Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 111 (всего у книги 158 страниц)

Глава 12
Важные беседы

Гаврила время от времени поглядывал в окно, словно ждал условленного знака или привычного силуэта. Делал он это осторожно, без лишней суеты, но взгляд его всякий раз задерживался чуть дольше, чем требовалось. И мне невольно подумалось, что выискивал глазами он именно Ладу. Уж больно характерным казалось это ожидание. Тихое, упрямое, почти мальчишеское.

Наш новый лесничий, похоже, увлекся дружинницей всерьез и без оглядки на здравый смысл. Каждые утро и вечер он отправлялся на тренировку с такой решимостью, будто собирался не просто подтянуть форму, а лично выиграть войну с собственной неловкостью. И кто знает, что в этом было главным – желание соответствовать должности или стремление произвести впечатление на двоедушницу. Впрочем, одно другому вовсе не мешало. Наоборот, иногда именно сердечные дела лучше всяких приказов заставляют человека вставать пораньше, работать усерднее и держать спину ровно, даже когда ноги уже откровенно просят пощады.

Но, что примечательно, выглядел он вовсе не измученным и не подавленным. Ни тяжёлых вздохов, ни мрачных складок у глаз, ни особенного выражения лица, какое бывает у человека, который переоценил свои силы и теперь с тоской расплачивается за собственное усердие. Напротив, в походке его появилась уверенность, а в глазах спокойная собранность. Словно он нашёл для себя цель, которая стоила и ранних подъёмов, и синяков, и насмешек со стороны более опытных дружинников. А это, как ни крути, уже половина успеха.

Поэтому я не видел причин затевать со столичным гостем серьёзный разговор или, упаси Высший, читать ему наставления о благоразумии и служебной дисциплине. В жизни и без того хватает людей, готовых объяснить, как надо жить правильно. И редко находится тот, кто просто даёт человеку возможность самому набить пару шишек и сделать выводы без лишнего шума. Тем более, что даже Морозов, который обычно замечал всё и всех, на этот раз предпочёл не вмешиваться. А уж если воевода молчит и наблюдает со стороны, значит ситуация, по его разумению, находится в пределах допустимого и не требует срочного спасения. И, признаться честно, его спокойствие действовало на меня куда убедительнее любых слов.

– Как вы устроились, Гаврила Платонович? – внезапно спросила Вера Романовна участливым голосом.

Вопрос прозвучал неожиданно, словно камешек, брошенный в тихую воду. Гаврила сглотнул, чуть дернул кадыком и отчего‑то покосился на меня, будто искал поддержки или хотя бы подтверждения, что отвечать следует спокойно и без лишних подробностей. Взгляд его задержался всего на секунду, но в этой короткой паузе промелькнуло смущение человека, которого застали врасплох самым безобидным вопросом.

– Все в порядке, – ответил он после короткого замешательства.

Сказано было уверенно, но как‑то слишком быстро, словно он заранее приготовил этот ответ на случай возможных расспросов и теперь поспешил воспользоваться заготовкой, не вникая в тонкости разговора. Вид у него при этом стал чуть напряжённым, будто он ожидал, что на этом всё не закончится и за первым вопросом неизбежно последует второй.

Так оно, собственно, и случилось.

– Отчего же вы не зорюете? – невинно осведомилась Марина.

Она произнесла это спокойно, почти задумчиво, словно не пыталась поймать человека на слове. Но я сразу догадался, что девушки между собой уже успели обменяться взглядами и, по всей видимости, решили выяснить правду до конца. Причём сделать это без нажима, без упрёков, исключительно с женской терпеливой настойчивостью, от которой редко удаётся уклониться. Я невольно подумал, что Морозов был прав: каждая женщина немного ведьма.

– Что? – переспросил Гаврила, заметно покраснев.

Щёки его налились румянцем так быстро, будто кто‑то подбросил в печь лишнее полено. Он растерянно моргнул, явно не ожидая подобного вопроса, и на мгновение выглядел человеком, которого поймали за занятием, вполне безобидным, но всё же требующим объяснений.

