Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 150 (всего у книги 158 страниц)

Глава 14
Подарок

Я подождал, пока шаги Марины стихнут в коридоре, и только тогда подошел к столу. Иволгин все еще смотрел на дверь, за которой скрылась сестра, причем с таким задумчивым выражением лица, что мне пришлось негромко откашляться.

Леший сразу повернулся ко мне.

– Что? – он нахмурился.

– Ничего, – поспешно ответил я и добавил. – У меня к вам серьезный разговор.

Иволгин взглянул на меня с интересом. Я осторожно развернул края пиджака и открыл привезенный из леса ком земли. По дороге он немного осыпался, но в целом держался крепко. Даже сами цветы словно успели оправиться от поездки и теперь снова тянули тонкие стебли вверх.

Иволгин сначала взглянул без особого интереса. А потом вдруг подался вперед.

– Откуда это у вас? – отрывисто уточнил он.

– Нашел, – просто ответил я и леший пристально взглянул на меня:

– Где?

В голосе Иволгина появилось такое внимание, что я сразу вспомнил предупреждение Гаврилы. Пожалуй, упоминать сейчас о формальной принадлежности леса княжеству действительно не стоило. Вместо этого, осторожно произнес:

– На месте давешней засады. Мы с Морозовым остановились по дороге. Хотели посмотреть, что там осталось после всего произошедшего. Кстати, Митрич поработал на славу. Если не знать, что случилось, почти ничего и не заметишь.

Иволгин удовлетворенно кивнул и с какой‑то затаенной гордостью заявил:

– Лешие умеют лечить землю. А старик свое дело знает.

– Только овраг образовался. Внизу вода идет, – возразил я.

– Значит так будет лучше. Земля сама знает как ей жить надо.

Я посмотрел на цветок и решительно продолжил.

– Вот его нашел чуть в стороне. За кустами. Землю там вывернуло целым комом.

Иволгин перевел взгляд на меня. Потом снова на растение.

– И вы его забрали? – прищурился он. – Вместе с землей?

– Иначе корни пришлось бы отрывать.

Леший молчал так долго, что мне стало немного неуютно. В его зрачках мелькнуло золото.

– Что? – наконец спросил я.

Он покачал головой, протянул руку, осторожно коснулся одного из листьев, потом провел пальцами по влажной земле возле корней. Делал это уверенно, но удивительно бережно.

– Родимчик, – произнес он едва слышно.

– Уже знаю. Дроздов просветил. И велел обязательно показать вам.

Иволгин хмыкнул.

– Умнеет парень. Не зря он в Северске закрепился.

– Он еще сказал, что я его украл, – небрежно заметил я.

– Тут тоже не ошибся, – спокойно подтвердил Иволгин.

Я возмущенно посмотрел на лешего и не выдержал:

– Да что вы все заладили? Какое воровство? Цветок лежал с вывернутыми корнями. Я его спас.

– Из моего леса унесли?

Я нехотя кивнул.

– Разрешения спрашивали? – оскалился леший.

– Вы в тот момент находились дома и спорили с моей сестрой, – возразил я. Иволгин поморщился и тотчас отмахнулся:

– Не спорил я с ней. Мы разговаривали.

– Понимаю, – саркастично ответил я.

Леший бросил на меня предупреждающий взгляд, и я благоразумно вернулся к цветку.

– Так можно мне его оставить?

Иволгин не ответил сразу. Он снова осторожно коснулся растения, поправил пальцем небольшой комок земли у основания стебля. Листья внезапно вздрогнули, расправились и потянулись к пальцам хозяина леса, как домашний питомец. Леший неожиданно спросил:

– Вы действительно остановились ради него? Увидели родимчик и полезли за ним в кусты.

– Так и есть, – ответил я.

– А потом завернули землю в собственный пиджак и повезли домой.

Я посмотрел на испачканную ткань и пожал плечами.

– Звучит несколько глупее, когда вы это произносите вслух.

– Звучит странно.

– Почему?

Иволгин поднял на меня глаза и отчеканил:

– Потому что вы человек.

Высокомерия в этих трех словах оказалось столько, что я даже не сразу нашелся с ответом.

– Очень серьезный недостаток, – наконец заметил я.

