Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 148 (всего у книги 158 страниц)

Глава 11
Женщина в красном

Платонов несколько секунд наблюдал за мной, словно ждал, что я стану расспрашивать дальше. Но после его последнего ответа торопиться мне совершенно не хотелось.

– У того, кто тоже имеет право его предъявить, – задумчиво повторил я, словно пробуя фразу на вкус. – Значит, речь идет о вашем родственнике?

Платонов усмехнулся:

– Я сказал ровно столько, сколько хотел сказать, Николай Арсентьевич.

Он вернулся на кровать, уселся, оперся спиной о стену и сложил руки на груди. Всем своим видом он давал понять, что разговор для него если и не закончен, то продолжать его на наших условиях он не собирается.

Морозов некоторое время смотрел на задержанного, потом тяжело вздохнул.

– Вот что мне в вас особенно не нравится, Платонов, так это отсутствие хотя бы попытки сделать вид, что вы раскаиваетесь.

Узник удивленно взглянул на воеводу:

– А зачем? Это ничего не изменит.

– Для приличия.

– Я никогда особенно не заботился о приличиях.

– Заметно.

Платонов перевел взгляд на воеводу.

– Вы хотите услышать, что мне жаль? Не услышите. Я проиграл конкретную схватку и готов отвечать за последствия. Но это не значит, что я внезапно признал вас правыми.

Морозов нахмурился, а я невольно задержался возле двери.

– Значит, вы по‑прежнему считаете, что имели право устроить засаду?

– Я считаю, что право – вещь условная, – отозвался Платонов. – Особенно здесь. Вы привыкли к бумагам, печатям, решениям Совета. Вам кажется, что достаточно написать закон, и мир начнет ему подчиняться. Но лесу безразлично, что вы написали. Реке тоже. Старшему народу тем более.

– И поэтому прав тот, кто сильнее? – уточнил я.

– Не совсем. Прав тот, у кого хватает силы взять свое и удержать.

Он произнес это совершенно спокойно, без вызова или злости. И оттого слова прозвучали особенно неприятно.

– Даже если ради этого приходится убивать? – спросил я.

Платонов пожал плечами.

– Иногда.

– Удобная позиция, – пробормотал я.

– Зато честно.

Я посмотрел на него и вдруг окончательно понял, что никакого раскаяния мы здесь не увидим. Не потому, что Платонов старался казаться сильным или не хотел показывать слабость. Он действительно не считал себя неправым.

Для него вчерашняя засада была не преступлением, а всего лишь неудавшимся ходом. Мы оказались сильнее и только поэтому победили. Если бы он сумел убить нас, значит, победил бы он. И никаких дополнительных объяснений ему не требовалось.

– Тогда нам действительно больше не о чем говорить, – произнес я и направился к выходу.

– Пока не о чем, – поправил Платонов.

Я остановился. Обернулся:

– Что значит «пока»?

Он улыбнулся.

– Вы ведь захотите узнать, у кого знак. Значит, мы еще увидимся.

Мне очень не понравилась его уверенность. Да и Морозову, судя по выражению лица, тоже.

Мы вышли в коридор, и жандарм закрыл за нами тяжелую дверь. Провернул ключ, затем коснулся небольшой металлической пластины возле замка. По ней пробежало слабое свечение и почти сразу погасло.

Несколько секунд я стоял неподвижно, прислушиваясь, но за дверью было тихо. Платонов не кричал нам вслед, не требовал защитника и не пытался торговаться. Кажется, его вполне устраивало собственное положение.

– Не нравится мне это, – пробормотал Морозов.

– Сегодня вы уже говорили.

– И буду повторять, пока происходящее не начнет мне нравиться.

– Боюсь, придется повторять долго.

Мы покинули подвал. На первом этаже, Зубов попрощался с нами и отправился разбираться с делами отделения, а мы вышли на улицу и направились к машине.

Морозов открыл машину, но садиться не спешил.

– Знаете, что самое скверное? – уточнил он и не дожидаясь моего ответа, пояснил. – Без Древнего он мне нравится еще меньше.

Я удивленно посмотрел на него.

– Почему? Он лишился серьезного покровителя.

