Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 124 (всего у книги 158 страниц)

Морозов задумчиво потер подбородок и задумчиво произнес:

– И всё же вы пригласили его в дом.

Инга перевела взгляд на воеводу.

– Конечно. Он прибыл ко мне вместе с семьёй. Я не могла не пустить человека, который пришел с добрыми намерениями.

В комнате снова стало тихо. И я невольно улыбнулся, заметив, как по‑разному расставили акценты директор фонда и Инга, говоря про одного и того же человека. Молчанов говорил о древнем существе, равном богам. О первородном зле, который боялся старший народ. Инга же вела речь о своем госте. О муже, отце и человеке, который просто устал. И почему‑то её объяснение казалось мне куда более убедительным.

– Что же, – произнёс я наконец. – Похоже, сегодня мы так и не получим ответы на свои вопросы.

– Получите, – неожиданно сказала Инга.

Я поднял голову.

– Простите?

Девушка посмотрела на меня поверх чашки.

И в её глазах мелькнуло что‑то очень похожее на веселье.

– Если я хоть немного поняла вашего гостя, Николай Арсентьевич, Губов сам заговорит с вами, как только вы вернетесь домой. И все вам объяснит.

Глава 7
Прошлые жизни

Разговор про Губова прервался так же внезапно, как и начался. Инга плавно увела тему на обсуждение новостей Северска, и я сам не заметил, как расслабился и откинулся на спинку кресла.

– Однако, – негромко хмыкнул воевода, отставив чашку и с удивлением глядя за окно.

– Что такое? – спросил я и выглянул в сад. И едва рот не открыл от удивления. Дождь давно закончился. За окном уже начали собираться сумерки. А на улицах загорелись фонари, отбрасывая длинные тени. Мне же показалось, что мы находимся в гостиной дома Инги едва ли дольше получаса.

– До чего незаметно пролетело время, – пробормотал я.

Хозяйка дома улыбнулась.

– Наверное, это потому, что компания хорошая, – ответила она.

Я допил отвар и поставил на стол пустую чашку. Встал на ноги:

– Нам пора. А то скоро домашние объявят нас в розыск.

Инга кивнула:

– Я провожу вас.

Она поднялась с кресла, поправила подол платья и пошла к выходу. Мы последовали за ней. У двери, мы попрощались и вышли на крыльцо. Направились в сторону припаркованной машины.

– Интересно вышло, – задумчиво произнес я, когда мы подошли к авто. – Не припомню, чтобы в последний раз так засиделся в гостях.

Морозов хитро улыбнулся, открыл дверь и сел за руль. Завел двигатель, и авто мягко тронулось, выезжая на дорогу.

Некоторое время мы молчали. Я сидел, откинувшись на спинку кресла и глядя в окно, и думал о беседе с Ингой. И о ее словах, что Губов расскажет все сам.

– О чем задумались, мастер‑князь?

Голос Морозова вырвал меня из раздумий.

– О разговоре, – ответил я. – О том, как Инга умеет доносить информацию так, что ты невольно веришь ее словам. И спорить с ней уже совсем не хочется.

Морозов хмыкнул.

– Полезное умение, – ответил он. – Особенно если человек с его помощью не вред причиняет, а наоборот, у людей в голове порядок наводит.

Я невольно улыбнулся.

– Вы сейчас говорите почти как Молчанов.

– Не дай Всевышний, – поспешно произнёс Морозов и осенил себя охранным знаком.

Я рассмеялся, и от этого стало ещё легче.

За городом дорога пошла вдоль тёмного леса. Деревья по обе стороны стояли плотной стеной, и между стволами уже сгущалась ночь. После дождя от земли поднимался тонкий туман. Он лежал низко, цеплялся за канавы и корни, будто лес не хотел отпускать остатки дня. Где‑то вдалеке, в глубине чащи, крикнула ночная птица.

– Вы ведь тоже поверили Инге? – уточнил я. – По поводу Губова?

Воевода некоторое время молчал, глядя на дорогу. Свет фар выхватывал из темноты мокрые ветви, серую ленту дороги, на которой блестели редкие лужи.

– Я поверил не Инге, – ответил он после паузы. – А тому, что она его не испугалась.

