Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 147 (всего у книги 158 страниц)

Я хотел спросить, что именно его тревожит. Но передумал. Платонов ждал. А судя по всему, он очень рассчитывал, что я приму его приглашение.

Мы вышли из дома следом за Гаврилой. После прохладного полумрака комнат солнечный свет на несколько мгновений показался слишком ярким, и я невольно прищурился. Воздух снаружи был теплым, пах нагретой травой, старой древесиной и водой, которая находилась совсем рядом, хотя отсюда реки почти не было видно.

Морозов первым спустился с крыльца, но уже на последней ступени остановился. Я едва не налетел ему в спину и хотел было поинтересоваться, что случилось, когда тоже заметил стоявших у старой ивы незнакомцев.

Их было трое. Лесовиков Иволгина я узнал сразу. Все трое выглядели почти как обычные мужчины, разве что одежда была странноватой и словно подобранной без особого интереса к человеческой моде. На одном красовалась просторная рубаха. Второй был одет в старую куртку, несмотря на теплую погоду, а третий зачем‑то нацепил на голову кепку, которая сидела слишком высоко и совершенно ему не шла. В волосах у всех запутались мелкие листья, хвоя и кусочки сухой травы. Однако стряхивать их никто не собирался.

– А эти еще откуда? – негромко спросил Морозов.

Гаврила обернулся.

– Так они меня сюда и привели.

Воевода перевел взгляд на парня, потом снова посмотрел на лесовиков.

– Привели?

– Ну да.

Гаврила произнес это так спокойно, словно трое представителей старшего народа каждый день встречали его в чаще и сопровождали по своим владениям.

Я присмотрелся внимательнее. Лесовики не выглядели настороженными. Один прислонился плечом к стволу и лениво жевал травинку. Второй сидел прямо на земле, вытянув перед собой длинные ноги. Третий стоял чуть в стороне и с нескрываемым любопытством разглядывал Гаврилу.

Причем именно выражение его лица показалось мне странным. Я не сразу понял почему.

– Рассказывайте, – потребовал Морозов.

Дроздов почесал затылок.

– Да чего рассказывать? Я был у Зубова, давал показания о произошедшем в лесу. Все же это моя территория. И я за нее в ответе.

– Допустим, – хмыкнул Морозов.

– И от Зубова сразу к дому поехал.

– Вас вез кто‑то из дружины? – уточнил я.

– Нет. Меня до города подбросила Альбина Васильевна.

– Эта женщина… – выдохнул воевода и покачал головой.

– Она обещала меня обратно привезти, если понадобиться. Но я взял у Зубова велосипед.

– Час от часу не легче, – я потер переносицу. – Вы на нем решили добраться до княжеского дома?

– Мне один из жандармов подсказал как найти тропинку. Это короткий путь…

Мы с Морозовым обменялись одинаковыми тяжелыми взглядами. Гаврила же жизнерадостно продолжил:

– По дороге велосипед сломался. Я сначала пытался катить его по тропе, а потом оставил у дерева. Был уверен, что вы в усадьбе, а потом встретил одного из лесовиков. Он сказал, что князя дома нет.

– И вы просто пошли за ним? – уточнил я.

– Нет, – совершенно серьезно ответил Гаврила. – Сначала он ушел. Но я пошел следом.

Я вздохнул. Морозов прикрыл глаза.

– Гаврила Платонович, – очень спокойно произнес он. – Вы новый лесничий Северска. Вам в силу должности положено иногда думать о собственной безопасности.

Парень развернулся и растерянно посмотрел на воеводу:

– Так я думал, – пробормотал он.

– И к какому выводу пришли?

Парень немного смутился.

– Что он меня не тронет.

– Почему?

Гаврила пожал плечами.

– Не знаю. Просто понял.

Один из лесовиков у ивы тихо хмыкнул. Гаврила покосился на него и продолжил:

– Потом уже другие появились. Сказали, что Иволгин почуял князя в лесных пределах и велел меня проводить к вам.

Я удивленно посмотрел на него.

– Почуял?

– Они так сказали.

Я невольно оглянулся на дом, где остался Илья, а потом посмотрел на окружавший нас лес. Выходило, что стоило мне пересечь его границу, как молодой хозяин этих мест каким‑то образом узнал о моем появлении. Сам Иволгин сейчас находился в княжеском доме и должен был соблюдать режим, который Марина установила ему с таким видом, что нарушать его я не посоветовал бы даже существу значительно старше и сильнее молодого лешего. Однако это ничуть не мешало ему знать, что происходит в собственных владениях.