– В этом и проблема, – Владимир Васильевич оперся рукой на крышу автомобиля. – Пока существовал договор с Бросающим Кости, у Платонова были рамки. Он выполнял чужое поручение. Да, позволял себе лишнее. Да, едва нас не угробил. Но конечная цель принадлежала не ему. Теперь поручение закончилось. И он действует ради себя. Не ограничиваясь ничьими рекомендациями.

Я невольно посмотрел в сторону здания.

– Причем добровольно сидит под замком.

– И заранее отдал кому‑то реликвию. Тому, кто имеет право ее предъявить, – добавил Морозов. – Не похоже, что его задержание сильно мешает планам.

Эта мысль мне уже приходила в голову, но сейчас прозвучала особенно неприятно.

– Получается, пока мы разговариваем с Платоновым, кто‑то другой занимается его делами.

– Вот именно.

Морозов произнес это негромко, но вдруг замер, так и не открыв дверцу машины. Я сначала решил, что ему пришла в голову очередная неприятная мысль о Платонове, однако Владимир Васильевич смотрел вовсе не на здание жандармерии.

Он чуть повернул голову и нахмурился, прислушиваясь.

– Что? – спросил я.

Воевода не ответил. Лишь отчего‑то выпрямился и весь подобрался, словно услышал нечто, пока недоступное моему слуху. Я тоже прислушался, но различил только обычный уличный шум. А потом откуда‑то из‑за поворота донесся рокот мотора и Морозов поморщился. Причем так выразительно, что я невольно посмотрел на него.

– Вы уже по звуку определяете, кто едет?

– К сожалению, – буркнул он.

Он оказался прав, и спустя пару мгновений из‑за угла показался знакомый красный мотоцикл. На этот раз люлька была пуста, зато за рулем совершенно невозмутимо сидела Альбина Васильевна. Красный брючный костюм удивительно подходил к мотоциклу, а на голове женщины красовался тот самый шлем, который утром Никифор так заботливо унес с веранды.

Мотоцикл лихо свернул к обочине и остановился возле нас. Морозов нахмурился еще сильнее и я посмотрел на него с некоторым интересом. Владимир Васильевич заметил мой взгляд и тут же сделал такое лицо, будто его занимало исключительно техническое состояние машины.

Альбина Васильевна заглушила двигатель, сняла шлем и тряхнула фиолетовыми волосами. Несколько прядей тут же рассыпались по плечам. Она поправила их ладонью, увидела нас и открыто улыбнулась.

– А вот и вы. Я уже думала, что придется ждать.

– Нас? – уточнил я, но женщина покачала головой:

– Нет, Николай Арсентьевич. Гаврилу Платоновича. Я его сюда привозила, а теперь вернулась забрать. Нечего парню по городу пешком мотаться, когда мне все равно в вашу сторону.

– Дроздова? – переспросил Морозов.

– Его самого.

– На этом?

Он посмотрел на мотоцикл так, словно перед ним стояла не машина, а особенно опасная разновидность нечисти.

Альбина Васильевна проследила за его взглядом.

– А что с ним не так?

– С ним‑то, может, все и так. Вопрос в том, кто за рулем.

Улыбка женщины немного поблекла.

– Владимир Васильевич, вы сейчас на что намекаете?

– Я не намекаю. Я говорю прямо. Вы парня так угробите.

Альбина изогнула бровь:

– Каким образом? – с интересом уточнила она.

– Таким же, каким едва не угробили утром Илью. Он после вашей поездки из люльки выбраться не мог.

Я с трудом удержался от улыбки. Воспоминание о хозяине рек, который со священным ужасом рассказывал о пыточном устройстве, было еще слишком свежим.

Альбина Васильевна фыркнула.

– Илья просто ворчит.

– Он сказал, что вы плохо водите.

– Неправда, – она прищурилась. – И вообще, Илья может ворчать сколько угодно. На самом деле ему понравилось. Уж я это точно знаю.

Морозов тотчас повернул к ней голову и хищно усехнулся:

– Понравилось? – переспросил он и Альбина кивнула:

– Конечно. Он просто виду не подает, – Она улыбнулась, явно вспомнив что‑то забавное. – Да он со мной теперь хоть на край света поедет.