– Я не об этом, – фыркнул леший. Откашлялся и пояснил. – Люди обычно не замечают таких вещей. Того, что можно не уничтожать. Увидеть живое под ногами, остановиться и решить, что оно должно продолжить жить, хотя вам от этого никакой пользы. Особенно если речь идет всего лишь о цветке.

Я невольно посмотрел на родимчик.

– Не такой уж он и бесполезный.

– Чем же полезен? – тут же насторожился гость.

– Пока не придумал, – вынужден был признать я и добавил, – Мне обязательно получать пользу от всего, что нааходится в Северске?

– Люди обычно так и делают.

– Опять люди, – я тяжело вздохнул. – Вы сейчас разговариваете с одним из них.

– Именно это и удивляет.

Ответ прозвучал слишком быстро. Иволгин понял это почти сразу. Замолчал, потер переносицу и несколько секунд сидел с таким выражением, будто сам был недоволен собственными словами.

– Ладно, – наконец пробормотал он. – Быть может, люди не настолько безнадежны.

– Какая щедрая оценка.

– Не привыкайте.

– Даже не собирался.

Он снова наклонился к родимчику.

– Хорошо сделали, что взяли его с землей. Правильно. Корни почти целые. Только в доме не держите. Он воду любит. И камень. Посадите там, где прохладно и солнце не стоит целый день. Лучше возле ручья, если место найдете. Тогда приживется.

– Значит, вы не возражаете?

Иволгин поднял на меня удивленный взгляд.

– Против чего?

– Против чудовищного расхищения природных богатств вашего леса.

Уголок его рта дрогнул в кривой ухмылке.

– Забирайте, – великодушно разрешил он.

– А то Гаврила меня напугал. Велел непременно получить ваше разрешение, иначе придется возвращать.

– Правильно сказал.

– Значит, теперь цветок мой?

Иволгин задумался, а потом покачал головой.

– Нет. Забрать вам его я разрешил, но цветок от этого вашим не стал. Он остается своим.

Он произнес это настолько серьезно, что я не стал спорить.

– Хорошо. Тогда пусть живет здесь, оставаясь своим.

– Вот так правильнее.

Иволгин откинулся на спинку дивана и некоторое время разглядывал меня с непонятным выражением. Я какое‑то время молчал, а потом не выдержал.

– Что опять?

– Думаю.

– Обо мне? – спросил я, когда пауза затянулась.

– К сожалению, – выдохнул леший.

– И к каким выводам пришли?

Он не ответил сразу. Сначала посмотрел на родимчик, потом на испачканный пиджак, в котором я привез растение, и только после этого медленно проговорил:

– Вы меняетесь, Николай Арсентьевич.

– Что вы имеете в виду?

– Когда вы только приехали, от вас пришлым пахло.

Я моргнул и осторожно уточнил:

– Чем?

– Пришлым.

– Они как‑то особенно пахнут?

– Не носом, княже.

– А‑а. Тогда все понятно.

– Вы смотрели на Северск как на то, что вам поручили. Следили, чтобы все работало, пытались разобраться в законах, людях, Совете, дружине. Даже в лес полезли, потому что считали это своей обязанностью.

– Вообще‑то так и есть.

Леший кивнул.

– Только обязанность и принадлежность – разные вещи.

Я хотел спросить, что он имеет в виду, но Иволгин продолжил:

– Вы пришли сюда регентом. Он бережет то, что ему доверили, потому что однажды придется отдать. Настоящий хозяин бережет потому, что иначе не умеет.

Его взгляд опустился к цветку.

– В той засаде вы едва не сгорели сами, но удержали огонь, чтобы не полыхнул лес. Именно это я увидел тогда – человека, который защищает не только себя, но и Северск. Вы едва стояли на ногах, ваши руки дрожали, но вы, княже, не отпускали ветер и огонь, который вам не подчинялся. Вы смогли укротить его не один…

Он запнулся, поджал губы, словно сказал что‑то лишнее. А потом тряхнул головой и продолжил:

– Сегодня вы остановились возле дороги и потащили домой родимчик, который можно было просто не заметить. Вы уже не смотрите на Северск как на чужое место, за которое временно отвечаете.

Я почувствовал странную неловкость и отвел взгляд.

