Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 158 страниц)

Глава 14
Хижина в лесу

Я кивнул и поежился от внезапного порыва прохладного ветра. Небо было чистым, но в самом воздухе оставалась лёгкая весенняя сырость, как будто погода ещё колебалась, не решаясь окончательно сдаться теплу.

Я обвёл взглядом двор. За невысоким деревянным забором простиралось большое ровное поле. Между тёмными бороздами уже показались первые ростки. Молодая зелень перекатывалась волнами от порывов ветра. И в этой дрожи, в мягком покачивании было что-то живое, будто земля дышала.

У самого забора сидели мужчина и мальчишка. Оба в простых рубахах, выцветших от солнца и вымазанных пылью. На головах были широкополые соломенные шляпы, тени от которых скрывали лица. Они сидели молча, будто отдыхали после долгой работы, вслушивались в то, как шумят растущие на поле побеги. Один жевал травинку, другой вертел в пальцах тонкий стебелёк. И казались они не просто крестьянами, а частью этого места.

Я смотрел на них и почувствовал, как от двоих тянется сила. Не обычная, а такая, какую я чувствовал от тех упырей, которые ночью атаковали поместье. Словно это были… не люди.

Заметив, что я смотрю на них, двое у забора обернулись. Старший прищурился, разглядывая меня с лёгким интересом, как человек, который не торопится делать выводы. Мальчишка тоже поднял голову, чуть наклонил её набок, будто хотел лучше меня рассмотреть. А потом старший неспешно прикоснулся пальцами к полям своей соломенной шляпы в приветственном жесте.

Морозов сдержанно склонил голову в ответ. Я почувствовал, как он незаметно шагнул вперёд, будто став между мной и этими двоими. И, немного подумав, я повторил его жест. Тоже склонил голову.

– Здрав будь, воевода, – тихо, но тепло начал Владимир.

– И тебе многих лет, – негромко ответил старший. Голос у него был хрипловатый, будто он долго молчал.

– Давно не виделись, Степан, – заметил Морозов

– У нас прописки нет, вот и стараемся на глаза не появляться, – хмыкнул молодой. В его голосе слышалась беззлобная насмешка. Он окинул меня цепким, чуть прищуренным взглядом, и я про себя отметил, что, глаза у него были ледяные, с прозрачно-голубым отливом. Цвета весеннего ручья, в котором еще плавают льдинки.

– Или нам и здесь не рады? – продолжил старший, и на этот раз его взгляд был обращён уже ко мне. Вопрос прозвучал вроде бы элементарно, но в нём чувствовалось что-то… весомое. Как будто он не просто интересовался, а испытывал.

Я чуть выпрямился, стараясь не выдать ни смущения, ни растерянности, и ответил спокойно, вспоминая строчку из дядькиного дневника:

– Мы всем рады, кто живёт по совести и соседей не тиранит.

Уголки губ Морозова приподнялись в подобии улыбки. Похоже, он узнал цитату и остался доволен. А Степан, заметив его реакцию, хмыкнул точно так же, будто зеркалил жест. Потом шагнул чуть ближе, встал, опираясь на посох, и глухо произнес:

– Жаль, старик не застал приезд наследника. Сдаётся, тот бы одобрил мальца.

– Жаль, что он помер, – подал голос молодой, и лицо его посуровело, на нём отразилась настоящая грусть, такая, какую редко увидишь у людей из города.

– Мне тоже жаль, – тихо отозвался Владимир. – Наш мир потерял хорошего человека.

– Для нас он был больше, чем просто человеком, – негромко, поправил воеводу Степан.

На мгновение всё будто изменилось. Пространство подёрнулось тонкой, зыбкой рябью, словно воздух дрогнул, как вода от неосторожного движения. И сквозь привычные очертания мужчины и подростка в пыльной одежде, проступило нечто иное.

Они стояли так же, как и прежде, но теперь я видел сухопарые силуэты, вытянутые, почти угловатые черты лиц, тусклые, но внимательные глаза. Волосы, цвета старой соломы, казались жёсткими, спутанными, будто никогда и не знали гребня. Рубахи были мешковатыми, потёртыми в нескольких местах, но аккуратно залатанными. Рукава были закатаны до локтей, обнажая серую, словно землистую кожу, будто высохшую на солнце и присыпанную дорожной пылью. Штаны были подвязаны простыми верёвками, а на ногах были лапти, как в сказках, или в старых иллюстрациях из книг о забытых временах.