Воевода чуть сбавил скорость, проезжая поворот и продолжил:

– Несмотря на девический вид, Инга давно на свете живет. И прекрасно умеет видеть людей. Да и нелюдей тоже. Если бы в Губове было что‑то дурное, она бы не стала поить его чаем и кормить пирогом.

– А если она вдруг ошиблась?

Морозов повернулся и посмотрел на меня с таким выражением, будто я спросил, можно ли зимой выйти в лес босиком.

– Тогда пирог был бы с особыми травами, – ответил он.

– Чтобы успокоить? – полюбопытствовал я.

Морозов кивнул:

– Можно и так сказать. Инга неплохая травница, и прекрасно знает, какие травы могут парализовать такого гостя.

– Судя по словам Молчанова, Губов очень силен, – с сомнением покачал головой я. – Даже в этой своей форме.

– Может, и так, – не стал спорить Морозов. – Только неуязвимых нет. Если из ран даже древнего существа течет кровь, значит, его можно убить. А уж обездвижить еще проще. Смог же старший народ подчинить Древних и заточить их в темницы.

Я покачал головой, но улыбку сдержать не смог.

Машина вскоре выехала на подъездную дорогу к поместью. Впереди за стволами деревьев, уже виднелись теплые огни дома. На крыльце горел фонарь, отражаясь на покрытых каплями перилах. Автомобиль остановился у особняка, Морозов заглушил двигатель, но несколько секунд мы оба не торопились выходить.

– Свет в гостиной горит, – задумчиво произнес Морозов:

– Значит, нас ждут, – ответил я, открыл дверь и выбрался из салона. Зябко поежился: ночной воздух был свежим. Где‑то в стороне, у калитки тихо звякнула цепь. Из‑за кустов донёсся короткий шорох.

Мы поднялись по ступенькам, я остановился на террасе, протянул было руку к двери, но створка открылась ещё до того, как я успел коснуться ручки.

– Вернулися, – буркнул стоявший на пороге Никифор. – Добро пожаловать домой. Ужин почти готов. Отвар только настоялся, а пирог пока еще целый

Он склонился в поклоне, больше похожим на шутовской. А затем выпрямился, и я заметил на его губах лукавую улыбку.

– Как поживает Инга? – склонив голову, уточнил он.

– Хорошо, – осторожно ответил я, внимательно глядя на Никифора. – А откуда ты уже знаешь?

Тот только фыркнул и гордо заявил:

– Домовые многое знают.

Морозов за моей спиной тихо хмыкнул. Я обернулся, но воевода уже делал вид, что внимательно рассматривает пол.

– А наши гости вернулись? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Я про семейство Губовых.

Никифор на мгновение замер. И этого короткого движения оказалось достаточно, чтобы странное спокойствие после дома Инги чуть дрогнуло. Как вода в озере, когда по поверхности проходит ветер, но внизу всё равно остаётся тишина.

– Анна Павловна и Роман Победович уже поднялись к себе. Уж больно впечатлила их Инга. Особенно молодого барина. Он настолько впечатлился, что я уж думал, его к ужину придётся ложкой кормить.

– А старший Губов?

Домовой выразительно посмотрел в сторону гостиной.

– Вас ждёт.

Он сказал это без привычного ворчливого оттенка, будто речь шла не о древнем существе, о котором сегодня рассуждал Молчанов, а о госте, который просто решил задержаться после чая.

Я переглянулся с Морозовым, и воевода едва заметно кивнул.

– Ну что ж, – произнёс я. – Похоже, Инга была права. Разговор сам нас дождался.

Домовой прищурился.

– Разговоры – они такие. Их, сколько ни откладывай, всё равно потом догоняют, – философски ответил он, развернулся и направился в сторону кухни. Но на полпути остановился, не оборачиваясь, и добавил:

– Только вы там без глупостей. Чай я свежий поставил. А ежели разговор важный, то на пустой желудок его вести нельзя. Человек тогда либо лишнего скажет, либо вообще не то поймёт.

– Очень мудро, – заметил Морозов.

– А то, – буркнул Никифор и скрылся в кухне.