– Один спасенный цветок делает меня князем?

Иволгин едва заметно улыбнулся и мотнул головой:

– Это знак. Вы спасли его, потому что он ваш.

Леший чуть помедлил и поправился:

– Не в смысле собственности. Он северский. А значит, вы уже считаете, что должны за него отвечать.

В гостиной стало тихо.

Я неожиданно вспомнил лес после схватки. Молодую траву на развороченной земле. Воду, шумевшую на дне оврага. Несколько невзрачных цветков среди кустов, мимо которых вполне мог пройти и через минуту забыть об их существовании. Но не прошел.

– Мне кажется, Николай Арсентьевич, – негромко продолжил Иволгин, – вы понемногу становитесь настоящим князем.

Я усмехнулся, пытаясь избавиться от неожиданно возникшего смущения.

– Официально я все еще регент.

Иволгин пожал здоровым плечом.

– Неважно, что написано в бумагах. И по сути вы уже не регент. Вы‑князь.

Я не успел ответить. В коридоре послышались шаги Марины. Иволгин мгновенно подобрался и покосился на дверь. Я проследил за его взглядом, потом посмотрел на повязку.

– Кажется, сейчас настоящему князю придется помочь сменить повязку настоящему хозяину леса.

– Только попробуйте, – тихо предупредил Иволгин и в его голосе вновь послышалось рычание.

Дверь открылась. Марина вошла с чистой тканью в руках, и Иволгин тут же сделался таким мрачным, словно впереди его ждала не перевязка, а по меньшей мере новая битва с Платоновым.

Только теперь я уже знал, что рычать он постарается потише. Ведь ушей у него было всего два.

Я оставил Иволгина дожидаться Марины и вышел в коридор, прихватив с собой сверток. За спиной почти сразу послышался голос сестры, которая вернулась с чистой повязкой и, судя по первым же словам, не собиралась давать своему пациенту ни малейшей возможности снова уклониться от лечения.

Иволгин что‑то недовольно пробормотал в ответ. Я улыбнулся и пошел дальше.

Возле кабинета пришлось остановиться. Дверь оказалась приоткрыта. Изнутри доносился шелест бумаги, а через несколько мгновений я увидел Веру Романовну.

Она сидела за хозяйским столом, склонившись над разложенными документами. Рядом стояла чашка, от которой уже не поднимался пар, а возле локтя лежал раскрытый блокнот. Девушка что‑то выписывала из одного листа в другой и была настолько поглощена работой, что моего появления не заметила.

Я хотел поздороваться. И вдруг посмотрел на цветок.

До этого момента все было просто. Я нашел родимчик, спас его, получил разрешение Иволгина забрать растение из леса и даже узнал, где его следует посадить. Оставалось всего лишь отдать цветок Вере Романовне. И именно на этом совершенно несложном этапе мой прекрасно составленный план неожиданно перестал казаться таким уж прекрасным.

Наверное, следовало купить нормальный букет. Красивый. С лентой. Такой, который можно вручить девушке без необходимости предварительно объяснять, почему он завернут в испачканный землей мужской пиджак.

Я постоял еще немного. Вера подняла голову и произнесла, слегка прищурившись:

– Николай Арсентьевич?

Отступать было поздно.

– Добрый день, Вера Романовна.

Она отложила карандаш и посмотрела на сверток у меня в руках.

– Что у вас там?

– Цветок.

Вера несколько раз моргнула.

– Простите? – удивленно уточнила она.

Я вошел в кабинет и осторожно поставил свою ношу на свободный край стола.

– Это родимчик, – пояснил я. – Ну, так называется это растение. Мне Гаврила сказал.

Кажется, она старалась понять, зачем я принес его в кабинет. Я тоже хотел бы это знать.

То есть причину я прекрасно помнил. В тот момент, когда на нас обрушилась река и мне на короткое мгновение показалось, что выбраться уже не получится, среди множества совершенно неподходящих для такого случая мыслей мелькнула одна удивительно простая. Мне следовало подарить Вере Романовне цветы. Просто потому, что девушкам стоит их дарить.

Тогда эта мысль показалась мне до странного важной. Сегодня, стоя перед Верой с комом лесной земли в руках, я уже не был настолько уверен в собственной решительности. Она ждала объяснений.