Марина чуть наклонила голову, глядя на него без насмешки.

– Вы каждое утро уходите до рассвета, – пояснила она. – Я это заметила, потому что ваша комната напротив, и мне хорошо слышно, как скрипит дверь.

Она сказала это буднично, почти по‑домашнему, словно речь шла не о тайне, а о простой бытовой привычке, которую невозможно скрыть в старом доме, где каждая доска знает характер жильца и откликается на шаги.

– Скрипит? – всполошился домовой так резко, будто его не просто окликнули, а дернули за рукав. Он тут же появился в столовой, словно стоял за дверью и только ждал повода вмешаться. – Когда это в доме что‑то скрипело?

Сказано было с таким возмущением, словно речь шла не о старой двери, а о подрыве семейной чести. Никифор стоял посреди комнаты, расправив плечи и глядя на нас с неподдельным негодованием хозяина, которому намекнули на беспорядок в собственном доме.

– Ну, может и не скрипит, – тут же примирительно проворковала сестра, заметив, как быстро закипает наш хранитель. – Но я слышу, как открывается дверь. Может, это сквозняк…

Она сказала это мягко, почти ласково, словно гладила рассерженного кота, который уже выгнул спину и готов был зашипеть.

– Что? – пуще прежнего возмутился Никифор и даже сделал шаг вперёд, будто собирался лично проверить каждый угол. – У меня отродясь не бывало сквозняков.

Он произнес это с такой уверенностью, словно лично заключил договор с ветром и строго‑настрого запретил ему появляться в доме без приглашения. Лицо его стало серьёзным, брови сошлись на переносице, а взгляд метнулся к окнам, к двери, к потолку – как у человека, который пытается найти виновника происшествия и уже заранее готов устроить ему разнос.

– Если открыть окно, то будет тянуть, – миролюбиво предположила Вера. Она явно пыталась разрядить обстановку и вернуть разговор в безопасное русло.

– Ну, тут не поспоришь, – домовой почесал затылок, чуть смягчившись, хотя выражение лица у него всё ещё оставалось настороженным. Потом он резко повернулся к смущённому Гавриле и, прищурившись, спросил: – Вы зачем окно распахиваете? Там же казарма. На что там смотреть?

Вопрос прозвучал с хозяйской заботой, с какой старший по дому интересуется, зачем молодой человек открыл ворота настежь в морозную ночь. Гаврила стал пунцовым, будто его облили горячим чаем, и потупился, не зная, куда девать глаза. Вид у него был такой, словно он вдруг оказался учеником, которого спросили о проступке перед всем классом.

– Я тоже открываю, – вступился я за гостя, стараясь говорить спокойно и без нажима. – Потому как к утру хочется свежести.

Мне не хотелось, чтобы разговор превратился в допрос, тем более по такому пустяковому поводу.

– Никогда вы этого не делаете, – фыркнул домовой с уверенным видом, каким говорят люди, знающие чужие привычки лучше самих хозяев. И тут же добавил, чуть приподняв подбородок: – Это я вам открываю по утрам раму.

Он произнес это с гордостью, словно сообщил о важной заслуге, о которой до сих пор скромно молчал.

– Разве? – я сделал удивлённое лицо, словно только сейчас понял, кто именно проветривает мою спальню. – Так это вы птицу запустили не так давно?

Никифор замер. Он стоял неподвижно, будто олень в свете фар, застигнутый на месте неожиданным вопросом. На мгновение в его глазах мелькнуло растерянное выражение, а потом он всплеснул руками и воскликнул с явным раздражением:

– Заболтали вы меня совсем. У меня ведь пирог подгорит. С яблоками, между прочим.

С этими словами он стремительно развернулся и выскочил из столовой так поспешно, будто вспомнил о деле государственной важности. Шаги его быстро стихли в коридоре.

Все присутствующие невольно перевели взгляды на пирог с яблоками, который уже стоял посреди стола и источал такой тёплый, домашний аромат сдобы.

– Казармы, значит, – медовым голосом протянула сестра. – А вы времени даром не теряете, Гаврила Платонович.