Но несмотря на это, в них не чувствовалось угрозы. Только ощущение необъяснимой, нечеловеческой силы,

Я моргнул, и всё исчезло. Остались мужчина и мальчик, в пыльной одежде и простых соломенных шляпах.

– Приходите чаще, – сказал Морозов. Голос его прозвучал без напускной сердечности, но в этих словах была теплая, ровная искренность.

Степан усмехнулся, будто отыгрывая старую шутку, которую понимали только они двое. И в этот миг в его глазах на секунду вспыхнули лукавые жёлтые огоньки. Как у человека, который знает больше, чем говорит.

– Благодарю за приглашение. От вас оно особенно ценное, мастер-воевода – ответил мужчина и кивнул. Мальчишка в точности повторил его жест.

Они развернулись одновременно, без спешки, направились по полю. Не прощаясь, будто интерес к разговору угас так же просто, как и возник.

А ветер, который минуту назад почти стих, вдруг усилился. Сухая пыль закружилась в воздухе, поднявшись тонким столбом и скрыв фигуры.

– Готово, мастер, – раздался у меня за спиной детский голос.

Я обернулся и на секунду растерялся. Передо мной стоял мальчишка, который сжимал в ладони поводья. А рядом с ним переминалась с ноги на ногу вороная лошадь, с густой гривой и умными глазами.

– Настоящая рабочая лошадка, – произнес Морозов. – Такая, что и по болоту не спасует, и в сугроб не провалится.

– Вот, – произнёс мальчишка и протянул мне поводья, будто вручал нечто особенное.

Я машинально взял, бросил взгляд на воеводу, и тот, не спеша, кивнул:

– Путь по лесу неблизкий. Этот транспорт надёжнее. Да и местные к нему привычнее.

Я усмехнулся. Надёжность и привычка, видимо, были главными ориентирами в здешней жизни. Осторожно погладил лошадь по морде. Та дернула ухом, будто одобряя знакомство. И в целом казалась более приветливой, чем некоторые люди, которых я здесь успел встретить.

– Хотите, помогу? – с живостью предложил пацан и, не дожидаясь моего одобрения, уже держал стремя.

– Спасибо, я бы не отказался, – кивнул я, внутренне надеясь, что зрителей в этом театре будет как можно меньше.

С его помощью я как-то втащил себя в седло. Лошадь фыркнула и сделала резкое движение вперёд. Меня качнуло так, что я всерьёз задумался, не вылететь ли с достоинством, пока не поздно. Уцепился за поводья, словно за спасательный круг.

Морозов сдержанно усмехнулся:

– Мне тоже было тяжело с непривычки.

– Вы, если хотите, приезжайте к нам, князь, – добавил хозяин дома, опершись на вилы и глядя снизу вверх. – Мы вас враз научим. Хоть с нуля, хоть с середины.

– Подумаю, – отозвался я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, а не так, как я сейчас сидел. – Но за приглашение благодарю.

– Седло простое, барин, – продолжил хозяин с добродушием знатока. – А подкладка мягкая, не выскользнете. Но помните: лошадь зверь умный. Чует, кто сидит у неё на спине. Ежели приглянетесь, то понесёт аккуратно. Не понравитесь – в канаву свалит. С душой, но решительно.

Я кивнул, чуть поджав губы. Умный зверь, значит. Что же, вот теперь я точно чувствовал ответственность.

Воевода, уже сидевший в седле, направил коня к воротам. Я последовал за ним, чувствуя себя несколько менее живописно: держался, будто меня приковали к лошади цепями.

Уже у ворот обернулся. Поле за домом было пустым. Чистым, как вымытая доска. Ни следа от двух человек, которые всего несколько минут назад ушли прочь. Только молодая трава чуть покачивалась на ветру.