– Я хотел отдать его вам.

Вера замерла.

– Мне?

– Под посадку.

Прозвучало ужасно. Я поспешил добавить:

– И опеку.

От этого уточнения стало еще хуже. Вера Романовна смотрела на меня молча. Я кашлянул.

– Он рос в лесу возле места той самой засады. Точнее, после произошедшего уже почти не рос. Землю вывернуло, корни оказались наружу. Я решил его забрать, иначе он мог погибнуть.

– И привезли домой? В пиджаке?

Я посмотрел на многострадальную ткань.

– Под рукой ничего подходящего не оказалось.

Губы Веры дрогнули. Кажется, она изо всех сил старалась не рассмеяться.

– Очень предусмотрительно.

– Пиджак можно вычистить.

– Разумеется.

Она поднялась из‑за стола и подошла ближе. Теперь я заметил, что щеки у нее слегка порозовели. Вера осторожно коснулась одного из цветков кончиком пальца.

– Красивый.

– Правда?

Она посмотрела на меня с удивлением.

– Вам не нравится?

– Нравится. Просто Гаврила смотрел на него так, словно я привез из леса сокровище. Иволгин тоже заинтересовался. Я начал подозревать, что чего‑то не понимаю.

Вера улыбнулась.

– Возможно, они просто смотрят немного иначе.

Она снова провела пальцем по листочку. Я почувствовал, что сейчас самое время сказать то, ради чего вообще сюда пришел.

– Вера Романовна, я хотел бы отдать родимчик вам.

Она медленно подняла взгляд.

– Почему мне?

Вот ведь совершенно естественный вопрос. И совершенно неудобный. Можно было придумать десяток разумных объяснений. Например, сослаться на ее познания в растениях. Или сказать, что у меня нет времени заниматься цветами. В крайнем случае напомнить, что Иволгин велел посадить родимчик возле воды.

Вместо этого я сказал правду.

– Потому что хотел подарить вам цветок.

Улыбка исчезла с ее губ. Не потому, что Вера расстроилась. Просто на мгновение она словно не знала, как отреагировать. А потом покраснела уже совершенно заметно.

Я тоже почувствовал, что мне стало жарко.

– Только это не совсем подарок, – зачем‑то добавил я. – То есть подарок, конечно. Но он живой, поэтому за ним придется ухаживать. Иволгин сказал, что родимчик любит воду, камни и прохладу. Так что, наверное, правильнее сказать, что я передаю его вам под посадку и дальнейшую опеку.

Вера опустила голову. Плечи ее слегка дрогнули.

– Вы смеетесь?

Она покачала головой и подняла на меня глаза, и в них действительно не было насмешки. Только тепло.

– Я думаю, Николай Арсентьевич, что мне еще никогда не дарили цветы с такой формулировкой: под опеку.

– Ответственную, – добавил я.

– С обязательной посадкой, – продолжила девушка.

– Желательно, – кивнул я.

– И соблюдением условий содержания.

Я подумал.

– Иволгин наверняка настоял бы.

Вера наконец рассмеялась. И от этого мне самому сделалось легче. Она осторожно подхватила пиджак с комом земли обеими руками.

– Тогда я принимаю. Я знаю, куда его посадить.

– Куда?

– Возле колодца. Там с утра бывает немного солнца, а после полудня почти всегда тень. Земля влажная, рядом лежат старые камни. Думаю, ему понравится.

Она немного помолчала и добавила:

– Я часто там гуляю по утрам. Смогу за ним присматривать.

Мне неожиданно очень понравилась эта мысль. Я представил родимчик возле колодца, Веру Романовну, которая каждое утро будет проходить мимо него, и понял, что улыбаюсь.

– Я посажу его сегодня. По всем правилам, – торжественно пообещала она. – Раз уж мне доверили такую ответственность.

– Я знал, кому доверить.

Слова вырвались сами собой. Вера перестала улыбаться. Только смотрела на меня. И вот от этого взгляда мне вдруг сделалось совсем не по себе. Не тревожно и не неловко. Наоборот.

В ее глазах было столько тихого, искреннего тепла, что я на несколько мгновений совершенно забыл, зачем собирался идти наверх, что меня ждет Морозов и что вообще существовало что‑нибудь за пределами этого кабинета.