– Далеко отсюда встретили? – спросил Морозов.

Гаврила бодро кивнул.

– И всю дорогу вас сопровождали?

– Ага.

Гаврила вдруг улыбнулся и повернулся к лесовикам.

– Я сначала думал, они меня не любят.

– С чего вы взяли? – спросил я.

– Так смотрели странно.

Я проследил за его взглядом. Лесовики действительно смотрели на него странно. Только никакой неприязни я не заметил.

Тот, что сидел на земле, поднялся и подошел чуть ближе. Гаврила сразу повернулся к нему, ожидая, видимо, какого‑нибудь сообщения. Лесовик ничего не сказал. Просто протянул руку, снял с плеча молодого лесничего зацепившийся лист и зачем‑то пригладил ему рукав.

Гаврила растерянно посмотрел на очищенное плечо. Лесовик удовлетворенно кивнул и отошел обратно. Я почувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

Вот теперь я наконец понял, что именно видел в их взглядах.

Они относились к Дроздову вовсе не как к надоедливому человеку, который по долгу службы лезет в лес, задает вопросы, что‑то проверяет и наверняка еще собирается указывать, где можно рубить деревья, а где нельзя.

Они смотрели на него с добродушным снисхождением. Примерно так смотрят на молодого щенка, который каким‑то чудом вырвал у хозяина палку и теперь носится с ней по всему двору, страшно довольный собственной победой. Ругать его вроде бы надо, потому что палку никто не отдавал, но всерьез сердиться совершенно невозможно. Причем сам щенок об этом не подозревал.

– Чего? – насторожился Гаврила, заметив мою улыбку.

– Ничего.

– Вы как‑то странно смотрите.

– Вам показалось.

Морозов тоже начал понимать происходящее. Он перевел взгляд с Гаврилы на лесовиков, потом обратно и тихо усмехнулся.

– Похоже, приняли вас.

– Кто?

– Никто, – одновременно ответили мы с воеводой.

Гаврила нахмурился. Лесовик в кепке вдруг снял головной убор, почесал макушку и обратился ко мне:

– Хозяин велел лесничего до князя довести. Довели.

– Благодарю.

– Чего уж там.

Он снова надел кепку и добавил после короткого раздумья:

– Хороший лесничий. Молодой только.

– Это пройдет, – серьезно заверил его Дроздов и довольно улыбнулся.

Лесовик задумался.

– Пройдет, – согласился он. – Ежели не сожрут.

Улыбка медленно исчезла с лица Гаврилы. Морозов отвернулся, но я прекрасно видел, как дрогнули его плечи.

– Кто? – осторожно спросил новый лесничий.

Все трое лесовиков переглянулись.

– Да мало ли кто в лесу водится, – миролюбиво отозвался сидевший на земле.

После этого они снова посмотрели на Гаврилу с тем же теплым снисхождением, и мне вдруг стало совершенно ясно, что сожрать нового лесничего в северском лесу теперь будет не так‑то просто. По крайней мере, без разрешения Иволгина. А тот, похоже, уже успел признать Дроздова своим.

Глава 10
Допрос

Гаврила засобирался в обратный путь к дому. Я было решил возразить, но лесовики разом встали на ноги и один из них заявил:

– Мы отведем. Не извольте беспокоиться, княже.

– Благодарю, – я коротко поклонился и от этого жеста мужчины приосанились.

Дроздов же довольно заулыбался и направился к тропе, ведущей в лес. Но у деревьев внезапно резко шагнул в сторону и присел на пятки.

– Это же копотник! Годовалый! Совершенно свежий! Это же чудо, господа, – заворковал он.

Морозов покачал головой, всем видом показывая, что не готов нести ответственность за жизнь лесничего. Но иволгинские с важным видом закивали, подтверждая слова Гаврилы.

– Спелись, – резюмировал я и направился в сторону оставленной ранее машины. Воевода пошел за мной.

Всю дорогу я сидел, глядя в окно и думал, почему Платонов и не думал сбегать. Вместо этого, он добровольно сдался жандармам. И самое главное: куда он успел спрятать реликвию, раз ее при нем не нашли.

– Думаете, заговорит? – не отрывая взгляда от дороги спросил Морозов, когда авто въехало в город. И этот вопрос вырвал меня из раздумий.