Слова её прозвучали почти ласково. Она улыбалась спокойно, без насмешки, однако взгляд её был внимательный, цепкий, словно она уже всё поняла и теперь лишь аккуратно подводила собеседника к признанию, чтобы тот не чувствовал себя загнанным в угол.

– О чем вы? – буркнул парень, стараясь говорить уверенно, но голос его прозвучал глухо и чуть раздражённо, как у человека, которого застали на полпути между оправданием и смущением.

Он отвёл взгляд в сторону, будто в комнате внезапно стало слишком жарко. Руки его на мгновение замерли, потом неловко сжались, и стало ясно, что разговор этот доставляет ему больше беспокойства, чем он готов был показать.

– Мы все понимаем, – продолжила Марина с легкой улыбкой, не меняя тона и не торопясь.

– Понимаете? – уточнил Дроздов и смахнул со лба выступившую испарину, стараясь сохранить достоинство.

Он явно пытался угадать, к чему ведёт разговор и не скрывается ли за этими словами какой‑нибудь подвох. Но в голосе Марины было столько спокойствия, что сердиться на неё было попросту невозможно.

– Вы решили привести себя в форму, – с лёгкостью продолжила она, будто говорила о самой естественной вещи на свете. – Готовитесь к долгим переходам по лесу.

– Это очень мудро с вашей стороны, – поддержала подругу Вера, кивнув одобрительно.

– Ну… так и есть, – промямлил парень, окончательно растерявшись под этим спокойным, доброжелательным вниманием.

Он опустил глаза, чуть пожал плечами и неловко выдохнул, будто признался в чём‑то очевидном, но всё равно немного смущающем. Впрочем, в его лице уже не было прежнего напряжения – скорее тихое облегчение человека, которого поняли правильно и не стали расспрашивать дальше.

– Вот только вы должны понимать, что своим видом вы можете смутить девушку, – произнесла Марина без укоризны.

– Какую? – опешил Гаврила, растерянно моргнув.

Он явно не сразу понял, к чему ведёт разговор. В его голосе прозвучало искреннее удивление человека, который искал подвох там, где его не было, и потому на мгновение оказался совершенно безоружным перед простой житейской логикой.

– Любую, – усмехнулась Соколова и тут же, не меняя спокойного выражения лица, строго продолжила: – в дружине есть девицы.

– Там все тренируются по утрам, – с долей вызова заявил гость, выпрямившись и словно собравшись с духом. – И в дружине равенство. Там не разделяют на дамское и мужское.

Сказано было уверенно, даже немного упрямо, как человек, который решил отстоять своё мнение и показать, что не привык уступать без аргументов. В его голосе появилась твёрдость, а еще желание доказать свою правоту, и одновременно не выглядеть глупо.

– Но ведь вы не в дружине, – напомнила Вера. – И не приносили присягу.

После этих слов она выразительно взглянула на меня, и в этом взгляде было больше смысла, чем в длинной речи. Я сразу понял, что разговор подошёл к той самой точке, где требуется моё слово.

В её глазах читалась просьба вмешаться. И я догадался, что мне предоставилась редкая возможность получить преданность Дроздова без долгих уговоров и лишних обещаний. Такие моменты не случаются часто, и упускать их было бы непростительной роскошью.

– Стоит принести клятву верности Северску, если вы намерены остаться здесь, – словно между прочим произнес я, не повышая голоса и не придавая словам излишней торжественности.

Я сказал это спокойно, буднично, как человек, который предлагает разумный шаг, а не выдвигает ультиматум. В моём тоне не было давления, только уверенность в том, что решение это очевидное и справедливое.

– Северску и князю, – так же беспечно добавила Соколова.

Она произнесла это легко, почти невесомо, и тем самым дополнила фразу, не придавая ей особого значения.

На мгновение в её глазах отразился солнечный блик. Свет скользнул по зрачкам, и мне вдруг померещилось, что они вытянулись, стали узкими, почти кошачьими. Видение было коротким, едва уловимым, словно игра света на стекле. В следующую секунду мираж исчез, и передо мной вновь стояла знакомая Вера Романовна.