Вера прижимала к себе мой пиджак с цветком и смотрела так, словно я преподнес ей не растение, вытащенное из придорожных кустов, а нечто по‑настоящему ценное.

И, кажется, именно в тот момент родимчик окончательно перестал казаться мне невзрачным.

– Спасибо, Николай Арсентьевич, – тихо сказала она.

Я хотел ответить, но снаружи раздался голос Морозова:

– Княже!

Мы оба вздрогнули. Я повернул голову к открытому окну.

– Николай Арсентьевич! Время ожидания на исходе!

Вера прикусила губу, скрывая улыбку. Я тяжело вздохнул.

– У меня дела.

Со двора снова донеслось:

– Княже! Я начинаю считать это попыткой уклониться от тренировки!

– Уже иду! – крикнул я.

– Тик так!

Я закрыл глаза. Вера попыталась казаться серьезной и заявила:

– Вам лучше поторопиться.

Я вхдохнул и направился к двери, но на пороге все‑таки оглянулся. Вера по‑прежнему стояла возле стола с родимчиком в руках.

– Вера Романовна.

– Да?

– Если он не приживется, ничего страшного.

Она покачала головой.

– Приживется.

Почему‑то прозвучало это совсем не о цветке. Или мне просто очень захотелось так услышать.

Я поспешно вышел в коридор и направился к лестнице, чувствуя совершенно нелепую улыбку на собственном лице. Наверху, уже возле своей комнаты, я остановился и тихо выдохнул. Через открытое окно снова донесся голос воеводы:

– Я жду, княже!

– Сам виноват, – пробормотал я и открыл дверь.

Причем на этот раз совершенно не понимал, что именно имею в виду: добровольное согласие на тренировки или цветок, который теперь будет расти возле колодца там, где Вера Романовна гуляет по утрам.

Глава 15
Тренировка

Я шагнул к площадке, отметив, что дружинники успели убрать всё лишнее. Они выставли новые мишени, отнесли к краю скамьи и даже притащили откуда‑то два ведра с водой.

И первым, что я почувствовал, подходя к тренировочной площадке, были легкие порывы ветра. Они трогали воротник рубашки, перебирали волосы. Вместе с ними пришла и уверенность, словно дух‑хранитель моей силы был сегодня на моей стороне.

Рядом со стойкой с учебным оружием стояли несколько дружинников. Судя по выражениям лиц, они предвкушали захватывающее зрелище. Или просто забавное. Гаврила устроился чуть в стороне на скамье и держал в руках кружку, из которой поднимался пар. У его ног лежал Аргумент, но при моём появлении пес немедленно поднял голову и настороженно навострил уши

Воевода уже стоял посреди площадки, заложив руки за спину

– Ну наконец‑то, – не оборачиваясь, произнёс он, когда я подошёл ближе. – Я уж думал вы решите прогулять тренировку, сославшись на неотложные дела.

– Искушение было, – честно признался я.

Морозов хмыкнул и обернулся.

– Против кого? – спросил я, входя на площадку.

Морозов кивнул, и от толпы отделился дружинник лет двадцати. Высокий, широкоплечий, с обветренным лицом и спокойным, даже немного сонным взглядом. Он вышел на середину площадки и учтиво поклонился:

– Николай Арсентьевич.

– Надеюсь, вы ничем не провинились, – с улыбкой, сказал я и уголок губ противника дрогнул.

– Если вы думаете, что поединок с вами это наказание‑вы ошибаетесь, – довольно произнес Морозов. – Этот боец умеет держать голову холодной и не будет пытаться покалечить вас или поддаться из уважения к титулу.

Я только кивнул. Морозов же спокойно пояснил:

– Задача простая. Работаете в полсилы. Проверяете реакцию, чувство дистанции и контроль.

– Понял, Владимир Васильевич, – кивнул противник.

Мы отошли друг от друга на несколько шагов и замерли, в ожидании команды.

– Начинайте, – произнес Морозов.

Оппонент шагнул в мою сторону, сокращая дистанцию. И только мгновение спустя я понял, почему: противник обладал школой земли. Таких бойцов было сложно пробить из‑за щитов, но способностей дальнего боя они почти не имели. Но если он до меня доберется, то мало мне не покажется.