Из гостиной лился мягкий свет. Камин горел ровно, бросая на стены живые оранжевые отблески. На столике стояли чашки, вазочка с мёдом и тарелка с пирогом, который, вопреки словам Никифора, был уже не совсем целый. Один кусок отсутствовал. Всё было настолько привычно и спокойно, что разговор, к которому я мысленно готовился всю дорогу, вдруг перестал казаться опасным.

Старший Губов сидел в кресле у камина. На коленях гостя лежала раскрытая книга, но по тому, как он держал её, было понятно: читал он без увлечения. Увидев нас, гость повернулся в нашу сторону, улыбнулся.

– Добрый вечер, Николай Арсентьевич, – произнёс он, аккуратно вложил между страниц тонкую закладку и закрыл книгу.

– Добрый.

Я прошел к камину и сел в кресло напротив. Морозов занял место чуть в стороне, ближе к окну. Как всегда, так, чтобы видеть и комнату, и дверь. Видимо, действовал воевода скорее в привычке.

Губов посмотрел на него, затем снова перевёл взгляд на меня, молча ожидая разговора. И на мгновение в гостиной повисла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов, потрескиванием дров, и звоном посуды, который доносился с кухни. И мне почему‑то показалось, что Никифор переставлял ее так громко, чтобы мы точно знали: он не подслушивает, а занят исключительно хозяйством.

– Полагаю, после разговора с Молчановым у вас появились вопросы, – произнес наконец Губов.

Я кивнул.

– Тогда, наверное, будет честнее, если я сам скажу то, что вы уже почти поняли.

Гость взял чашку и подержал её в ладонях, будто согревая пальцы. Поднял на меня взгляд. И я отметил, что его глаза совсем не похожие на глаза существа, которое в другом мире могло стоять рядом с богами. Или чудовищами, в зависимости от того, кто рассказывал историю. И от этого, повисшее в комнате напряжение чуть ослабло.

Я откинулся на спинку кресла, взял чашку, сделал глоток. Отвар оказался горячим, терпким, с лёгким привкусом смородинового листа. Видимо, Никифор всё‑таки решил, что важные разговоры требуют особого сопровождения.

Губов снова посмотрел на огонь.

– Когда‑то у меня было другое имя, – начал он. – Да и жизнь совсем иная.

В камине треснуло полено. Искры поднялись в воздух и быстро погасли.

– Не буду скрывать, я был не лучшим представителем своего народа, – рассеянно продолжил гость…

Фраза прозвучала спокойно, без попытки оправдаться или той показной тяжести, с которой люди иногда признают свои ошибки, заранее ожидая сочувствия или прощения. Гость просто сказал это как факт. И оттого признание показалось мне куда серьёзнее.

– Удобное оправдание, – заметил Морозов.

Губов чуть повернул голову в его сторону и слабо улыбнулся.

– Да. Вы правы. Слишком удобное. Но некоторые вещи лучше не пересказывать за вечерним чаем, тем более в чужом доме.

С кухни послышалось недовольное покашливание. А затем что‑то глухо звякнуло, словно Никифор поставил чашку чуть резче, чем требовалось. Губов услышал это и улыбнулся уже теплее.

– Прошу прощения. В гостеприимном доме.

Звуков с кухни больше не доносилось. Видимо, поправка была принята.

Я сделал ещё один глоток отвара и поставил чашку на блюдце.

– Там всё было иначе, – продолжил Губов. – Другие правила. Да и понимания о справедливости тоже разнятся со здешними.

Он помолчал. Пламя мягко отражалось в его глазах, но сейчас эти отблески не делали его страшнее. Скорее наоборот, подчёркивали усталость собеседника.

Морозов чуть подался вперёд, положив ладони на подлокотники.

– Поэтому вас боятся и помнят?

– Старший народ вообще хорошо помнит тех, кого боится. Даже если бояться уже давно нечего.

– А вы…

Я недоговорил, но он кивнул, понимая, что понял, что я имел в виду. Ненадолго замолчал, словно взвешивая ответ.