Я увидел, как у Морозова едва заметно дернулась щека. Если бы не знал Владимира Васильевича достаточно хорошо, наверное, не обратил бы внимания. Но сейчас вдруг стало ясно, что слова Альбины Васильевны задели его куда сильнее, чем следовало.

– На край света, значит, – негромко повторил он.

– А что? – невинно осведомилась женщина.

– Ничего.

Воевода отвернулся и наконец распахнул дверцу машины.

– Вам, Альбина Васильевна, вообще‑то работать полагается, – не оборачиваясь, произнес он. – Вы секретарь Совета, ежели не запамятовали. А не извозчик при рыбнадзоре и лесничестве. Может, делами иногда заниматься будете, вместо того чтобы мужчин по городу катать?

Тишина наступила мгновенно. Я даже глаза прикрыл. Вот сейчас Владимир Васильевич совершенно точно сказал лишнее. Когда я снова посмотрел на Альбину Васильевну, ее лицо уже изменилось. Недавняя улыбка исчезла, щеки вспыхнули, а пальцы крепче сжали шлем.

– Что вы сказали? – холодно уточнила она.

Морозов, кажется, и сам понял, что переступил черту. Но отступать было поздно. А возможно, он просто не умел.

– Вы прекрасно слышали.

– Нет уж. Повторите.

– Альбина Васильевна…

– Повторите, Владимир Васильевич, – с нажимом произнесла женщина. Она поставила шлем на сиденье мотоцикла и шагнула к нему. Морозов тяжело вздохнул.

– Я сказал, что вам неплохо бы вспомнить о работе.

– То есть я, по‑вашему, не работаю? – хищно продолжила Альбина.

– Я этого не говорил, – поспешно ответил воевода.

– Зато про мужчин сказали!

– А вот это сказал.

Мне захотелось вмешаться. Правда, я не успел придумать, каким образом можно остановить двух взрослых людей, которые внезапно решили выяснить отношения посреди улицы возле жандармского отделения.

Альбина Васильевна шагнула еще ближе.

– Да какое вам вообще дело, кого я подвожу?

– Никакого.

– Тогда чего вы злитесь?

– Я не злюсь.

– Вы с утра ходите с таким лицом, словно Илья у вас лично последнюю рубаху украл!

– Мне безразличен ваш Илья.

– Мой?

Кажется, именно на этом слове все окончательно пошло не туда.

– Я не это имел в виду, – процедил Морозов.

– Конечно! Вы вообще никогда ничего не имеете в виду! Только ходите, хмуритесь и колкости отпускаете!

– Потому что иногда рядом со мной люди ведут себя так, что приходится!

– Приходится что?

– Напоминать им о приличиях, – выдал воевода со злостью.

– Ах вы…

Она сжала ладонь в кулак. Я даже успел подумать, что сейчас воевода Северска получит по лицу прямо возле отделения, полного блюстителей закона. И, пожалуй, заслуженно.

Морозов тоже понял, что произойдет, однако не отступил. Альбина Васильевна резко шагнула вперед и замахнулась, но в самый последний момент Владимир Васильевич вскинул руку и перехватил ее запястье.

Все произошло настолько быстро, что я даже не успел пошевелиться.

А потом они оба замерли.

Кулак Альбины Васильевны остановился в нескольких сантиметрах от его лица. Морозов крепко держал ее за запястье, но почти сразу ослабил пальцы, словно внезапно вспомнил, что перед ним вовсе не противник.

Женщина тяжело дышала. Воевода тоже. Они стояли совсем близко друг к другу. Так близко, что Альбине Васильевне пришлось немного запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза.

Я ожидал, что сейчас она выдернет руку. Или снова попытается его ударить. Или хотя бы скажет что‑нибудь такое, после чего даже мне захочется отойти подальше. Но ничего этого не произошло. Морозов смотрел на нее совершенно иначе.

Злость еще оставалась на его лице, но теперь за ней проступило что‑то другое. Непривычное и оттого почти пугающее своей искренностью. Владимир Васильевич словно впервые за все утро действительно увидел Альбину Васильевну, а не просто женщину в красном костюме, которая сначала привезла Илью, потом собиралась катать Гаврилу и отчего‑то раздражала его одним своим присутствием.