– Конечно я принесу, – закивал Дроздов.

– В дом ничего не приносить без моего согласия, – донёсся до нас голос домового из столовой.

В голосе Никифора звучала привычная хозяйская настороженность, словно он уже заранее подозревал, что в дом могут занести что‑нибудь сомнительное – хоть новую привычку, хоть еще одну проклятую печную заслонку.

Мы не сговариваясь засмеялись, и этот смех вышел лёгким, тёплым, беззлобным. Он словно разогнал напряжение, которое ещё витало в комнате, и воздух сразу стал светлее.

Гаврила уже не краснел, как прежде, и держался увереннее, но всё равно время от времени поглядывал в окно. В ее взгляде читалось ожидание, тихое и настойчивое, как у человека, который надеется увидеть знакомую фигуру и каждый раз немного разочаровывается, когда двор остаётся пустым.

– У вас ведь серьёзные намерения? – спросил я спокойно.

Вопрос этот был не про службу и не про порядок, а про внутренний выбор – тот самый, который нельзя навязать приказом.

– Что… да… Конечно, – на одном дыхании заявил гость.

Он ответил быстро, даже слишком быстро, словно боялся, что промедление будет расценено как слабость.

– Северск не прощает сомнений, – неожиданно глухо произнесла Марина.

Голос её прозвучал тихо, но весомо, и в этот момент она показалась немного старше своих лет.

– Я твёрдо решил остаться здесь, – нахмурился Гаврила, и на лице его проступила серьёзность. – Эти места для меня – ожившая мечта. И дело не только…

Он запнулся, словно наткнулся на собственные мысли и на мгновение растерял слова. Потом резко вскинул голову, будто отбрасывая сомнения, и с вызовом произнёс:

– Не только в том, что я намерен ухаживать за Ладой. Она особенная девушка, и я хочу завоевать её сердце. Но даже если она мне откажет… – голос его дрогнул, едва заметно, – я останусь в Северске.

Сказано это было искренне, без притворства, и в этих словах чувствовалась решимость, которая не нуждается в громких обещаниях. Он говорил как человек, уже сделавший выбор и готовый принять последствия, какими бы они ни оказались.

– Вот и славно, – я наклонился к нему и хлопнул по плечу, не сильно, но по‑дружески. – А что до «откажет», мне кажется, что вы напрасно об этом переживаете.

Сказал я это спокойно, с лёгкой улыбкой, чтобы поддержать его и дать понять, что страхи его вполне понятны, но вовсе не обязательны.

– Пережёвывать надо старательно, чтобы не подавиться, – выдал появившийся в дверях домовой.

Он стоял на пороге с видом человека, который случайно оказался свидетелем разговора, хотя было совершенно ясно, что слышал он каждое произнесённое здесь слово. В голосе его звучала привычная хозяйская мудрость, поданная в форме короткой, колючей, но по‑своему заботливой шутки.

Я не сомневался, что Никифор давно прислушивался к нашей беседе и потому решил разрядить обстановку, пока разговор не стал слишком серьёзным. И это действительно было к месту.

На полу метнулась тень – быстрая, юркая. И уже через секунду на стол запрыгнул Мурзик.

Он поднялся на задние лапки, тряхнул ховстом и по‑хозяйски оглядел тарелки и чашки, внимательно, обстоятельно, будто проводил утреннюю ревизию имущества. Нос его чуть подрагивал, усы дрогнули, а глаза скользили по столу с таким деловым выражением, что на мгновение можно было подумать – перед нами не бельчонок, а строгий распорядитель кухни, проверяющий, всё ли приготовлено как следует.

Осмотр занял у него всего пару секунд, но выглядел он при этом так серьёзно, словно решал вопрос государственной важности. А потом, не теряя времени на лишние церемонии, Мурзик ловко оттолкнулся лапками и одним точным прыжком оказался на плече у Веры.

Сел он там уверенно, словно занял своё законное место и не собирался его уступать. Хвост его плавно лег на плечо девушки.