– Сила никуда не исчезает полностью, Николай Арсентьевич, – ответил он после паузы. – Можно отказаться от имени, прежних привычек, и даже от старых путей. Научиться жить иначе. Но то, чем ты был, всё равно остаётся внутри. Как шрам. Не болит каждый день, но не отпускает, не дает забыть о том, кто ты есть.

Я невольно опустил взгляд на его вполне обычные, человеческие ладони. На безымянном пальце правой руки блестело кольцо. На запястье билась тонкая жила. У основания большого пальца была видна едва заметная старая светлая полоска шрама. Это были руки человека, который мог держать чашку, или помогать жене нести вещи после совместного похода в лавку.

– Вы боитесь себя? – неожиданно спросил я.

Губов чуть улыбнулся.

– Хороший вопрос.

Он покрутил чашку между ладонями.

– Раньше не боялся. И пожалуй, именно в этом была главная беда.

В комнате снова стало тихо. Даже Никифор перестал притворяться занятым.

– А сейчас? – негромко уточнил Морозов.

Губов посмотрел на него.

– Теперь я слишком хорошо знаю цену своим ошибкам, чтобы относиться к себе беспечно.

– Молчанов считает, что у каждого из Первых есть своё начало, – сказал я. – То, чем он питается. Это и делает его сильнее.

Губов прикрыл глаза и тихо усмехнулся.

– Ваш помощник очень много знает про нас.

– Он не мой помощник, – начал было я, но Губов меня перебил:

– Может быть, он и не числится в вашем штате, мастер‑князь, но он очень ратует за княжество. И помогает вам, потому что хочет, чтобы вы остались управленцем. Но Молчанов прав: Да, у каждого из нас есть своё начало. Сила не возникает из пустоты. Она всегда основывается на каком‑то чувстве. Страх, голод, зависть, боль, желание владеть тем, что не принадлежит тебе.

Я поежился, вспомнив слова Молчанова о Кощее, Лихе и Горыныче. В кабинете фонда всё это звучало почти как легенда. Здесь же у камина, в обычной гостиной, рядом с пирогом и чашками, стало звучать куда более жутко. Потому что легенда вдруг получила человеческий голос.

– А ваше? – спросил я.

Губов смежил веки. Казалось, он пытался вспомнить, какой источник его питал. По его лицу прокатилась странная судорога, словно кожа натянулась на костях, показав длинные корни зубов, глубину глазных впадин, острые углы челюсти. Когда мужчина распахнул глаза, я почти ожидал увидеть в них золотые блики. Но они оказались обычными, человеческими.

– Злоба, – просто ответил он.

Слово прозвучало негромко, но в комнате будто стало прохладнее.

Губов посмотрел на огонь.

– В моём мире это называли иначе, – продолжил он. – Более красиво и торжественно. Там вообще любили украшать жестокие вещи красивыми словами. Но суть от этого не менялась.

Он провёл большим пальцем по краю чашки.

– Я долго жил с уверенностью, что сильный имеет право определять судьбу слабого. Просто потому, что так устроен порядок. А потом судьба занесла меня в ваш мир. И здесь многое поменялось.

Он едва заметно улыбнулся и продолжил:

– Люди – удивительные существа. Невероятно хрупкие, нелогичные, безумно упрямые. Они могут бояться тебя до дрожи, а через минуту спорить о какой‑нибудь мелочи так, будто человек последний день на свете живет. Сперва это раздражало. Потом забавляло. А затем я вдруг понял, что они живут гораздо честнее многих из тех, кого я знал раньше.

Я молчал.

– Не все, разумеется, – добавил он. – Люди тоже умеют быть страшными. Но в них есть удивительная способность придавать смысл простым мелким бытовым вещам. Завтраку, семейному спору, письму от сына, цветам на подоконнике. Даже пирогу, который зорко охраняет домовой.

– Пирог действительно важен, – донеслось из кухни. И я невольно улыбнулся. Напряжение снова немного отступило.

– И вы решили отказаться от прошлого ради таких вот мелких радостей? – с едва заметной усмешкой уточнил Морозов.

– Путь к исправлению иногда начинается с куда более простых вещей, чем принято думать, – спокойно ответил Губов и покосился в сторону лестницы. – А потом я встретил Анну Павловну.