Альбина Васильевна тоже перестала сердиться. Не сразу. Сначала нахмурилась еще сильнее, потом ее взгляд скользнул к собственной руке, которую продолжал держать воевода, и щеки начали медленно краснеть.

На этот раз совсем не от злости. Морозов проследил за ее взглядом. И будто только теперь понял, что делает. Пальцы разжались.

– Простите, – тихо произнес он.

Альбина Васильевна опустила руку.

– Ничего.

Она сказала это тоже непривычно тихо. Несколько секунд они продолжали стоять друг напротив друга, словно оба забыли, из‑за чего вообще начали ссориться.

Я почувствовал себя лишним. Причем настолько, что всерьез задумался, не вернуться ли в отделение и не расспросить Платонова еще о чем‑нибудь. Даже его рассуждения о праве сильного сейчас казались вполне подходящим способом скоротать время.

Но потом Морозов откашлялся и сделал шаг назад.

– И все же водите осторожнее.

Альбина Васильевна моргнула.

– Что?

– Вы нужны… Северску целой.

Она посмотрела на него, а потом вдруг неуверенно улыбнулась.

– Постараюсь.

– И на поворотах…

– Владимир Васильевич, – она слегка нахмурилась.

– Молчу, – воевода поднял ладони в жесте капитуляции.

Она забрала с сиденья шлем и принялась надевать его, но пальцы почему‑то не сразу справились с ремешком.

Морозов дернулся было помочь, но остановился. Альбина Васильевна это заметила и ничего не сказала. Только уголки ее губ дрогнули.

Я перевел взгляд на воеводу. Тот снова хмурился. Правда, теперь совершенно неубедительно. И мне вдруг подумалось, что Илья с его поездкой на край света раздражал Владимира Васильевича вовсе не потому, что плохо переносил мотоциклы. Похоже, до самого воеводы эта простая мысль пока еще не дошла.

Я дождался, пока Альбина Васильевна наконец справится с ремешком шлема, и только после этого решил сообщить ей новость, которая, вероятно, сделала всю ее поездку к отделению совершенно бессмысленной.

– Кстати, Альбина Васильевна, Гаврилы здесь уже нет.

Она замерла, придерживая шлем обеими руками.

– Как нет?

– Он давно уехал. Насколько я понял, отправился в княжеский дом.

Женщина нахмурилась и посмотрела на двери отделения, словно подозревала, что Дроздов все‑таки находится внутри, а я по какой‑то загадочной причине решил его скрыть.

– Один уехал? И через лес один добирается?

– Не совсем, – успокоил я ее. – Его сопровождали лесовики Иволгина. Да и дорогу он знает.

– Лесовики? – переспросила она и почему‑то нахмурилась еще сильнее. – Они его не обидят?

Я вспомнил троицу возле старого дома и то, с каким добродушным снисхождением подчиненные Иволгина разглядывали нового лесничего.

– Скорее наоборот. Мне показалось, что Гаврила Платонович им понравился.

– Точно?

В ее голосе прозвучало столько искреннего беспокойства, что я улыбнулся.

– Точно. Его доставят в целости. Сейчас он уже наверняка дома.

Альбина Васильевна немного расслабилась, хотя окончательно тревога с ее лица не исчезла.

– Парень он хороший, – произнесла она, поправляя перчатки. – Только молодой совсем. И лезет куда не просят.

– Это вы еще очень мягко сказали, – пробормотал Морозов и она бросила на него взгляд.

– А вы сами в молодости, конечно, исключительно по разрешению неприятности находили.

Владимир Васильевич хотел что‑то ответить, но неожиданно передумал. Некоторое время смотрел на женщину, потом его лицо немного смягчилось.

– А вы сами не боитесь?

Альбина Васильевна удивленно подняла брови.

– Чего именно?

– По лесу одной кататься.

Он произнес это почти буднично, однако я невольно посмотрел на него внимательнее. Еще несколько минут назад Морозов ворчал, язвил и откровенно злился, а сейчас в его голосе впервые прозвучало совершенно искреннее беспокойство.

Кажется, Альбина Васильевна тоже это заметила. Она посмотрела на воеводу чуть дольше обычного, а потом на ее лице появилась загадочная улыбка.