Вера Романовна даже не удивилась. Она тотчас отломила кусочек выпечки и протянула питомцу.

Мурзик принял угощение с достоинством, словно получил заслуженную награду за безупречную службу. Он осторожно взял лакомство лапками, поднёс к мордочке и довольно прищурился. В этот момент Вера ласково почесала его за ушком.

Пушистый манипулятор заметно расслабился, вытянулся, прикрыл глаза и на мгновение стал похож на существо, которому в этом мире всё удалось – и заботу получить, и угощение заслужить, и внимание к себе привлечь.

А потом он покосился на меня. Он смотрел на меня так, словно получил приз, о котором я мог только мечтать, и теперь наслаждался своим триумфом без лишней скромности.

И мне показалось, что он при этом ещё и усмехнулся – совершенно по‑человечески, с той самой хитрой, довольной улыбкой, которая бывает у существ, точно знающих цену своему обаянию.

Глава 13
Рабочие будни

Дальнейшая беседа прошла в непринужденной обстановке. Я же слушал вполуха, время от времени вставляя разрозненные реплики. Мысли всё время возвращались к стопкам папок, которые остались в кабинете. И такие эмоции терзали не только меня. Я заметил, как Вера весь обед сидела с отстраненным видом, словно ее мысли были где‑то далеко. И я даже знал, где.

– Братец, ты нас слушаешь? – окликнула меня Марина, привлекая внимание к себе.

– Прости, задумался, – признался я.

Сестра внимательно посмотрела на меня и обеспокоенно уточнила:

– Что‑то случилось? Опять плохие новости?

– Всё в порядке, – поспешно заверил ее я. – Просто много работы.

В глазах девушки читалось, что она не верит моим словам. Но спорить не стала. Только бросила осторожный взгляд на Веру и вернулась к горячему, которое подал домовой.

Гаврила был доволен, что никто больше не расспрашивает его о делах. Он приободрился и наверняка считал, что никто не замечает его интерес к происходящему за окном.

Наконец снаружи мелькнула фигура девушки в короткой куртке и Дроздов мгновенно вскочил на ноги.

– Вам пора? – с серьезным видом спросил я.

– Да. Дела, знаете ли, – отозвался парень и направился к выходу.

– Погоди, – приказал домовой и нагнал парня у порога, чтобы вручить ему крупный кусок пирога, обернутый в бумагу. – Негоже недоедать, – проворчал Никифор, пряча в уголках губ улыбку.

Дроздов поблагодарил за угощение и выскочил прочь.

– Эх, молодежь, – пробормотал домовой, задумчиво потирая подбородок. – Когда‑то и я был таким.

– Как‑то не верится, – произнес я едва слышно.

– Не верится, что я был глупым? – хитро сощурился Никифор и тут же продолжил, – Это факт. Я всегда был смекалистым. И обед не пропускал. Никифор принялся собирать со стола опустевшую посуду. Марина доела пирог и отодвинула от себя тарелку.

– С такими трапезами я наверняка стану походить на шарик, – заявила она, но не выглядела при этом недовольной.

– Уж не намекаете ли вы, что я готовлю вредную пищу? – словно между прочим осведомился Никифор.

– Как можно? – искренне удивилась девушка. – Я только здесь поняла, как вкусно можно есть дома. У нас в столице таких яств я никогда не пробовала.

– Это понятно, – важно кивнул домовой и добавил, – вам надобно гулять опосля кушаний. Лекари советуют делать круги в пару верст…

– Это зверские лекари такое советуют, – усмехнулась Вера Романовна.

– Вы считаете, что человеку такое помешает? – недоуменно пожал плечами домовой. – Ходить полезно.

– Только с сопровождением, – вставил я и продолжил, когда сестра нахмурилась, – Чтобы не попасть на зубок медведю.

– Чтобы я успела сбежать, пока зверь будет доедать моего сопровождающего? – усмехнулась Марина и отмахнулась от меня. – Не беспокойся. Я помню, что ты велел не выходить за пределы поместья.