Я машинально поднял руку, и воздух вокруг ладони дрогнул, словно где‑то совсем рядом проходила невидимая живая ткань, которую я мог поймать пальцами и потянуть на себя. Создал плетение, и лёгкий порыв ветра скользнул вдоль запястья, завернулся вокруг кисти и сорвался вперёд.

Однако, противник словно прочитал этот ход. Слегка сместился в сторону, и воздушный поток прошёл мимо, взметнув с земли пыль. Трава у края площадки пригнулась, а один из лёгких деревянных щитов у стойки жалобно стукнулся о столб.

Я отскочил назад, боковым зрением заметив, как нахмурился Морозов. Это было явной ошибкой, потому что я не видел, что у меня за спиной и спокойно мог запнуться, закончив бой. Но мне повезло: я запнулся, но сумел сохранить равновесие. Резко выбросил перед собой ладони, и воздух вокруг нас резко сжался. Между мной и дружинником будто натянулась прозрачная упругая стена, в которую и влетел противник, мигом увязнув в порывах воздуха и снизив скорость. Этого хватило, чтобы уйти в сторону и создать новое плетение.

Воздушная плеть ударила, целя в ноги противника, и тот отшатнулся. Плеть ударила в землю, взметнув пыль, сухие листья и песок. Всё это вспыхнуло в солнечном свете лёгким серо‑золотым вихрем. Боец зажмурился, поднял руку, прикрывая лицо. Я же с удивлением ощутил, что я и потоки воздуха стали единым целым.

Удивленно взглянул на свои ладони. Обычно, воздух слушался меня неохотно, словно я заставлял его делать то, что хочу. Но сейчас он шёл в ладони легко, как вода в наклонённую чашу, только был куда быстрее. Стоило поймать ритм, и я начал различать, как движутся вокруг меня потоки: один скользил вдоль земли, второй спускался сверху, третий цеплялся за плечи, за рукава, за край рубашки. Я потянул их к себе, свёл вместе. И поток ветра оторвал меня от земли, заставив зависнуть в воздухе. А сбоку послышались удивленные вздохи.

Потому что на площадке поднялся настоящий вихрь. Сухая пыль пошла кольцом, трава легла на одну сторону, а рубашка на мне затрепетала так, будто я стоял не посреди площадки, а на палубе корабля в сильный ветер. Противник сделал ещё шаг, потом второй – и вынужден был остановиться, потому что воздух перед ним уплотнился так, что, кажется, стал почти видимым.

Гаврила восхищённо присвистнул.

– Красиво, мастер‑князь, – оценил Морозов и тут же с интересом уточнил, – А удержать и контролировать сможете?

Вот на этом всё едва не закончилось. Потому что удерживать оказалось куда сложнее, чем поднимать. Воздух жил своей жизнью. Пока я был полностью сосредоточен на контроле, он слушался. Но стоило попытаться удержать форму, как вихрь тут же начал расползаться, терять очертания, дёргаться. Меня самого качнуло, словно порыв ветра ударил уже не наружу, а внутрь груди.

И противник воспользовался моей заминкой. Он пригнулся и проскочил в образовавшийся просвет раньше, чем я успел восстановить барьер. Я увидел перед собой каменную глыбу, машинально вскинул обе руки. И воздух взорвался.

Над площадкой прокатился глухой хлопок. С ближайшей скамьи сорвало забытый кем‑то платок. Ведро у края площадки опрокинулось, вода плеснула на доски. Дружинника отбросило на два шага назад, но и я с трудом удержал равновесие: пятки проехались по земле, и если бы не новый порыв ветра, который неожиданно подхватил меня под спину, я бы, пожалуй, сел прямо в пыль.Остановился, переводя дух.

Сердце билось слишком быстро, а в ушах шумело. Но теперь я отчётливо ощущал воздух не только снаружи, но и вокруг всего пространства площадки. Он был везде – между мной и противником, в кронах деревьев, над крышей казармы, под навесом веранды, в тёплом летнем небе.

И почему‑то именно эта мысль меня успокоила. Мне не нужно было создавать силу. Нужно было только не мешать ей проходить через меня.