– Владимир Васильевич, вы совершенно неправильно ставите вопрос. В лесу не мне надо бояться, – она многозначительно усмехнулась и добавила, – Там меня бояться надо.

Я невольно хмыкнул. Морозов же нахмурился.

– Альбина Васильевна…

– Не беспокойтесь. Со мной ничего не случится.

Она легко коснулась его плеча, словно успокаивая, и тут же убрала руку. Воевода замолчал. Альбина Васильевна опустила забрало шлема, завела мотоцикл и махнула нам рукой.

– До встречи, Николай Арсентьевич.

– Счастливого пути.

Она повернула голову к Морозову.

– Владимир Васильевич.

– Альбина Васильевна.

Мотоцикл сорвался с места. Женщина выехала на перекресток, но вместо того, чтобы спокойно повернуть в нужную сторону, резко дала газу. Заднее колесо коротко взвизгнуло по мостовой, мотоцикл заложил широкий круг, и мне пришлось сделать шаг назад.

– Мать честная, – выдохнул я.

Альбина Васильевна тем временем завершила свой совершенно ненужный, но чрезвычайно эффектный разворот. На дороге остались две черные дуги от колес, в воздухе запахло нагретой резиной, а красный мотоцикл уже стремительно удалялся по улице.

Несколько прохожих остановились. Кто‑то даже проводил ее восхищенным взглядом.

Морозов стоял рядом со мной, глядя вслед удаляющейся машине. Потом тяжело выдохнул:

– Ведьма.

Сказал он это с таким чувством, что я не сразу понял, было ли слово ругательством, диагнозом или признанием очевидного факта.

– Потрясающая женщина, – неожиданно произнес кто‑то рядом.

Мы обернулись. Мимо проходил молодой жандармский офицер. Кажется, я видел его наверху, когда мы разговаривали с Зубовым. Он тоже смотрел вслед Альбине Васильевне и совершенно не скрывал восхищения.

Морозов мгновенно подобрался.

– Что вы сказали?

Офицер остановился.

– Я сказал, потрясающая женщина.

– Не стоит в таком тоне говорить о достойной женщине.

Офицер удивленно посмотрел на него, потом на меня. Я благоразумно сделал вид, что чрезвычайно заинтересован черными полосами на дороге.

– А что не так с моим тоном? – спросил он.

– Все.

– Я, между прочим, с величайшим уважением.

– Его было слышно на соседней улице.

Молодой человек несколько мгновений изучал суровое лицо воеводы, а потом вдруг улыбнулся.

– Владимир Васильевич, я Альбину Васильевну давно знаю. И если бы она согласилась, хоть сегодня позвал бы ее замуж.

Я тут же поднял голову. Морозов не пошевелился. Только лицо его стало таким неподвижным, что мне вдруг захотелось отойти немного в сторону.

– Вот как, – произнес он. – И что же мешает?

Офицер развел руки:

– Здравый смысл. Я прекрасно понимаю, что Альбина Васильевна на меня даже не посмотрит. А зря портить хорошее знакомство не хочется.

Он козырнул мне.

– Николай Арсентьевич.

Потом повернулся к Морозову.

– Владимир Васильевич.

– Всего доброго, – сухо отозвался тот.

Офицер отправился дальше. Я проводил его взглядом. Потом посмотрел на Морозова.

Воевода продолжал стоять возле машины и хмуро изучал улицу. Я ничего не сказал. Просто смотрел.

Через несколько секунд Владимир Васильевич почувствовал мой взгляд и медленно повернулся.

– Даже не начинайте, – буркнул он, резко распахнул дверцу автомобиля и забрался внутрь.

Я обошел машину и сел рядом. В салоне было жарковато. Я опустил стекло и устроился поудобнее, все еще ощущая странное желание улыбнуться.

Морозов завел двигатель. Я выдержал некоторое время.

– Значит, ведьмы… – начал было я, но Морозов покачал головой:

– Нет.

– Я еще ничего не спросил.

– И не надо.

– Владимир Васильевич, мне просто интересно…

– Ведьмы коварны, – отчеканил он, глядя перед собой. – На этом предлагаю закрыть тему.

Я повернулся к нему.

– Все ведьмы?

– Абсолютно, – подтвердил воевода.

– Даже те, которые работают секретарями Совета и ездят на красных мотоциклах?