– Глупости, – проворчал домовой. – Уж на опушку то выйти можно. Лешие в обиду не дадут.

У меня на этот счет было свое мнение, но вступать в очередную дискуссию не хотелось. И потому я лишь покачал головой.

Марина вздохнула и встала из‑за стола.

– Попробую сделать круг по двору, – заявила она и направилась прочь.

– Смотри не умотайся, – бросил я ей вслед.

– Молодежь, – вновь вздохнул домовой и направился на кухню.

Затем столовую покинули и мы с Верой. Мы не сговариваясь направились в кабинет. И чем ближе мы подходили к заветной двери, тем ярче разгорался азарт в глазах секретаря.

– С чего начём? – спросила Вера, едва только мы вошли в помещение.

– С расстановки приоритетов, – ответил я. – Из всего этого нужно выбрать то, чем следует заняться в первую очередь. И определить, что может подождать.

– Разумно, – согласилась секретарь. И работа, которую мы начали до обеда, продолжилась.

– Знаете, Николай Арсентьевич, – произнесла Вера спустя время, – чем больше я смотрю на эти проекты, тем больше понимаю, каким продуманным был подход вашего предшественника. Он выстраивал целую систему. Смотрите.

Она указала на лист, на котором были выписаны проекты и продолжила:

– Сперва дороги, чтобы обеспечить связь между поселениями. Потом медицина и образование. Затем поддержка ремесленников и торговли. Налоговые послабления для создания новых предприятий, торговых гильдий, развития речного судоходства. Одно вытекает из другого.

Я подошёл ближе, глядя на неё через плечо. Девушка была права. Проекты не были разрозненными. Они складывались в единый принцип развития княжества. Словно князь начинал работу с нуля.

– Он думал на годы вперед, – пробормотал я, разглядывая записи. – Создал фундамент, на котором можно было построить дальше. И благодаря ему у нас есть готовая основа, чтобы постепенно, шаг за шагом все это реализовать.

Вера кивнула. Мы на мгновенье встретились с ней взглядами. И я невольно подумал, что глаза у нее удивительные. Захотелось ей об этом сказать. Я даже открыл было рот, чтобы это сделать. Но тут же подумал, что выставлю себя полным дураком. Или того хуже – покажусь ей повесой.

Соколова будто прочла мои мысли. Она покраснела и отвернулась. Я вернулся в свое кресло, и мы продолжили разбирать проекты. Это занятие заняло у нас остаток дня и вечер. Даже ужинать пришлось в кабинете. Благо, что Никифор не возражал. Он уже привык, что секретарь трапезничала тут и потому деловито сдвинул документы, чтобы поставить на стол поднос с тарелками.

– Делу время, а покушать счас, – заявил он и скрестил на груди руки.

Мы с Верой не спорили и быстро принялись за еду. Затем вернулись к работе.

Через окно я видел, как к дому подъехала машина воеводы. Он вышел из салона и направился к казармам, не оглядываясь на Романа Победовича, который с блаженной улыбкой пошел за ним следом. Он что‑то рассказывал, размахивая руками. Оставалось надеяться, что он не придет сюда, чтобы поведать о поездке.

Как только когда стрелки часов подобрались к полуночи, мы наконец закончили сортировку. Я откинулся на спинку кресла, потирая глаза, в которые словно насыпали песка. Спина затекла от долгого сидения, в голове шумело. Но вместе с усталостью я ощущал какую‑то легкость, какая бывает только после того, как ты наконец выполнил очень важную и нужную задачу.

Вера сидела напротив. Волосы секретаря растрепались, выбившись из аккуратной причёски. На пальцах остались следы чернил. Но глаза ее всё ещё горели.

– Пожалуй, на сегодня хватит, – произнес я, глядя на лежавшие перед нами исписанные листы.

– Впечатляющая работа, – заметила Вера, оглядывая результаты нашего труда. – Теперь хотя бы понятно, с чего начать.

Я только кивнул. Теперь, передо мной была полная картина того, что предполагал мой предшественник.

– Спасибо вам, – искренне поблагодарил я. – Без вашей помощи я бы ещё неделю разбирался с этим архивом.