– Не держись за поводья, как за последнюю надежду, – сказал Морозов, как только мы выехали за ворота. Голос у него был будничный, почти добродушный. – Лошадь сама идёт. Ваша задача просто мягко направить ее туда, куда вам надо. Не боритесь с ней, она не против.

– Прямо как с людьми, – пробормотал я и попробовал применить совет на практике. Удивительно, но лошадь и впрямь отозвалась легко. Будто ждала, когда я перестану держать её за глотку.

– Прямо как с людьми, – повторил Морозов уже с явной усмешкой. – Сразу видно, что вы не из тех, кто вырос в седле.

Я не обиделся. Скорее даже согласился про себя. Моё «в седле» ограничивалось парой прогулок по вылизанным дорожкам в пригороде, под присмотром тренера, который больше беспокоился о правильной посадке, чем о душевной связи с животным.

Воевода тем временем свернул на узкую, едва заметную тропу, скрытую между молодыми соснами.

Я тронул лошадь и последовал за ним.

– Аристократов учили, как держаться в седле, – сказал я, чтобы завести разговор. – Но у меня, видимо, с рождения какое-то странное недопонимание с лошадьми. Сразу не заладилось это дело. Возможно, они чуют во мне что-то подозрительное. Или просто сочувствуют.

Морозов усмехнулся едва заметно, не отвлекаясь от дороги.

– Всему этому можно научиться, – отозвался он с тем самым философским спокойствием, которым обычно утешают неудачников на первом уроке фехтования.

Я решил не углубляться в тему и сменил направление разговора:

– А кто эти… люди? – спросил я, нарочито неопределённо, но с интонацией, которая должна была подсказать, о ком именно идет речь.

– Обычные хуторяне, – ответил Морозов. – Большая семья. У них порядочный надел земли. Здесь вообще с землёй раздолье. Княжество её практически даром раздаёт тем, кто хочет работать. Только вот желающих немного.

Он говорил сдержанно, почти равнодушно, но я уловил в голосе нотку чего-то тоскливого. Будто за каждой фразой стояли десятки пустых дворов и заросших огородов, в которые так никто и не вернулся.

– Я не про них, – уточнил я. – А про того мужчину с мальчиком, которые у забора сидели. Они не просто так там оказались.

Морозов чуть замедлил шаг, будто отмерил в голове нужное расстояние для ответа.

– А, эти, – сказал он, почти буднично. – Это полевики.

Я удивлённо поднял бровь, но промолчал, ожидая продолжения.

– Они обычно стараются на глаза людям не попадаться, – добавил воевода. – Выходят в основном ночью, когда меньше риска, что кто-то их увидит или, хуже того, начнёт задавать вопросы. Но вас почуяли. Вот и пришли. Выразить почтение новому князю, так сказать.

– Почтение? – переспросил я, пытаясь понять, смеётся он надо мной или нет.

– Ну, как умеют, – пожал плечами Морозов. – Для них важен сам факт, что вы сюда приехали. Может быть местные существа и дикие на вид, но иерархию уважают. Вот и сидели. Молча. Как положено. Пока мы первыми не заговорили.

– Полевики? – переспросил я, немного растерянно. Слово звучало знакомо, но уверенно сказать, кто это такие, я не мог.

– Старшие духи земли, – спокойно, как будто речь шла о почтальонах или старостах деревень, пояснил Морозов. – Они часто помогают земледельцам. Если, конечно, те сами к земле с уважением относятся. Работают добросовестно, дары оставляют. Таких полевики поддерживают. Когда работники ленивые, землю портят, берут без меры, не отдавая – тогда могут и позлобствовать. То урожай начнется, то скот начнёт болеть. А если и после таких намёков человек не одумается…

Воевода пожал плечами и продолжил:

– Ну, бывает, и до смерти доходит. Без особой жестокости, просто по-своему.

Я молчал, переваривая услышанное, а в голове всё ещё вертелась та сцена у забора: тихо сидящие на границе между двором и полем два силуэта, которые будто просто ждали, чтобы я их заметил.

– А эти… полевики. Откуда они берутся? – спросил я, пытаясь связать в голове их с чем-то живым, понятным.