Морозов бросил на меня тяжелый взгляд.

– Особенно эти.

Я едва удержался от смеха. Воевода тронул машину с места несколько резче, чем требовалось, и некоторое время мы ехали молча.

Можно было продолжить.

Можно было напомнить ему, как он смотрел на Альбину Васильевну утром. Как только что беспокоился, не страшно ли ей одной ехать через лес. Как мгновенно возмутился, когда посторонний мужчина позволил себе назвать ее потрясающей женщиной.

Но я решил не давить. Некоторые вещи должны доходить до человека самостоятельно.

Особенно если этот человек умеет создавать огненные шары и сейчас сидит рядом с тобой за рулем.

Я отвернулся к окну. А перед глазами почему‑то снова возникла Вера Романовна с букетом цветов в руках.

И улыбка у меня сразу пропала. Пожалуй, в чужих чувствах разбираться действительно было значительно проще, чем в собственных.

Глава 12
Упрямые цветы

Дальше мы ехали молча. После разговора возле отделения мне казалось разумным дать Морозову побыть некоторое время наедине с собственными мыслями, тем более что настроение у воеводы сделалось задумчивым. Он больше не ворчал на Альбину Васильевну, не вспоминал ведьм и даже машину вел непривычно спокойно, обеими руками удерживая руль и глядя прямо перед собой.

Город постепенно остался позади. Дома сменились редкими усадьбами, потом исчезли и они, а дорога вскоре нырнула под кроны деревьев. Здесь было прохладнее. Солнечный свет пробивался сквозь густую листву небольшими пятнами и скользил по капоту, а в открытое окно тянуло сыростью, травой и нагретой хвоей.

Я узнал это место не сразу. И только когда машина неожиданно сбавила скорость, а Морозов подался вперед и внимательнее посмотрел на дорогу, внутри что‑то неприятно дрогнуло.

Еще недавно здесь лежало дерево. Именно на этом месте фары выхватили из темноты свежий ствол, перегородивший нам путь. Именно здесь мы остановились, еще не зная, что за нами уже наблюдают из леса и ждут подходящего момента для нападения.

Морозов плавно нажал на тормоз.

– Посмотрим как здесь все изменилось, – произнес он.

Я не стал спрашивать зачем. Мы выбрались наружу. Я остановился возле машины и несколько мгновений просто смотрел вокруг, пытаясь сопоставить то, что видел сейчас, с воспоминаниями о недавней ночи.

Получалось плохо.

Митрич поработал на славу: еще вчера земля была разворочена, усеяна обугленными комьями, сломанными ветками и остатками странных тварей, которых создавали кукловоды Платонова. Теперь от всего этого почти ничего не осталось. Молодая трава покрывала обочины и даже местами пробивалась посреди дороги. Деревья, которые недавно опасно накренились после разгула стихий, снова стояли прямо. На кустах не было поломанных ветвей, под ногами лежала обычная хвоя, а на месте поваленного дерева осталась только чуть более светлая полоса земли.

Я прошел несколько шагов вперед и остановился.

Если бы не собственная память, можно было решить, что никакой схватки здесь вовсе не происходило. Лес залечил нанесенные ему раны быстрее, чем мы успели осмыслить случившееся. Только чуть в стороне осталось напоминание о засаде.

Небольшой овраг прорезал землю между деревьями. Края его уже осыпались, кое‑где на влажной почве пробивалась трава, но сама трещина никуда не исчезла. В глубине шумела вода. Теперь она текла спокойно, скрываясь под землей и время от времени серебристо поблескивая между камнями.

Я подошел ближе и задумчиво произнес:

– Вот куда она ушла.

Морозов встал рядом.

– Похоже на то, – согласился он. – Илья поднимет, если пожелает. Он и не такое умеет.

– Отчего же уже не сделал? – удивился я.

– Чтобы вы повинились. Чтобы остались перед ним должником, – пояснил воевода с усмешкой. – Ежели он все исправил бы молча, то вы бы ничего не заметили и не оценили.

– И не поспоришь, – вздохнул я.

– Да и без согласия хозяина леса такого делать не следует, – продолжил Морозов. – Может низка вода тут больше пользы принесет.

– Леший и водяной ведь смогут договориться? – уточнил я.