Вера слегка кивнула, а потом тихо произнесла:

– Думаю, старый князь был бы рад, что его труды не пропали даром.

И от этих слов я вдруг почувствовал странную связь с человеком, которого никогда не знал. Мы с ним оказались на удивление похожими. Потому что оба хотели сделать Северск лучше. Только у него не получилось довести задуманное до конца. А у меня получится. Должно получиться.

– Идите отдыхать, – произнес я, обращаясь к Вере. – Уже поздно.

Секретарь потянулась, поднялась с кресла, поправила платье и направилась к выходу. Уже в дверях остановилась, обернулась и произнесла:

– Спокойной ночи, Николай Арсентьевич.

Девушка вышла из кабинета, оставив меня одного. В комнате внезапно стало темнее. Словно лампа стала источать меньше света. Я поежился, вновь подумав, что быть может Вера и впрямь не совсем обычный человек. В конце концов, она родилась и росла в Северске.

Некоторое время я неподвижно сидел в кресле, глядя на исписанные листы. Затем встал из‑за стола, размял затёкшие ноги. Подошёл к окну. Снаружи опустилась ночь. Звёзды мерцали на небе, да тонкий серп месяца висел над верхушками деревьев. Сад внизу утонул в тени. Я устало улыбнулся, радуясь проделанной работе. Мысленно поблагодарил старого князя. Именно он задумал вектор развития, мне оставалось только идти заданным курсом.

А затем вышел из кабинета. Поднялся на второй этаж, вошел в свою комнату и закрыл за собой дверь. Наскоро разделся и лег в кровать. Уставился в потолок. Сон не шел. В голове назойливо звучали слова Никифора о несчастьях, которые преследовали каждый проект. И о том, что в Северске совпадения случаются редко.

Я старательно пытался гнать от себя эту мысль. После открытия порта ничего страшного не случилось. Значит, либо это действительно была просто невезучесть, либо что‑то изменилось. У меня есть команда. Люди, которые помогают. Морозов, Вера, Марина, Молчанов, Зубов, Альбина Васильевна. Даже Никифор, хоть и ворчит.

А у старого князя был только домовой. Может быть, в этом и разница.

Я повернулся на бок, закрыл глаза. Усталость постепенно начала брать это. Мысли становились всё более расплывчатыми, туманными.

Завтра нужно поговорить с Морозовым. Мудрый воевода подскажет, с чего начать. Составим план работ. А там… А там видно будет.

С этими размышлениями я провалился в глубокий сон.

Проснулся я до того, как прозвенел будильник. Открыл глаза, некоторое время неподвижно лежал в кровати, не желая вставать. Затем потянулся и взял лежавший на прикроватной тумбочке телефон. Взглянул на экран. Половина восьмого.

Поднялся с кровати, потянулся, разминая затёкшие мышцы. Подошёл к окну, распахнул створки, впуская в комнату свежий воздух, с которым в комнату ворвался запах скошенной травы. Она здесь росла на удивление быстро.

Наскоро привел себя в порядок, оделся, взглянул на себя в зеркало. И убедившись, что все в порядке, вышел из комнаты.

В гостиной меня уже ждал Морозов. Воевода сидел в кресле у камина с чашкой чая в руках. Вид у него был как всегда свежий и бодрый, словно он встал несколько часов назад. Заметив меня, мужчина кивнул:

– Доброе утро, мастер‑князь, – произнес он и сделал глоток отвара.

– Доброе, Владимир Васильевич, – ответил я и подошел с свободному креслу. – Как вчера съездили в город?

Морозов усмехнулся и покачал головой.

– Скажем так, я не пожалел, что повез Губова на встречу с Молчановым лично, – ответил он. – Просто не решился отправлять его с кем‑то другим. Потому как не был уверен, что он не сбежит в лес, чтобы проверить какую‑нибудь теорию о старшем народе.

– Думаете, что такое возможно? – нахмурился я.

– Теперь, полагаю, у него другое увлечение.

– И как это проявляется? – с любопытством уточнил я.