– По-разному, – ответил Морозов. – Эти двое, которых вы видели… когда-то были людьми. Старшего Лукой звали, а младшего – Сенькой. Жили здесь, дом поставили, хозяйство развели. Умерли, как все. Только вот не ушли на Ту сторону. Остались помогать своей семье.

Я слушал, и в этих словах было что-то до боли простое. И в то же время – невозможное. Как если бы невидимый дед после смерти продолжал колоть в сарае дрова.

– А бывает, – продолжил Морозов, – что полевики приходят из чужих земель. Вот те к людям относятся с настороженностью, а то и с враждой. Считают, что человек только берёт, ничего не отдавая. И не любят, когда их не замечают. Или, наоборот, слишком часто обращают на них внимание.

– Вот оно что, – пробормотал я, глядя в сторону, туда, где между деревьями проглядывало поле.

И теперь мне казалось будто кто-то всё ещё сидит у забора. Просто чуть дальше. И ждёт, что я тоже что-то пойму.

Едва заметная тропа петляла между деревьями, то исчезая в густой траве, то снова показываясь. Лошади шли ровно. Видно было, что для них эта дорога знакомой. Я же изо всех сил старался не выдать, что в седле чувствую себя так же уверенно, как кот на плаву.

– Так куда мы, собственно, едем? – спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал непринуждённо. – Какое дело может быть в лесу? Или это что-то вроде обряда посвящения, чтобы напугать городского?

– Сложно объяснить, когда вы здесь не росли и о местных правилах имеете весьма отдалённое представление, – терпеливо начал Владимир. – Но князь Северска должен разбирать споры не только между людьми. Между нечисти тоже бывают конфликты. И вот сегодня как раз такой случай.

Я посмотрел на него с лёгкой опаской. Судя по спокойствию его интонации, мы ехали не в игры играть и чай пить. Но я чувствовал: подвох будет. И он не заставил себя ждать.

– В этих лесах живут два леших, – продолжил воевода. – Один старый, местный. Второй – молодой, недавно к нам прибился. И между ними возник территориальный спор. Не поделили лес, если по-простому.

Он говорил спокойно, будто речь шла о споре за гараж между соседями. Только вот лешие, насколько я понял из записок старого князя, вежливостью особенно не славились.

– Такие дела, – добавил Морозов, – по обычаю должен решать князь. Вы, соответственно.

Я молчал. Секунды три. Может, четыре. А потом почувствовал, как у меня на затылке медленно приподнимаются волосы.

– Понятно, – выдавил я. – Семейные разборки у еловых бородачей.

Морозов усмехнулся, но ничего не сказал. Видимо, посчитал, что чувство юмора – это хорошая защита, даже если держится на честном слове.

Я глубоко вдохнул. Трава за тропой шевелилась, как будто лес уже знал, кто к нему идёт. И, честно говоря, мне это совсем не нравилось.

– И что я, простите, могу решить, когда в княжестве всего второй день? – вздохнул я. – Я тут ещё даже обжиться не успел и правил местных понять, а уже должен арбитраж вести между древними лесными сущностями?

Уголки губ воеводы чуть дёрнулись:

– Вам не нужно решать сегодня, – спокойно ответил он. – Просто выслушаете доводы сторон, проявите участие, кивнёте и скажете, что вам требуется подумать. Всё.

– Всё, – вздохнул я. – Ну конечно, всего-то и дел, что выслушать леших.

– Всё равно начинать когда-то нужно, – не слишком сочувственно, но по-доброму сказал Морозов. – Лучше уж с чего-то более… мягкого. Это не дело с жертвами, не исчезновение деревни, не порча на весь округ. Просто спор. Почти как у людей.

– Я бы лучше начал с инвентаризации кладовки, – буркнул я.

– Будьте спокойны, князь, – усмехнулся воевода. – Я рядом. Подскажу, если надо. А вы уж послушаете, подумаете и потом решите. Тем более, сегодня вашего ответа никто не ждёт. Они просто хотят быть услышанными.

Я чуть кивнул, глядя на тропинку. Лес становился гуще, ветви всё чаще касались плеча. Воздух пах свежей хвоей и влажной корой, и в этом всём было что-то… живое.