При имени жены его голос изменился. Стал мягче, теплее. И я сразу понял: именно здесь заканчивалась старая история и начиналась новая.

– Она знала кто вы? – спросил я.

– Со временем узнала, – ответил Губов.

– И как же она отреагировала? – полюбопытствовал воевода.

Гость задумчиво улыбнулся.

– Она сказала, что у каждого порядочного мужа должны быть недостатки. И что мой, конечно, необычен, но точно не хуже карточных долгов или склонности пить по утрам.

Морозов тихо фыркнул.

– Сильная женщина.

– Очень, – просто ответил Губов. – Сильнее меня в тех вещах, которые действительно имеют значение. С ней я впервые за очень долгое время понял, что можно жить иначе. Просто быть рядом с человеком, который знает о тебе достаточно, чтобы уйти, но всё равно остаётся. Потому что любит.

Слова прозвучали тихо. И почему‑то после них мне уже не хотелось задавать ему больше вопросы.

– Я мог бы подняться куда выше, – продолжил Губов. – Но зачем? Чтобы снова оказаться в центре чужих страхов и желаний? Собирать вокруг себя людей, которые смотрят не на тебя, а на твою силу? Мне этого хватило. Теперь мне кажется, что куда большее значение имеет возможность спокойно сесть вечером в гостиной, зная, что наверху спит твоя семья.

Слова прозвучали просто. Без пафоса или попытки понравиться. Именно поэтому я поверил им сразу.

– Зачем же вы приехали в Северск, – уточнил Морозов.

– Не я выбрал Северск, – покачал головой Губов.

– А кто?

Гость улыбнулся.

– Семья. Анна Павловна хотела приехать. А Роман… Он, конечно, сначала делал вид, что это величайшее испытание в его жизни. Северск представлялся ему чем‑то вроде ссылки, и наказанием за чужие грехи. Но здесь я заметил, как он изменился. Да и к вашему краю относится уже… по‑другому.

Губов вздохнул и пожал плечами:

– Сын словно ожил, – продолжил он. – Сейчас я вижу в нем настоящего человека. Того, кем он должен был вырасти от нашего с Анной воспитания. Я полюбил этого мальчишку с самого первого взгляда. И не смог быть с ним жестоким. Отчего‑то верил, что он сумеет найти свой путь без всего этого.

Я вспомнил Романа Победовича. То, как он ухватился за возможность быть нужным. Как возился с пирожками, стоя у зелёной калитки Инги. Как краснел, спорил, обижался.

– Ему здесь легче дышать, – пробормотал я.

– Он будет это отрицать. Станет уверять, что задержался в этом крае случайно. Конечно, человек его воспитания не может всерьёз обосноваться в месте, где вместо приличного салона есть трактир, а лешие спорят с чиновниками. Он слишком долго жил там, где все точно знали, каким ему следует быть. Здесь же никто не знает. И потому у него появился шанс понять самому.

Я откинулся на спинку кресла.

Эта мысль показалась мне неожиданно правильной. Северск вообще странно действовал на людей. Заставлял наконец‑то перестать изображать из себя того, кем они никогда не были. Возможно, именно поэтому я сам так быстро перестал чувствовать себя здесь чужим.

– Я вам благодарен, – продолжил Губов.

– За что? – невольно нахмурился я.

– Вы оставили нас своими гостями. Ведь именно поэтому не торопились домой, позволили нам с семьей побыть здесь одним. Если бы вы послушали Молчанова, то поторопились бы избавиться от моего присутствия.

– Вы наши гости, – весомо заявил я. – И Роман для Северска стал почти своим.

– Я знаю про похищение, – вдруг спокойно сказал Побед.

– И что вы об этом думаете? – осведомился Морозов с показным спокойствием.

– Если бы ему навредили, то все закончилось бы скверно, – не меняя тона, ответил Губов и тут же добавил, – Но полагаю, что в нем почуяли силу и именно потому отпустили.

– Он дал клятву не заходить в лес, – добавил я.

– Это легко можно исправить, – отмахнулся гость. – Если понадобиться, я подскажу, как это сделать.

Мы с воеводой переглянулись. Губов понял наши опасения и покачал головой:

– Вам не о чем беспокоиться. Просто я знаю старые законы лучше многих. И каждый из них можно трактовать по‑своему.

