

– Так и есть, – кивнула она. Быстро воровато огляделась, точно проверяя, не слышит ли кто наш разговор. Затем, понизив голос, почти шепотом добавила: – Не говорите никому, что я вас упустила. Воевода заругает. Опять велит мне на кухне работать. А я страсть как не люблю лук чистить и кастрюли мыть.

Я усмехнулся и сделал шаг ближе:

– И ты не рассказывай, что пыталась меня поколотить. А то меня засмеют, что мол с девочкой справился. И то потому, что ты поддалась.

Я протянул ей руку, с намёком: мол, договор есть договор. Она пожала мою ладонь. Крепко и по-дружески. И с заметным облегчением произнесла:

– Никто не стал бы смеяться. Я в дружине сильнее многих.

Сказано это было без тени хвастовства. Как если бы она прояснила факт. Я кивнул, потому как Ладе верилось.

– Спокойной ночи, мастер Медведев, – сказала она уже почти привычным тоном и направилась прочь по дорожке.

Я не стал отвечать – просто двинулся в сторону дома. Там, за светлым окном, кто-то снова качнул штору.

В гостиной было пусто. Даже Никифор отправился куда-то по своим домовым делам. На столике у камина лежала папка с бумагами. Видимо, Морозов оставил их здесь для меня. А сам решил не встречать меня после прогулки. Я опять ощутил себя совсем уж взрослым и оттого еще более важным.

Забрав документы, я спокойно поднялся на второй этаж и вошел в свою комнату.

Помещение встретило меня тишиной. И подносом с ужином, который уже не удивлял. Мне стало интересно, принято ли тут трапезничать в компании. Быть может, в доме даже есть столовая, которую было бы неплохо освоить.

Я снял пиджак, повесил его на спинку стула. Затем заглянул в ванную, где умылся холодной водой. Потом вернулся в свои покои, быстро перекусил наваристым рыбным супом и пирогом с творогом и зеленым луком. Чай я выпил до последней капли и перевернул чашку, поставив ее на блюдце. Поднос вынес в коридор и, вернувшись в спальню, сел на край кровати. И только в этот момент понял, как устал за сегодняшний день. Лёг на матрац, откинулся и долго смотрел в потолок, на котором медленно покачивались тени от фонаря снаружи. Я думал о завтрашнем дне.

Из размышлений меня вырвала трель телефона. Я взглянул на экран и тепло улыбнулся. Звонила Марина. Потому я нажал кнопку вызова и:

– У аппарата.

– Добрый вечер, братец, – послышался в динамике голос сестры. – Я хотела позвонить тебе раньше, но день не задался с самого утра.

На это я лишь усмехнулся, вспомнив, что летом Марина редко просыпалась раньше полудня.

– Семейные проблемы? – уточнил я.

В динамике на несколько секунд повисло молчание. А затем сестра произнесла:

– Папенька после твоего отъезда ужасно раздражительный. Даже слуги это заметили. А я под домашним арестом после вчерашнего. В общем, у нас тут весело.

– Вот оно что, – протянул я. – А арест за что?

– Да ни за что! Помнишь, я тебе говорила, что Вяземская хочет устроить прием?

– Что-то помню, – растерянно протянул я.

– Ну вот. Отец ни в какую не хотел отпускать меня на это мероприятие. Но и пропустить его я не могла. Там же собрался весь свет столичного общества.

– И ты решила сбежать из дома? – догадался я.

– Да это дело обычное, – отмахнулась сестра. – Слушай, не перебивай. Дальше было самое интересное. В общем, этот прием, как водится, не обошелся без… нюансов. И чтобы репортеры не понаписали бреда в утренних новостях, для приема был арендован особняк. И все было хорошо, пока брат Вяземской и Добролюбов не напились. И не надумали устроить дуэль. Но так как спор нужно было решить прямо в этот вечер, они решили упростить процедуру и нарушить дуэльный кодекс.

Я нахмурился. Дуэли в Империи были разрешены, потому что это был порядок решения споров и защиты чести между высокорожденными. Но чтобы дуэль была законной, обе стороны должны были сообщить о предстоящей схватке в жандармерию, указать время и место, где будет происходить поединок, а также секундантов и лекарей, которые будут следить за соблюдением правил. Жандармерия должна была отправить наблюдателя, которая в случае смерти одного из участников составила бы протокол, что все проводилось по правилам.

– В общем, эти двое вышли на лужайку и сошлись в бою на рапирах. А через минуту, пришлось вызывать лекарей. Те же, глупые, сообщили о произошедшей шалости жандармам, а уж они в свою очередь передали информации репортерам.

– Вот оно что, – протянул я.

– Но это еще не все, – продолжила Марина. – Часть тех, кто был на приеме, решил оказать сопротивление жандармам, когда те прибыли на задержание. И по итогу, все, кто был на этом приеме, отправились в отделение жандармерии. Где мы просидели до утра. А уже утром, во всех газетах вышел острый репортаж про «потерянное поколение», где в красках расписывалось все, что произошло.

– Прискорбно, – вздохнул я.

– Младший мастер Вяземский в лекарне, его отец уже прибыл в столицу, – продолжила сестрица. – Старший Добролюбов подал в отставку, мотивируя это тем, что не смог достойно воспитать своего сына. Остальные отделались строгими предупреждениями. Но чувствую, ближайшие пару месяцев приемы будут под запретом.

Я удивленно поднял бровь. Детишки высокорожденных любили иногда создать приключения забавы ради. Например, ночные гонки на улицах столицы, или приемы, в результате которых гуляли по столице в компании цыган, и напаивая шампанским ручных медведей. А еще были разные хмельные пари… Но я ни разу не слышал, чтобы по итогам таких приключений, кто-то из их родителей подавал в отставку.

– А что наш отец?

– Он даже не забрал меня утром из жандармерии, – ответила Марина. – За мной приехал Гаврила. А отец пропадал где-то весь день и вернулся только под вечер. Уставший и очень злой. После чего объявил, что я под домашним арестом.