Дружинник тем временем уже снова выпрямился. Посмотрел на меня внимательнее, чем прежде, и чуть заметно кивнул: не как князю, а как противнику, у которого, как выяснилось, всё же имелись шансы.

– Ещё раз? – спросил он.

– Давайте, – ответил я.

На этот раз я не стал ждать, пока он начнёт первым. Поднял руку, вдохнул, и ветер сразу отозвался на мой призыв. Не резким ударом, а плавным, широким движением. Он прошёл по площадке, поднял с земли пыль, качнул мишени, пробежал по волосам дружинников, заставив их щуриться. Потом собрался вокруг меня в плотное невидимое кольцо.

Противник рванул вперёд и я не стал пятиться. Вместо этого шагнул навстречу. В последний момент я резко отвёл ладонь в сторону, и воздушный поток послушно ушёл под ноги дружиннику, заставив его покачнуться и потерять темп. Тут же повернул силу сверху. Ветер ударил ему в плечо, развернул боком, и мягко отбросил к краю площадки. И я почувствовал, что в этот раз, стихия была куда послушнее.

На несколько секунд воцарилась тишина. Только где‑то совсем рядом возмущённо тявкнул Аргумент.

Дружинник растерянно посмотрел на меня и улыбнулся:

– А Владимир Васильевич уверял, что вы только учитесь.

– Я и сам так думал, – честно признался я и парень посмотрел на меня уже с удивлением. Скорее всего, боец решил, что я просто скромничаю, пытаясь скрыть свой настоящий потенциал и делаю вид, что мне повезло.

– Неплохо, – сдержанно произнес подошедший Морозов.

Я выдохнул, и ветер вокруг меня постепенно успокоился. Пыль осела на землю, а мишени перестали покачиваться. Только листья на старой яблоне за канатом ещё некоторое время тихо дрожали, будто запоздало вспоминая, что несколько секунд назад над двором прошла чужая сила.

Дружинник коротко поклонился.

– Благодарю за поединок, Николай Арсентьевич, – произнес он. – Для меня было честью сойтись с вами в учебном бою.

– Это вам спасибо, – улыбнулся я. – За то, что не стали меня жалеть.

Гаврила поднялся со скамьи и подошёл ближе, всё ещё держа кружку в руках.

– Красиво получилось, – с искренним уважением сказал он. – Особенно когда воздух кольцом пошёл.

Воевода хмыкнул и взглянул на дружинников, которые всё ещё стояли с тем видом, с каким обычно смотрят представление, неожиданно оказавшееся лучше ожидаемого.

– Чего замерли? – немедленно рявкнул Морозов. – Увидели, каков наш князь? Теперь марш работать, пока я не решил закрепить успех общей тренировкой.

Зрители рассеялись мгновенно. Я же остался стоять посреди площадки и вдруг поймал себя на довольно странном ощущении. Ещё утром вся эта затея казалась мне очередной воеводской прихотью, способом испортить человеку спокойный день. Теперь же, чувствуя, как тёплый ветер всё ещё касается лица, я впервые понял, что бой в лесу сильно меня изменил. Сделал сильнее. И теперь воздух не был простой стихией, которой я повелевал. Он был словно частью меня. И, кажется, если обращаться с ней правильно, вполне готовая однажды стать настоящим оружием.

– О чём задумались? – спросил Морозов.

– О том, что вы были правы, – честно признался я.

Воевода посмотрел на меня с редкой настороженностью. Но я не стал ничего уточнять.

– Идите умывайтесь, князь.

Я кивнул и направился к дому.

– Николай Арсентьевич.

Голос воеводы застал меня, когда я уже поднимался по ступеням крыльца. Я остановился. Обернулся:

– Это был хороший бой, – произнес воевода. – Вы возмужали. Заматерели.

– Под вашим началом, – с улыбкой ответил я и вошел в дом.

Я поднялся в свою комнату и наскоро привел себя в порядок. И уже спускался в гостиную, когда услышал, как хлопнула входная дверь. А следом послышался возмущенный голос Никифора:

– Да куда ж вы опять в сапогах⁈

Гость пробасил что‑то в ответ, но слов я не разобрал. И я замер, а в животе зашевелился знакомый холодный ком, который предвещал неприятности. Потому что голос принадлежал Зубову.