Из кухни появился Никифор. На подносе был еще один пирог, и я обратил внимание, что пара ломтей уже отсутствовала. Домовой приметил мой взгляд и насупился.

– Я проверял качество.

– Дважды? – уточнил Морозов.

– Качество – дело серьёзное, – возразил Никифор. Воевода прикрыл рот ладонью, скрывая улыбку. Домовой же поставил поднос на стол и строго посмотрел на нас:

– Раз уж поговорили, можно и поесть. А то от бесед о прошлом животы сыты не бывают.

Губов тихо рассмеялся. И этот смех окончательно развеял остатки тревоги. Не потому, что все вопросы исчезли. Просто сейчас, в тёплой гостиной, рядом с камином, под ворчание домового и запах свежего пирога, они уже не казались такими страшными. А человек, который прожил слишком долгую жизнь и, наконец, захотел тишины.

– Главное – вовремя поставить чайник, – добавил Никифор, и в этот раз улыбнулись все.

Глава 8
За ужином

Чуть позже мы собрались в столовой. За большими окнами уже окончательно стемнело. В помещении пахло свежей выпечкой и крепким чаем, а на столе красовались тарелки с закусками, которые Никифор расставил с такой тщательностью, будто ожидал не гостей, а проверяющую комиссию из столицы.

Атмосфера за столом заметно изменилась. Если утром Губовы выглядели настороженными и присматривались к Северску, то теперь оживились оба. Особенно Анна Павловна. В её глазах появился живой блеск.

Роман Победович сидел рядом с матерью и выглядел заметно спокойнее. Более того, время от времени парень даже улыбался, словно опасался поверить собственному счастью. Видимо, знакомство прошло значительно лучше, чем он ожидал. Во всяком случае, признаков надвигающейся семейной катастрофы пока не наблюдалось.

– Кто бы мог подумать, – с искренним удивлением произнесла Анна Павловна, – что в таком скромном месте может жить настолько образованная, воспитанная девушка.

Она покачала головой и отпила чай. И я услышал её голосе искреннее изумление.

– Кто бы мог подумать, – тихо повторила за гостьей Вера Романовна.

Слова секретаря прозвучали с легкой иронией. Однако Анна Павловна этой реплики, казалось, не услышала.

– Инга сказала, что родилась в столице. Но совершенно не испорчена ею, – продолжила она с той же интонацией. – Вот что значит хорошая семья.

Анна Павловна улыбалась и выглядела искренне довольной.

– Безусловно, – с привычной улыбкой поддержал её Побед.

– И дом у неё замечательный, – добавила Анна Павловна. – Скромный, но очень милый. Уютный, что ли.

– Северск вообще располагает к уюту, – заметил я.

– Именно! – оживилась она. – Здесь удивительная атмосфера. Совершенно не такая, как в столице.

– Это потому что у нас медведики на свободном выпасе, – с серьезным видом пояснил Морозов.

Роман Победович поперхнулся чаем. Вера опустила голову, пряча улыбку. Марина отвернулась к окну. Даже Побед слегка закашлялся. Лишь Анна Павловна посмотрела на воеводу с недоумением.

– Кто, простите?

– Особенность региона, – невозмутимо пояснил Морозов.

Я заметил, как Роман медленно закрыл глаза. Видимо, мысленно он уже представлял, каким образом воевода способен за несколько секунд уничтожить результаты всей его просветительской деятельности.

– Владимир Васильевич шутит, – поспешил объяснить директор заповедника.

– Разве? – удивился Морозов.

Вера Романовна тяжело вздохнула. Она некоторое время задумчиво вертела в пальцах ложечку, словно взвешивала какую‑то мысль, а потом осторожно уточнила:

– Инга имеет серьёзные намерения относительно Романа Победовича?

За столом мгновенно стало тихо. Даже Никифор, который как раз появился в дверях с блюдом горячих пирожков, замедлил шаг и настороженно посмотрел на присутствующих.

Губовы одновременно повернулись к моей Соколовой. Причём вид у каждого из них был настолько одинаково удивлённый, что я невольно отметил это сходство. Будто вопрос застал их врасплох не по отдельности, а всю семью разом. Анна Павловна даже моргнула несколько раз подряд.