– Почему бы вам не разрешить спор? – осторожно уточнил я, хотя сам уже понимал, что эта слабая попытка сопротивления ни к чему не приведёт. Но попробовать всё же стоило.

– Потому что такие вопросы решает князь, – спокойно ответил Морозов. – Таков покон.

Сказано было без нажима, но с той твердостью, которую не проймёшь ни логикой, ни городскими уловками. Я вздохнул и, не сдаваясь окончательно, предложил:

– Я мог бы… ну, чисто теоретически… подписать доверенность. Делегировать. А сам бы посмотрел со стороны, как здесь у вас такие дела решаются. Так сказать, с безопасной дистанции.

Воевода усмехнулся и покачал головой:

– Такие бумажки здесь силы не имеют, князь, – сказал он. – Здесь всё по-другому. Только право крови. Местные это чувствуют. Бумаги они не признают.

Я нахмурился, лёгкой досады. Чувствовал себя школьником, которого вытащили на сцену в день, когда он пришёл без сменки и выученной роли. А за кулисами стоит учитель с доброй улыбкой и говорит: «Ты просто будь собой, Коленька. Главное – почувствуй образ».

Вот только образ, похоже, должен быть княжеским. А я всё ещё разбирался в тонкостях этой роли. И никак не годился для премьеры.

– Доверьтесь чутью, – догадавшись о моих сомнениях, посоветовал Морозов. – Ваша суть сама проявится, когда надо.

Мы выехали на поляну, окружённую со всех сторон высокими, плотными деревьями. Тень от них ложилась на траву ровным кольцом, как будто кто-то нарочно очертил границу. В центре стояла кривобокая избушка с проваленной крышей и покосившимся крыльцом.

Вокруг не было ни души. Но стоило нам оказаться на этой полянке, как я ощутил, что мы здесь не одни. Я словно бы ощутил на себе множество чужих взглядов, которые пристально за нами наблюдали. И так показалось не только мне. Лошадь тревожно фыркнула, мотнула головой.

Владимир глубоко вздохнул, будто собирался с мыслями и полез во внутренний карман. Вынул фляжку, открутил крышку и сделал несколько больших глотков. Потом, не говоря ни слова, протянул её мне:

– Держите, князь.

– Что это? – спросил я, принимая фляжку. Осторожно понюхал. Жидкость пахла чем-то терпким, настоянным.

– Лекарство, – ответил он с лёгкой, почти невинной лукавинкой.

Я сделал один небольшой глоток, затем второй. И сразу поморщился. Вкус был… непривычный. Как будто кто-то настоял полынь добавил туда сосновой коры. Горечь обожгла язык, и через пару секунд по венам прошла волна приятного жара. А в голове мигом прояснилось.

Тем временем Морозов уже спешился, привычно привязал коня к коновязи, вбитой между корнями сосны, и направился к дому. Спина у него была прямая, шаг – уверенный. Видно было, что он здесь не в первый раз.

Я задержался на пару мгновений, осмотрелся. Неожиданно, на глаза мне попался крупный желудь, который спрятался в траве. Он казался странным, учитывая, что не мог еще вызреть, но и не был прошлогодним. Повинуясь какому-то необъяснимому порыву, я взял его и сунул в карман.

Морозов не торопил и не подгонял. Я поднялся за ним по старым, серым ступеням, и как только оказался на крыльце, покосившаяся дверь скрипнула и распахнулась сама собой. Словно нас ждали. Мы с Морозовым переглянулись и шагнули внутрь.

Глава 15
Спор

В доме пахло лесными травами, печной гарью и чем-то ещё… Как будто мокрой землей после грозы. Единственная большая комната избушки была обставлена просто. Побеленная русская печь в центре – длинный, словно наспех сколоченный стол, и несколько колченогих стульев.

По обе стороны стола сидели два человека. А за их спинами стояли по несколько фигур. Они будто замерли в ожидании, каждый повернувшись чуть в сторону, избегая встречаться взглядами друг с другом.

Мы вошли, и в комнате мигом воцарилась гнетущая тишина. Никто не встал, не поздоровался. А на нас уставились десяток неприязненных взглядов.

Морозов сделал шаг вперёд. Я напряженно последовал за ним.