– А зачем ещё добровольно идти к Зубову? – вопросом на вопрос ответил я и покачал головой. – Только расскажет ли он всю правду? Вряд ли такого как Платонов вдруг замучила совесть.

Воевода хмыкнул.

– Иногда люди сдаются, потому что понимают, что проиграли.

– Не похож он на проигравшего, – ответил я. – У него было полно времени сбежать из княжества. Тем более он прекрасно понимал, что мы не станем объявлять его в розыск через жандармерию. Так что он спокойно мог пересечь границу княжества и вести вполне легальную жизнь. Даже прятаться бы не пришлось.

Морозов ненадолго задумался, глядя на дорогу:

– Ваша правда, – с неохотой произнес он после паузы. – Он больше похож на человека, который уверен, что партия ещё продолжается.

– То‑то и оно, – согласился я и вздохнул. – Ладно, может быть в отделении хоть что‑то проясниться.

За окнами замелькали знакомые улицы, двухэтажные дома, лавки, мастерские. Но сегодня, город казался особенно шумным. На перекрёстках звенели трамваи, у магазинов разгружали товар, по тротуарам спешили люди. После тишины заброшенной деревни, этот гул словно навалился на меня.

Впрочем, скоро Морозов свернул с центральной улицы, и городской шум начал понемногу стихать. А вскоре за поворотом показалась знакомая ограда, за которой возвышалось строгое двухэтажное здание из тёмного кирпича. И Морозов остановил машину. Повернулся ко мне и произнес:

– Прибыли, мастер‑князь.

Я только кивнул, открыл дверь и вышел из салона. Морозов выбрался из машины следом и захлопнул дверь. И мы направились к зданию.

Чем ближе подходили к ведомству, тем лучше были заметны детали, которые отличали это место от обычного жандармского управления. На кирпичах были видны едва заметные знаки‑обереги, а статуи у фасада судя по количеству влитых в них силы, были не просто украшением, а стражами. А уже пройдя за ворота я понял, что охрана тут состоит не только из дежурившего на посту жандарма и паре круживших над территорией птиц, которых явно создали мастера‑природники, чтобы следить за периметром. Но и в защитном контуре, проложенном кем‑то из светлых.

Во дворе стояли несколько служебных автомобилей. У крыльца собрались сотрудники в синей форме жандармов. Они что‑то активно обсуждали, время от времени поглядывая в сторону входа.

Один из жандармов первым заметил нас. Тут же выпрямился, а спустя мгновение то же самое сделали остальные.

– Мастер‑князь, – поприветствовал он меня.

Я кивнул. Уточнил:

– Мастер Зубов на месте?

– Ждёт вас.

Я поднялся по ступенькам крыльца и потянул на себя тяжелую дверь. И мы вошли в холл. И я невольно замедлил шаг.

Над дверными проёмами были нанесены тонкие светлые знаки, едва заметные на штукатурке. В углах стояли небольшие металлические пластины с впаянными кристаллами, а вдоль плинтусов тянулась тонкая линия защитного контура. Я не знал назначения большей части этих приспособлений, но сила в них чувствовалась хорошо. Здесь явно постарались и синодские мастера, и светлые, и кто‑то из техников.

Зубов нашелся у стойки дежурного. Начальник отделения оперся ладонью на деревянную поверхность и негромко разговаривал с молодым жандармом, лет двадцати пяти, не больше. Тот был удощавый, коротко стриженный, в безупречно застёгнутом синем мундире. Перед ним лежал толстый журнал, рядом стоял телефон и несколько деревянных лотков с бумагами. Судя по выражению его лица, разговор шёл не самый приятный.

– Я ещё раз спрашиваю, – спокойно произнёс Зубов. – Кто разрешил перевести его в третью камеру?

– Я, мастер Зубов, – пролепетал дежурный.

– Почему?

Жандарм выпрямился ещё сильнее.

– Вторая была занята оборотнем из Каменного лога, – опустив взгляд, пробормотал он..

– А первая? – уточнил начальник ведомства.

– Синодники попросили оставить свободной.

– Для чего?

– Не сказали.

Бровь Зубова едва заметно дёрнулась.

– Прекрасно.

Дверь за нами захлопнулась и Зубов мгновенно повернул голову в нашу сторону. Выражение лица почти не изменилось, но раздражение в глазах стало чуть меньше.

– Николай Арсентьевич. Владимир Васильевич, – произнес он и мы направились к нему:

– Добрый день, Мастер Зубов, – ответил я.