Сам Роман выглядел так, словно только что услышал не вопрос, а приговор.

– Она не может… – начала было Анна Павловна.

Однако договорить не успела. Женщина вдруг осеклась на полуслове и закусила губу. В её глазах мелькнуло какое‑то странное выражение. Не то смущение, не то запоздалое осознание того, как именно прозвучали её слова о хороших семьях, достойных девушках и прочих достоинствах Инги.

На несколько мгновений госпожа Губова растеряла всю свою обычную уверенность.

– Мы не обсуждали наше будущее, – тихо вставил Роман.

И точно так же, как его мать, прикусил губу. Этот жест вышел настолько похожим, что Марина даже удивлённо моргнула.

Я же отметил про себя, что некоторые семейные привычки передаются детям куда надёжнее фамильных драгоценностей.

– Вообще‑то, я не об этом спрашивала, – заметила Вера.

Голос её звучал спокойно, без тени насмешки.

– А о чём? – осторожно уточнил Губов старший.

– О девушке, – пояснила Соколова. – Мне показалось, что вы очень её хвалите. Вот я и подумала, что, возможно, она проявляет к вашему сыну особенный интерес.

После этих слов Роман покраснел. Я же почувствовал, что разговор начинает приобретать крайне любопытное направление.

– Инга воспитанная девушка, – наконец произнесла Анна Павловна.

– Это не ответ, – мягко заметила Вера.

Госпожа Губова посмотрела на неё внимательнее.

Словно только сейчас поняла, что перед ней сидит не просто молодая барышня, а человек, который способен задавать вопросы куда опаснее допроса.

– Она действительно очень достойная особа, – произнесла женщина после короткой паузы. – Но судить о её намерениях я не могу.

– Потому что вы знакомы не очень долго? – уточнила Вера.

– Именно так.

– Разумно, – кивнула Соколова.

Роман с благодарностью посмотрел на неё, словно она только что спасла его от неминуемой гибели. Однако облегчение длилось недолго.

– А вот ваши намерения относительно Инги вполне понятны, – продолжила Вера Романовна.

Губов младший едва не поперхнулся чаем. Отец поспешно постучал его по спине. Анна Павловна прикрыла глаза ладонью.

– Господа, – жалобно произнёс Роман. – Мы можем поговорить о чём‑нибудь другом?

– Например? – невинно осведомилась Марина.

– О погоде.

– Дождь закончился.

– О политике.

– Скучно.

– О медведях.

При этих словах Морозов оживился.

– Медведики, – автоматически поправил он.

За столом повисла тишина. Роман медленно повернулся к воеводе.

– Вы это сейчас специально?

– Что именно? – невинно уточнил Морозов.

– Вот это слово.

Владимир Васильевич сделал вид, что не понял, о чем речь:

– Какое? – уточнил он.

– Медведики.

– А что? Хорошее слово, – невозмутимо ответил Морозов.

Я заметил, как плечи Анны Павловны начали подрагивать. Сперва едва заметно, потом все сильнее. А ещё через мгновение женщина неожиданно рассмеялась. Совсем не так, как обычно смеются люди в обществе. И этот смех словно разрушил остатки напряжения, накопившегося за столом. Следом улыбнулся отец семейства. Потом Вера.

Даже Роман, который ещё минуту назад выглядел человеком, попавшим под перекрёстный допрос, не выдержал и рассмеялся вместе со всеми.

Лишь Морозов сидел с совершенно серьёзным видом. И только в глазах его плясали озорные искорки.

Кажется, воевода прекрасно понимал, что спас разговор именно он. И сделал это самым северским способом из всех возможных. Через медведиков.

– Девушка хороша, – тихо проговорил Победович‑старший.

Сказал он это негромко, почти вкрадчиво, но отчего‑то именно его слова заставили всех присутствующих обратить на него внимание. До этого Побед больше слушал, чем говорил, позволяя супруге вести беседу и лишь изредка вставляя короткие замечания. Сейчас же голос его прозвучал неожиданно весомо.