Стоящие по правую руку бойцы были одеты в одинаковый лесной камуфляж, будто лесники. Коротко стриженные головы, лица покрыты шрамами. Они стояли спокойно, цепко рассматривая нас. Руки у каждого были в пределах досягаемости до пояса, где висели небольшие топорики.

По левую руку гости были немного другими. Они были облачены в куртки, напоминающие одежду моей дружины.

На первый взгляд все они были обычными крепкими мужиками с тяжёлой жизнью за плечами. Но я видел больше. Точнее – чувствовал. Это были не люди. Существа, накинувшие людские личины. Однако среди них было двое, кто выбивался из этой честной компании.

Слева сидел на вид безобидный старик. Покрытое морщинами добродушное лицо, густые кустистые брови, длинная, нечесаная борода, из которой торчали соломинки и сухие еловые иглы. Даже одежда была простой, почти крестьянской, вся в тех же иголках. Будто мужчина только что вышел из чащи и решил сразу сесть за стол.

Второй был полной его противоположностью. Молодой, крепкий, с широкими плечами. Тоже коротко стрижен, как и бойцы, которые стояли за его спиной. Но в этом человеке чувствовалось больше нетерпения, чем у остальных. Он смотрел не в стол и не на Морозова. Он уставился на меня. Прямо, как-то уж слишком уверенно – будто проверял, выдержу ли взгляд, или сразу отвернусь.

Хотя старик казался тёплым и усталым, а молодой – хищным и острым, обоих объединяло одно: это были лешие. Без сомнений. Старый, из тех, кто здесь укоренился веками назад. И молодой, пришлый.

Я молча скользнул взглядом по их лицам. И внутри стало как-то тише. Словно я пришёл не на суд, а на совет. Только пока не знал – кто здесь попросит слова первым.

– Мир вам, – с уважением произнёс Морозов. – Меня вы все знаете. А это – новый князь Северска.

– Регент, – автоматически поправил я негромко, скорее по привычке, чем с упрёком. Но Морозов сделал вид, что не услышал, и продолжил:

– Он прибыл познакомиться с вами и выслушать стороны в вашем споре.

Молодой, тот самый, с острым взглядом, покосился на меня и недовольно поморщился. В его лице читалась та самая смесь: недоверие, раздражение и равнодушие, которым иногда смотрят на чиновников: вроде вежливо, но с лёгкой тенью презрения. Видимо, людей он особо не жаловал. И уж точно не считал меня кем-то, чьё слово может что-то решить.

Он не встал. Не потянулся за рукопожатием. Но всё же ответил, стараясь говорить вежливо. И, судя по всему, давалось ему это с трудом:

– Рады знакомству, мастер Медведев, – сказал он, чуть выделяя мою фамилию, будто пробуя её на вкус. – Меня зовут Иволгин. А это мой клан.

Он обвёл рукой своих людей, тех самых коротко стриженых, в камуфляже, с цепкими глазами. Они слегка склонили головы. Не низко, не дружелюбно – просто обозначили приветствие. Как будто признали меня не потому, что захотели, а потому что так велит порядок.

Я сдержанно кивнул в ответ. И вдруг подумал, что в этих лесах даже поклоны звучат по-другому – не как знак покорности, а как тихое «мы тебя заметили». И пока ты держишься ровно – к тебе присматриваются, но не кусают. Пока.

Затем Иволгин вынул из кармана что-то темное, величиной со спичечный коробок и положил на стол перед собой. Вещицей оказался костяной наконечник стрелы, покрытый трещинами. Леший с каким-то вызовом взглянул на своего сородича.

Старик, в отличие от молодого оппонента, поднялся. Медленно, с достоинством, но без показного величия. Как человек, который уважает не столько титул, сколько сам факт разговора. Склонил голову и, улыбнувшись чуть в сторону, произнёс:

– Меня Митричем кличут. А это мой клан.

Голос у него был тёплый, с хрипотцой. А в улыбке было что-то… человеческое. Наверное, та самая открытая доброта, за которой, впрочем, вполне может стоять целый век лесной хитрости. Затем старик снял с ремня небольшой ножичек и положил перед собой. И вопросительно взглянул на меня, словно ждал похожего жеста.