Морозов кивнул.

Дежурный тоже заметил нас и тут же вытянулся:

– Здравы будьте.

– И вам… того же, – с улыбкой произнес я, остановился возле стойки и посмотрел на Зубова. – Что‑то случилось?

– Нет, – покачал головой начальник ведомства. – Всё в пределах обычного рабочего бардака.

Дежурный очень старательно сделал вид, что не услышал эту фразу. С тех пор, как Зубов отвлекся, он в принципе старался быть как можно более незаметным.

– Платонов? – уточнил я и Зубов сразу посерьёзнел.

– В камере, – ответил он. – Идемте.

С этими словами он бросил строгий взгляд на дежурного, который что‑то записывал в журнале, стараясь выглядеть так, будто разговор с начальником совершенно его не выбил из колеи. Судя по тому, как тряслась его рука, получалось не очень убедительно.

А Зубов тем временем уже открыл внутреннюю дверь, за которой начинался коридор в глубину отделения.

– Пойдёмте, – повторил он. – Ваш знакомый ждёт.

И по тому, как именно он произнёс последнее слово, я понял: добровольное появление Платонова насторожило не только нас.

– Дежурный сперва решил, что обознался, – не оборачиваясь, произнес начальник отделения. – Потом Платонов сам документы предъявил и сообщил, что разыскивается нашим ведомством.

Морозов хмыкнул.

– Удобный подозреваемый.

– Мечта следователя, – согласился Зубов. – Ещё бы показания сам написал.

В коридоре уже не было той открытости, что в холле. Двери стояли чаще, на каждой висела небольшая табличка с фамилией или названием отдела. Навстречу нам прошёл молодой жандарм с папками под мышкой, следом за ним седой синодник в сером облачении, державший металлический чемодан с нанесёнными на крышку защитными знаками.

– Привыкаете друг к другу? – спросил я, кивнув вслед синоднику.

Зубов усмехнулся.

– Медленно, но неотвратимо, – согласился он. – Жандармы считают жрецов слишком осторожными, а жрецы жандармов – слишком самоуверенными.

Ближе к дальнему концу коридора людей становилось меньше, а защита – наоборот, заметнее. На стенах появились дополнительные знаки, над дверями висели небольшие металлические пластины, а светлые линии контура вдоль пола шли уже почти непрерывно.

Зубов остановился перед массивной дверью в конце коридора и положил ладонь на металлическую ручку:

– Когда службу создавали, выяснилось, что обычная камера хороша для обычного человека, – обернувшись к нам, пояснил он. – А если задержанный умеет через стену ходить, становиться дымом или растворяться в ближайшей луже – тут уже начинаются сложности. Вот Синод и помог. Идемте.

Он открыл дверь, и я заметил уходящую вниз лестницу.

– А это не нарушает права задержанных? – уточнил я, спускаясь вслед за начальником отделения.

– Синодники говорят, что нет, – не оборачиваясь, ответил Зубов. – Да и жалоб не поступало. Пока.

– А градостроители что говорят о перепланировке? – поинтересовался Морозов.

– И от них жалоб не было, – прозвучал меланхоличный ответ.

Мы спустились в узкий коридор. Кирпичная кладка была новой, поверх неё местами шли светлые металлические полосы, соединённые в простой геометрический рисунок. Возле некоторых дверей висели небольшие таблички с обозначениями, смысл которых я не понимал.

Мы прошли мимо нескольких закрытых дверей, за которыми царила тишина, и остановились у створки, рядом с которой сидел читающий газету жандарм. Увидев начальника, страж правопорядка тут же поднялся.

– Всё спокойно, – отчитался он.

– Как там наш задержанный? – уточнил Зубов. – Не буянил?

Жандарм покачал головой:

– Никак нет.

– Просил что‑нибудь?

– Воды только. От еды по‑прежнему отказывается.

– Его проверяли жрецы? – спросил я, и жандарм кивнул:

– Конечно. Никаких следов воздействия на разум не обнаружено.

– Вот оно что, – пробормотал я.

По всему выходило, что Платонов и правда действовал по своей воле и на свое усмотрение.

– К нему кто‑нибудь приходил? – поинтересовался Морозов. – Может быть, защитник. Или человек, который попытался бы договориться, чтобы его выпустили скажем… под залог?

За жандарма ответил Зубов:

– Подобные залоги у нас порицаются, Владимир Васильевич, – строго ответил он, глядя на воеводу.