– Они это делали много столетий до нас, – Владимир Васильевич покачал головой. – А уж если не справятся, то опять придут за ваш стол. И не удивляйтесь теперь тому, что делать они это станут чаще.

– Почему? – нахмурился я.

– Никифор уж больно хорошо потчует наших соседей.

Воевода долго смотрел вниз, потом поднял голову и окинул взглядом лес.

– Быстро здесь все заживает.

– Митрич постарался.

Владимир Васильевич присел возле обочины и провел ладонью по молодой траве.

– Посмотрите. Это не пересаживали. Она сама поднялась. И ветви вон на той сосне накануне были сломаны.

Я посмотрел туда, куда он показывал. Сосна ничем не отличалась от остальных.

– Северская земля сильная, – продолжил Морозов. – Я это давно заметил. Можно разворотить половину поляны, а через несколько дней уже придется искать, где именно все случилось. Лес здесь вообще будто не любит хранить следы дурного.

Он поднялся и стряхнул землю с ладони. Я некоторое время молчал. Слова воеводы отчего‑то задели меня сильнее, чем должны были.

– Людям бы так, – тихо произнес я.

Морозов обернулся.

– Что?

Я покачал головой:

– Ничего. Просто подумал, что людям тоже не мешало бы научиться так приходить в себя после неприятных событий. Чтобы немного времени прошло, и снова трава росла.

Владимир Васильевич посмотрел на меня внимательнее.

– Что у вас случилось, княже? Вы сейчас говорили не про лес.

Морозов нахмурился.

– Не про лес. Но и не про себя.

Он не сразу понял. Потом лицо воеводы изменилось.

– А‑а, – протянул Владимир Васильевич. – Вот вы куда клоните.

Он отвернулся и направился вдоль края оврага. Я пошел следом.

Некоторое время Морозов молчал. Видимо, решал, стоит ли сердиться на меня за непрошеное замечание. Потом тяжело вздохнул.

– Не думайте, что мне самому нравится помнить.

Владимир Васильевич остановился возле дерева и прислонился плечом к стволу.

– Иногда я бы многое отдал за возможность проснуться утром и не помнить половины своей жизни.

Он говорил спокойно, без привычной насмешки. Оттого я не стал перебивать.

– Я ведь сюда не от хорошей жизни пришел, Николай Арсеньевич. И новую начать захотел не потому, что старая надоела.

Морозов усмехнулся, но выражение лица получилось невеселым.

– Только память такая дрянь, что ее вместе со старой одеждой не выбросишь. Я пытался. Сначала думал: пройдет год, другой, и все притупится. Потом понял, что некоторые вещи остаются прежними. Просто учишься жить так, чтобы они не мешали вставать по утрам.

Он сорвал с ветки сухую иголку, покрутил ее между пальцами и отбросил.

– Иволгин недавно мне многое напомнил. Потом Никифор добавил. Теперь еще вы решили заняться моим воспитанием.

– Я не настолько смелый, – тотчас возразил я.

– Врете, княже. Вы давеча против реки с огнем полезли.

– Там у меня выбора не было.

– А сейчас есть?

Я улыбнулся. Морозов тоже едва заметно хмыкнул, но почти сразу снова посерьезнел.

– Только знаете… может, и хорошо, что я помню.

Он произнес это неожиданно тихо. Затем посмотрел на меня.

– Потому что я не самый хороший человек, княже.

Я нахмурился.

– Не соглашусь.

– А я вашего согласия и не спрашиваю, – произнес воевода и в его голосе появилась усталость. – Вы знаете меня таким, каким я стал здесь. А я помню себя другим. И забывать этого человека мне, наверное, нельзя. Когда у меня была сила и власть, я не управлял ими во благо.

Он снова посмотрел на лес. Я хотел возразить, но Морозов поднял ладонь.

– Не надо. Я не жалуюсь и прощения у вас не прошу. Просто говорю как есть. Я был уверен, что знаю, кто прав, а кто виноват. Знал, кого надо защищать, кого давить, кого уничтожать. И самое скверное – у меня хватало возможностей поступать так, как я считал правильным.

Он ненадолго замолчал.