– Он ведет себя как влюблённый идиот, – с усмешкой ответил Морозов. – Всю дорога говорил только о Инге. О том, какая она прекрасная, умная, добрая. Поведал мне, как она лучезарно улыбается, как смеется. Я уже к концу поездки знал о девушке больше, чем хотел.

– Интересные разговоры, учитывая, что он знает ее всего ничего, – заметил я.

– Зато в своей голове он уже нарисовал идеальную картину, – произнес Морозов и сделал глоток отвара. – В которой он счастливо живет с этой прекрасной, умной и доброй и у них пятеро детей.

Воевода помолчал, глядя на огонь, а затем вдруг глухо добавила:

– Хотя, союзы людей и сирен в принципе возможны. И они даже будут удачными.

– Знаете примеры? – полюбопытствовал я и Морозов кивнул:

– Мой сын, – глухо ответил он. – Он встретил сирену и нашел с ней счастье.

Судя по лицу собеседника, эта тема была для него болезненной, и я поспешил сменить тему:

– А что было дальше? С Губовым?

Воевода вздохнул:

– Дальше мы приехали в фонд, – произнес он, возвращаясь к воспоминаниям о вчерашнем. – Губов попросил остановить на площади, где всяким торгуют и заявил, что хочет купить самые красивые цветы, которые найдет. Спросил меня, как он выглядит. Ну я посмотрел на него и ответил, что для Северска вполне неплохо. Только цветок посоветовал другой купить. Который в горшке растет. Мухоловку, к примеру.

– Зачем? – не понял я.

– Сирены – дети природы, хоть и хищные. И мертвые цветы не шибко жалуют. Ну, Победович и купил.

Я покачал головой:

– И где только нашел…

– Это как раз несложно, – отмахнулся воевода. – В Северске часто мухоловок продают, чтобы те насекомых в домах отлавливали. Их еще природники усиливают, чтобы они лучше приманивали всякое летающее. Особенно комаров, их по лету в городе тучи. И гнуса всякого кусающегося.

– Вот оно что, – пробормотал я. – Экологичное истребление насекомых.

– Пошли мы в фонд. А Инга нас в холле уже встречала. Победович при ее виде как‑то сразу растерялся, точно гимназист. Подошел к ней, вручил цветок, что‑то промямлил. А щеки у него при этом красные такие…

Воевода закатил глаза и довольно произнес:

– Это нужно было видеть, мастер‑князь.

Я усмехнулся и кивнул:

– Надеюсь, Инга приняла цветок, – пробормотал я.

– Не то слово, – ответил Морозов. – Она прямо растаяла. И взглянула на Губова уже другими глазами. Словно всю жизнь о таком цветке мечтала.

Я только кивнул, не став спрашивать, откуда у воеводы такая осведомленность о том, что любят сирены. Не хотел, чтобы он вновь мрачнел, вспоминая о сыне.

– В общем удалось ему наладить шаткую связь, – заключил воевода. – Она даже сама ему свой номер телефона дала. Он ей всю дорогу обратно сообщения писал. И вид у него при этом был до того счастливый…

– Никогда бы не подумал. что Губову удастся растопить сердце сирены, – пробормотал я.

Воевода пожал плечами и сделал глоток отвара.

– Всякое бывает, – просто ответил он. – Даже такое. Только вот…

Он замялся. словно подбирая слова, а затем продолжил:

– Тяжело ему дальше придется. Инга рожденная в Северске и никогда отсюда не уедет. А Победович – житель столичный. И от нашего провинциального города на него хандра нападет.

– Вы слишком далеко побежали, Владимир Васильевич, – улыбнулся я. – Надо решать проблемы по мере их поступления. А пока пусть наслаждается счастьем.

– Ваша правда, – согласился Морозов.

– А сама встреча как прошла? – уточнил я.

– Да нормально. После встречи с Ингой, Губов был на подъеме и быстро договорился с Молчановым по поводу любой посильной помощи экспедиции. Я был даже удивлен, какая деловая хватка проснулась в этом человеке.