– Понимаю и всецело одобряю, – согласился Морозов. – Но… приходили или нет?

– Никого у него не было, – буркнул начальник нового отделения.

Мы с воеводой переглянулись. Бросающий Кости действительно отказался от Платонова. Договор был расторгнут и покровительства больше не существовало. Вот только сам Платонов, похоже, не слишком по этому поводу переживал.

– Его уже допрашивали? – уточнил я.

– Только установили личность и зафиксировали добровольную явку. Он сказал, что сперва хочет поговорить с князем. Вот я за вами и послал.

Морозов усмехнулся:

– Ясно. Ну, давайте побеседуем.

Он кивнул жандарму, но тот сперва покосился на Зубова. И только после разрешения начальника отдела, отпер дверь. Потянул на себя противно заскрипевшую створку, и от этого звука я невольно поморщился.

Воевода первым шагнул в камеру. Я последовал за ним. Застыл на пороге, ожидая, пока глаза привыкнут к полумраку, и осмотрелся.

Камера была небольшой. Отгороженный стеной угол, в котором, очевидно была уборная, рядом небольшой, прикрученный к полу умывальник. Кровать у противоположной стены, да небольшое окно под самым потолком, которое пропускало скудный свет.

Платонов неподвижно сидел сидел на кровати, глядя в пол и едва мы вошли, он поднял голову и уставился на нас. И заметив на себе его взгляд, я замер. Потому что за последние дни в моей памяти закрепился другой его образ. Холодный, уверенный исполнитель желаний, за спиной которого была сила Древнего, и даже если сам Бросающий Кости не вмешивался напрямую, это чувствовалось.

Сейчас ничего подобного не было. На нём была обычная серая рубашка и такие же серые брюки. И только присмотревшись, я заметил на одежде вышитые охранные знаки, которые наверное гасили силу старшего народа.

Платонов криво усмехнулся. И я заметил, что выглядел он уставшим. Волосы были растрепаны, а под глазами залегли тени. Но сломленным он не выглядел. А в его взгляде я видел всё ту же неприятную уверенность.

– Добрый день, Николай Арсентьевич, – произнёс он. – Рад, что вы так быстро приняли мое приглашение о встрече, отложив все свои несомненно важные княжеские дела.

Его взгляд переместился на Морозова.

– Владимир Васильевич, – с усмешкой произнес он и кивнул. Воевода нахмурился и я заметил, как в его глазах мелькнул гнев. Впрочем, Морозов быстро совладал с собой:

– Рад, что память не отшибло, и вы помните, как меня зовут, – произнес он.

– На память пока не жалуюсь, – ответил Платонов.

Я остановился посреди комнаты, напротив задержанного. Морозов остался возле стены. И на несколько секунд мы молчали.

– Итак, – начал я. – Вы добровольно пришли в Службу.

Платонов развел руки:

– Как видите. Совесть замучала.

Он вдруг застыл, по‑собачьи втянул носом воздух и лукаво улыбнулся. Склонил голову и взглянул на меня:

– Вижу, вы уже были в доме моей матушки, – протянул он. – Нашли тайник?

– Это было несложно, – ответил я. – Очень вы уж там натоптали:

Платонов только равнодушно пожал плечами:

– Я и не пытался скрываться. Всего‑лишь заглянул в свой старый дом, чтобы забрать принадлежащее моей семье имущество. Впрочем, Илья наверняка уже рассказал вам всю мою родословную. Старик наконец решил вспомнить прошлое.

Он произнес это таким тоном, будто речь шла о доме или земельном участке, который по ошибке записали на другого владельца.

– И что вы думаете делать теперь? Бросающий Кости решил расторгнуть с вами договор.

– Это было логично, – ответил Платонов. – Мы работали, пока наши интересы совпадали, А теперь…

Он посмотрел мне в глаза и холодно добавил:

– Договор больше не имеет силы.

В его словах не было злости или обиды. Будто речь шла о прекращении обычного делового соглашения.

– Вы лишились его покровительства, – заметил Морозов.

– Зачем вы говорите очевидные вещи? – спокойно уточнил Платонов.

– И вас это не беспокоит? Теперь остались совсем один.

– Я большую часть жизни был один, Владимир Васильевич. Для меня это нормально.

Он произнёс это настолько спокойно, что я впервые подумал: возможно, именно поэтому разрыв с Древним действительно ничего для него не менял. Или заключенный просто умел очень хорошо скрывать беспокойство.