– Меня зовут Николай Арсентьевич. Добрый день, – ответил я с лёгким кивком, всё ещё пытаясь привыкнуть к мысли, что участвую не в деревенском сходе, а в собрании древних лесных существ.

Митрич фыркнул, покосился в сторону молодого:

– Да какой же он добрый, мастер, если нам вот с этими пришлось в одном доме собраться?

Интонация у него была не злая – скорее сварливая, как у старого соседа, который сто раз зарекался идти на собрание жильцов, но каждый раз приходил, потому что иначе никто не скажет то, что действительно важно.

– Прости, Митрич, – вмешался Морозов, разводя руками, как человек, который сто раз это уже объяснял, и, возможно, ещё столько же объяснит. – Такова уж процедура. Встреча, чтобы всё обсудить. Попытаться решить конфликт миром, без беды. А раз уж в город вы выбираться не любите…

Все собравшиеся за столом недовольно поморщились, как будто услышали что-то неприятное. Каждый из них по-своему выразил досаду: кто-то опустил глаза, кто-то сжал челюсть, а стоявший напротив Митрича парень с острым взглядом и слишком прямой спиной откровенно скривился и даже, кажется, собрался сплюнуть на пол. Но, поймав мой цепкий взгляд, сдержался. Только дернул щекой, будто проглотил что-то горькое.

Митрич же, в отличие от остальных, словно вообще не заметил ни чужих реакций, ни недовольства. Просто улыбнулся, как человек, которому и так всё давно ясно. Неспешно он вынул из внутреннего кармана резную деревянную трубку. Тёмную, гладкую, с узором, в который, казалось, были вплетены ветки и звериные следы. Затем достал тряпичный кисет, вышитый толстыми нитками – неаккуратно, по-домашнему, но с любовью.

– Город – это бетонные и асфальтовые леса, – сказал он негромко, чуть прищурившись. – Они наполняют разум шумом. Шумом ненужных и пустых телепередач, радиовспышек, чужих мыслей, что роятся в воздухе, как мошка в зной.

Он набивал трубку тщательно, как будто не просто табак клал, а собирал что-то важное, почти священное.

– Людей там много, – продолжал он, не поднимая головы. – И каждый хочет что-то знать. Но не для себя, а чтобы потом пересказать, приукрасить, разнести. И при этом щедро делятся своей отравой – пустыми разговорами, суетой, словами, за которыми ничего нет. Шумят, чтобы не слышать самих себя.

Он замолчал и поднёс трубку к губам. Ещё не зажёг, просто прикусил мундштук.

И я вдруг почувствовал, что за этими словами скрывается и усталость, и правда, и какая-то простая тоска по тишине. По той, которую в городе давно забыли.

– Обычаи и устремления мира людей займут всё жизненное пространство, – продолжил Морозов, глядя перед собой, будто видел за стеной не лес, а город, клокочущий за горизонтом. – И тогда ты утратишь душу… станешь, как все.

Он закончил с лёгкой улыбкой – не с насмешкой, скорее с пониманием. Видимо, когда-то давно, он уже говорил кому-то эти слова. Или себе.

Митрич довольно кивнул, будто услышал именно то, что хотел. Не перебивал, не дополнял, просто молча и раскурил трубку. Послышался сухой треск табака, лёгкое шипение, и к серому дощатому потолку неторопливо поплыли сизые кольца дыма.

– Да вы присаживайтесь, князь, – сказал Митрич, кивнув на свободное место во главе стола. – В ногах, как говорится, правды нет.

Интонация у него была ровная, почти домашняя. Как у деда, который рад, что гость, наконец, перестал топтаться у порога.

Я прошёл к столу, осторожно обошёл сидящих и устроился на скрипучем, немного расшатанном стуле. Он покачнулся, но выдержал. Почти сразу стало понятно, что этот стул видел многое – и тех, кто садился с лёгкостью, и тех, кто вставал тяжело.

На мгновенье я замешкался, а потом сунул руку в карман и вынул из него тот самый взятый из травы желудь. Ничего иного у меня с собой не оказалось. И я положил к двум другим вещам на стол свою находку. На секунду мне показалось, что пространство качнулось. Но почти сразу все встало на свои места.