В овраге продолжала шуметь вода. Где‑то высоко над нами перекликались птицы, а между стволами лениво гулял ветер. Лес действительно выглядел так, словно недавняя страшная ночь ему только приснилась.

– Когда у человека есть сила, очень легко решить, что вместе с ней ему выдали право, – продолжил Морозов. – Особенно если рядом достаточно людей, которые кивают и говорят, что ты все делаешь правильно.

Я невольно вспомнил Платонова и его слова про то, что прав тот, у кого хватает силы взять свое и удержать.

Кажется, Морозов подумал о том же.

– Вот ведь мерзость, – пробормотал он. – Слушал сегодня Платонова и злился. А сейчас думаю, что когда‑то сам рассуждал почти так же. Только слова выбирал другие, покрасивее.

– Вы изменились.

– Потому что помню. Потому что стать прежним мне не позволяет опыт. Может, моя хорошая память и спасает меня от новых ошибок. Не дает снова поверить, что если можешь что‑то сделать, то обязательно имеешь на это право.

Я опустил взгляд на молодую траву под ногами.

– Тогда забывать действительно не стоит.

– Вот и я о том же.

– Но помнить и продолжать себя за это наказывать – не одно и то же.

Морозов покосился на меня.

– Упрямый вы человек, Николай Арсеньевич.

– Мне говорили.

– И кто же?

Я улыбнулся:

– Вы. И причем регулярно.

Он тихо рассмеялся. Напряжение понемногу ушло из его лица.

Я посмотрел на восстановившийся лес и подумал, что, наверное, земля тоже ничего не забывает. Просто память не мешает ей снова растить траву поверх старых ран.

Может быть, в этом и заключалась разница. Не обязательно забывать то, что однажды тебя сломало.

Достаточно однажды перестать позволять этому решать, каким тебе быть дальше. Морозов еще некоторое время смотрел на меня, потом словно решил, что на сегодня откровений с него достаточно. Тряхнул головой, оттолкнулся плечом от дерева и оглядел дорогу.

– Ладно, княже. Хватит прошлое ворошить. Есть дела полезнее.

– Например?

– Тренироваться вам надо.

Сказано это было таким будничным тоном, что я не сразу насторожился.

– В каком смысле?

– В самом прямом. В схватке вы хорошо держались, спорить не стану. Даже лучше, чем я ожидал.

– Благодарю за высокую оценку.

– Не обольщайтесь. Это не похвала.

Я тяжело вздохнул. Теперь Владимир Васильевич снова становился похож на себя. Он прошел несколько шагов по дороге, внимательно разглядывая восстановившийся лес, а потом повернулся ко мне.

– У вас хороший потенциал, Николай Арсеньевич. И дурость будет его не развивать. Недаавно вы впервые всерьез попробовали работать со мной в связке и смогли удерживать огонь там, где без вашего ветра я бы его не удержал. Потом, когда все пошло наперекосяк, вы не бросили стихию, хотя сил почти не осталось. Это важно.

– Мне казалось, если я ее брошу, мы сожжем половину леса, – признался я.

– Именно поэтому и не бросили. Голова у вас работает, это я давно заметил. Только одной головы мало.

Морозов постучал пальцем по собственному виску.

– Чтобы оставаться в Северске силой, надо уметь не только думать. Тело тоже должно выдерживать то, что вы от него требуете. И талант надо развивать. Сила без навыка иной раз опаснее, чем полное ее отсутствие.

С этим спорить было трудно. Я слишком хорошо помнил ощущение, когда огонь едва не сорвался с моего контроля. Как и дрожь в руках, темноту перед глазами и собственное сердце, которое, казалось, всерьез намеревалось проломить ребра и закончить схватку отдельно от меня.

– Согласен, – сказал я. – Будем тренироваться.

Морозов посмотрел на меня и криво усмехнулся. Мне сразу не понравилась эта усммешка.

– Просто запомните, княже, что это вы сейчас сами согласились, – вкрадчиво произнес воевода.

– Уже начинаю жалеть.

– И правильно делаете. Вам может не понравиться. Легко не будет, – пообещал воевода. – Я не собираюсь учить вас красиво руками махать. Будете бегать, работать с силой на усталости, учиться держать поток, когда руки уже не слушаются, а в голове одна мысль – лечь и помереть.