Я кивнул:

– Хорошо. Вы вернулись за наследством. А нападение на дороге тоже было семейным делом?

Платонов не сводил с меня глаз. И если честно, я ждал попыток оправдаться, свалить все на Бросающего Кости, или на исполнителей, которые перестарались. А Платонов хотел просто меня напугать. Но ответ меня удивил:

– Это простая борьба за власть, Николай Арсеньевич. И я просто выполнял просьбу заказчика.

Морозов медленно выдохнул.

– Вы пытались убить князя Северского и его воеводу, – произнес он.

– Так вышло, – просто ответил Платонов.

Он не увиливал, и именно это раздражало сильнее любых оправданий.

Морозов оттолкнулся от стены и сделал шаг вперёд.

– «Так вышло»? – переспросил он. – Вы подняли реку, привели вооружённых людей, устроили засаду и едва не утопили нас. Это у вас называется «так вышло»?

– Вы хотите от меня раскаяния? – спокойно уточнил Платонов. – Или уверений, что я ошибался? Нет, Владимир Васильевич, я прекрасно все понимаю.

– Тогда почему говорите об этом так, будто проиграли партию в карты?

На губах Платонова снова появилась едва заметная усмешка.

– Потому что в каком‑то смысле так и есть, – ответил он. – И поэтому я здесь.

Воевода бросил на меня короткий взгляд, затем выдохнул и снова прислонился к стене.

Платонов всё это время с холодным любопытством наблюдал за ним.

– И в чем же заключалась эта партия? – уточнил я.

– Древний хотел получить возможность закрепиться в Северске. Я хотел получить возможность вернуться сюда и закончить собственные дела.

Он посмотрел прямо на меня и вдруг спокойно уточнил:

– Вы хотите понять, почему я не считаю себя чудовищем? Я не чудовище, Николай Арсентьевич. Мы просто оказались по разные стороны баррикады. До вашего появления Северск был рыхлым местом. Формально здесь существовала власть, но старшие жили сами по себе. Каждый признавал только то, что было ему удобно. А потом пришли вы… И это многим не понравилось. Вы сделали так, что Северск впервые за долгое время стал не просто территорией, а княжеством, в котором все уживаются и подчиняются системе.

– Я просто действовал по совести, – ответил я и Платонов усмехнулся:

– Совесть, – пробормотал он, словно пробуя это словно на вкус. – Это личная слабость или личная роскошь, Николай Арсентьевич. Простой регулятор, который должен говорить вам, что вы делаете что‑то неправильно. Но здесь уже все было правильно. До вашего прихода.

– Удобная философия того, кто нападает из засады, – фыркнул Морозов.

– Удобство ничего не меняет. Здесь был только один закон: прав тот, у кого хватает силы взять своё. Так завещала природа.

В камере стало очень тихо. Даже Морозов перестал двигаться.

– Род Беловодья держал многие воды задолго до княжества, – начал я. – И это право признавали другие. Но оно существовало не потому, что Леля могла всех утопить. Оно строилось на уважении, а не на силе. Но вы этого не поняли.

Платонов застыл. И я заметил в его взгляде искорки разгорающегося интереса. Задержанный некоторое время молчал. Потом медленно улыбнулся и встал с кровати. Морозов мгновенно напрягся, но Платонов даже не посмотрел в его сторону. Просто сделал несколько шагов по камере и остановился возле умывальника.

– Думаете, Беловодье уважали потому, что Леля была доброй? – уточнил он. – Потому что она помогала людям? Лечила детей? Не трогала рыбаков?

Он повернулся:

– Всё это было. Но сначала остальные знали, кто она и что за ней стоит. Времена тогда были другими, и люди боялись старший народ. Вы упорно пытаетесь построить мир, которого не существует, Николай Арсентьевич.

Взгляд Платонова на мгновение стал острым, но голос не изменился.

– Природа не бывает мерзкой. Волк не испытывает совести, когда убивает зайца. И чудовищем он себя не считает. Он просто хочет есть. А вы пытаетесь навести здесь столичные порядки. И это… раздражает, что‑ли…

Я вздохнул и покачал головой. А затем, внезапно произнес:

– Я понял, что вы признаете только анархию и силу. В этом мы с вами разные люди. Но у меня к вам есть один вопрос. Где знак Беловодья?

Платонов несколько секунд изучающе смотрел на меня, а затем усмехнулся:

– У человека, который тоже имеет право его предъявить, – спокойно ответил он.