Морозов тем временем шагнул вперёд, задержался на секунду, будто проверяя, все ли собравшиеся готовы. И, убедившись, что внимания к нему достаточно, начал:

– Итак, господа, начнём переговоры.

Иволгин не отвёл глаз, когда прозвучали эти слова. Напрягся, как зверь, чуя, что момент настал. Его взгляд был острым. А потом он хищно усмехнулся:

– Пусть Митрич уступит нам кусок леса, и всё, – произнёс он, будто бросая кость в центр стола. – Это будет честно.

Я выдержал паузу, чтобы не ответить слишком быстро. Но голос всё равно прозвучал чуть суше, чем хотелось бы:

– На каких основаниях?

Иволгин пожал плечами, словно удивлялся, что вопрос вообще возник.

– Клан растёт, – сказал он, всё тем же тоном, чуть насмешливым, чуть напористым. – А если растёт клан, должны расти и владения. Справедливо же, не правда ли, мастер?

Он говорил уверенно, будто репетировал эту речь заранее. Но за словами чувствовалась тщательно скрываемая угроза. Он не просил, не уговаривал, а пытался поставить меня перед фактом.

– Мы наблюдаем за своим участком уже давно. Добросовестно. Как завещали предки. Причем, присматриваем только за лесом, но и за людьми, – продолжал он. – Чтобы не заблудились, не лезли, куда не надо. Лихой люд на нашей территории не озорует. Браконьеров нет. Тишина и порядок.

На лицах клана Иволгина мелькала одобрительная тень – как будто их представитель говорил не только за себя, но за нечто большее, за их право быть здесь.

Я кивнул, показав, что услышал одну из сторон. А внутри понемногу нарастало напряжение. Словно где-то под полом натягивалась леска, которая вот-вот лопнет. Всё пока было внешне спокойно, но в самой сути этих уверенных слов сквозила молодая, напористая сила. И если не дать ответа… она может и не спросить в следующий раз.

– И куда браконьеры делись? – уточнил я ровно. Вопрос прозвучал почти буднично, но в нём звенел подтекст, и, судя по взгляду Морозова, он его тоже уловил.

Иволгин развёл руками – неторопливо, как человек, которому нечего скрывать, но и не особенно хочется объяснять.

– Разогнали, – просто сказал он и недобро усмехнулся.

– Прям-таки разогнали? – с лёгкой насмешкой уточнил Морозов, не отводя взгляда. – А если сводку по пропавшим людям поднять?

Я краем глаза заметил, как бойцы Иволгина чуть напряглись

– Может, и пропадали, – сказал он. – Зверью лесному тоже жрать надобно. А людей, в мире много. Уж простите за прямоту. Кто их считать будет? Да и кто знает, на каком участке леса они пропали? Может, их болотник прибрал к себе. А может, ещё кто. Тут каждый за своё отвечает. А поди теперь найди, где человек исчез… и кто не досмотрел.

Он не договорил, хотя этого было и не нужно. Намёк прозвучал достаточно ясно: не всё в этом лесу подчиняется порядку. А если что и случилось, то стоит винить не его.

Я перевёл взгляд на старика. Митрич недовольно поморщился, как будто кто-то только что бросил на чистый пол горсть грязи.

– Мой клан помогал Зубову, который жандармерию возглавляет, – продолжил Иволгин, по-прежнему глядя прямо на меня. Голос его оставался спокойным, но в нём проступала сталь, едва заметная, но жёсткая. Он говорил уверенно, как человек, которому нечего доказывать – только напомнить.

Я не успел спросить, что именно они делали, как заметил: при одном лишь упоминании имени начальника жандармов лицо Митрича помрачнело. Скривился он не резко, но отчётливо, как будто слово само по себе оставило на языке горечь.

– Выставили вешки, – продолжал Иволгин. – Там, где залётные, лихие люди, жертв прикопали. Всё, что нужно, мы в жандармерию сдали. Через третьих лиц, как положено. Душегубов поймали, и не без нашей помощи. А вот мастер Митрич, – он нарочно выделил имя, с нажимом, – нарушил правила.