Он поставил чашку на блюдце и посмотрел на сына поверх золотистой оправы очков.

– И Инга стоит того, чтобы её завоевать. Не так ли, сын?

Роман встрепенулся, словно воробей, на которого внезапно попала холодная вода. Директор заповедника даже выпрямился. До этого сидел немного ссутулившись, как человек, которого уже успели обсудить со всех сторон и который надеется переждать опасную тему. Но сейчас вдруг приосанился. Расправил плечи. Поднял голову. И неожиданно стал выглядеть старше и солиднее.

Будто на мгновение перестал быть растерянным столичным гостем и вспомнил, что, вообще‑то, занимает серьезную должность и умеет принимать решения.

– Я думаю, что она будет рада…

– Я имел в виду не её радость от факта, что ты снизошёл до неё, сын, – спокойно перебил его отец.

За столом стало тихо. Роман замолчал. Побед проговорил без раздражения и без упрека. Но делал это так, что спорить с ним совершенно не хотелось.

– А возможность показать своей избраннице, что она может сделать правильный выбор.

Роман моргнул. Потом ещё раз. Словно услышал нечто совершенно новое. И, судя по выражению его лица, именно эти слова попали куда точнее любых нравоучений.

Парень по‑настоящему задумался.

Анна Павловна неожиданно потупилась. На ее губах появилась смущённая улыбка. Будто слова мужа напомнили ей о чём‑то очень личном. Возможно, о времени, когда сама она была совсем юной девушкой и ее будущий супруг точно так же доказывал ей, что достоин её выбора.

В этот момент госпожа Губова показалась значительно моложе своих лет. Побед посмотрел на супругу. И в этом взгляде не было ни покладистости, ни смирения, о которых рассказывал Роман. Только тёплая привязанность человека, прожившего рядом с любимой женщиной много лет. Такой взгляд невозможно подделать.

Роман перевёл удивлённый взор с отца на мать. Кажется, он впервые за долгое время увидел в них не людей, которые воспитывали его, переживали за него и пытались контролировать каждый шаг. А просто мужчину и женщину.

Тех самых, которые когда‑то выбрали друг друга.

– Отец прав, – произнесла Анна Павловна. – Свою спутницу надо завоевать. Чтобы потом никогда не сомневаться – она сделала осознанный выбор. Такая девушка станет твоей опорой…

– И источником силы, – продолжил Победович‑старший.

Он протянул руку и положил ладонь на плечо супруги. Анна Павловна накрыла его руку своей и на мгновение прикрыла глаза.

За столом стало удивительно тихо. А я вдруг поймал себя на странном ощущении. Словно мы все случайно стали свидетелями чего‑то очень личного.

Чего‑то такого, что обычно остаётся за закрытыми дверями и не предназначено для чужих глаз. И вместе с тем чего‑то по‑настоящему важного.

Особенно если помнить, кем на самом деле являлся Побед.

Он казался мужчиной с добрым лицом, спокойным взглядом и мягкими манерами. Старший Губов был тем, кто предпочитал слушать больше, чем говорить. К заботливо поправлял супруге стул и всегда уступал ей слово в разговоре.

Ничего примечательного. Вот только я прекрасно знал, что это впечатление было обманчивым. Побед был почти богом. А возможно, и не «почти».

Но здесь мужчина выглядел просто мужем, отцом, гостем, добрым человеком. Никто бы не догадался, что когда‑то он был темным повелителем злобы.

Роман тоже смотрел на родителей, и во взгляде было столько тепла, что я вдруг понял: сейчас парень видит не маменьку и батюшку. А мужчину и женщину, которые когда‑то выбрали друг друга и спустя годы всё ещё не пожалели об этом выборе.

Наверное, это было важнее любых нравоучений. Морозов, похоже, подумал примерно о том же. Потому что в какой‑то момент наши взгляды встретились. Воевода слегка приподнял бровь. Я едва заметно пожал плечами. Словно мы одновременно сказали друг другу: «Типичный северский вечер».

За одним столом сидят князь, воевода, две столичные барышни, местная девушка, директор заповедника, домовой где‑то гремит посудой на кухне, а тёмный повелитель злобы рассказывает сыну о ценности любви.