Если начальник нового отдела приехал сюда сам, да ещё и не успел предварительно предупредить, значит, случилось что‑то действительно неприятное. На моей памяти, такое было впервые.

Я торопливо спустился в гостиную, где меня уже ждали Зубов и Морозов. И лица у обоих были хмурыми.

– Добрый день, – растерянно произнес я, глядя на гостя. – Платонов…

– С ним все в порядке, – поспешил успокоить меня гость. – У нас появилась проблема другого плана.

Я с интересом взглянул на него, ожидая продолжения, и Зубов неохотно пояснил:

– В старый архив проникли неизвестные..

Я нахмурился.

– Какой архив?

– Княжеский, – пояснил начальник ведовства. – Тот, что располагается в бывшем здании земельной управы. Сегодня днём туда кто‑то влез. Взлом обнаружили около часа назад.

– Что взяли? – уточнил я и сел в кресло.

– В том‑то и дело, что почти ничего, – ответил тот. – Редкие книги не тронуты, даже серебряный оклад с книги, который можно было спокойно продать, остался там же.

– Может быть, кто‑то просто пошутил? – уточнил я, сам не веря в свою идею.

Зубов покачал головой:

– Мы подняли каталоги, пропала одна книга. Реестр соглашений князей Северских.

Я несколько секунд молчал, потом медленно выдохнул, догадываясь, с кем именно были соглашения.

– Кто знал, где он лежит?

Зубов посмотрел на Морозова.

– Если только архивариус, – неуверенно произнес он. – Книга давно была списана на покой.

– Платонов во время взлома сидел у вас?

– Сидел, – подтвердил Зубов. – И нет, он не мог этого сделать. У нас там охрана, контуры и четыре человека на этаже. Нет, не выходил.

– Есть протокол осмотра? – уточнил Морозов.

– Там все просто, – ответил Зубов. – Человек пробрался в помещение через окно, прошел к нужному шкафу, вскрыл его, и забрал книгу. После чего, покинул помещение.

– И все это он проделал незамеченным? – уточнил я.

– Все верно, – подтвердил Зубов. – Хотя, это было несложно. Охрана у архива паршивая, наблюдения толком нет. Воровать там нечего. Ну, все так думали.

– Оказалось, что даже старые, покрытые пылью бумаги тоже могут иметь свою цену, – заключил я и встал с кресла. – А что архивариус?

– Закончил рабочий день и направился домой, – был мне ответ. – В помещении был только охранник.

– Так может, этот архивариус и замешан в краже? – предположил Морозов. – Просто вынес книгу и передал ее кому надо?

Зубов покачал головой:

– Его допросили первым. В присутствии сирены. Он непричастен.

Я прошёлся по комнате и остановился возле окна, за которым на сад уже начали опускаться сумерки.

– Тогда кто? – спросил я.

Зубов пожал плечами.

– Пока не знаю. Охранника тоже проверили. Сидел у входа и читал газету. Утверждает, что примерно на полчаса будто потерял ощущение времени. А когда очнулся то не придал этому внимания. Говорит, с ним такое иногда бывало.

Морозов сразу посерьёзнел.

– Морок? – уточнил он.

– Возможно, – не стал скрывать Зубов. – Но наши специалисты пока ничего не нашли. А Синод ещё работает.

Я задумался.

– Тогда у нас либо очень хороший специалист, либо человек, который прекрасно знал архив.

Снова посмотрел в окно и перед глазами почему‑то сразу возник высокий человек в тёмной одежде. Тот самый, которого русалки видели рядом с Платоновым.

И идея пришла сама. Настолько очевидная, чтобы я мог понять, почему не увидел её сразу. Я обернулся и посмотрел на Морозова. И заметил, что он, кажется, пришёл к тому же выводу одновременно со мной.

– Беловодье, – произнесли мы почти в один голос.

Зубов перевёл взгляд с него на меня и нахмурился.

– Что? – не понял он.

– Род матери Платонова, – пояснил я. – Илья рассказывал, что когда‑то они держали северные воды. Перед тем, как прийти к вам и сдаться, Платонов забрал реликвию, которая подтверждает право наследника.

– А бумаги могут подтвердить право самого рода, – закончил Зубов и в комнате повисла тишина.