Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 158 страниц)

Медведев. Книга 2. Перемены

Глава 1
Домовой

Мне не пришлось оглядываться, чтобы понять, что в комнату вновь явился Никифор. Воздух чуть сгустился, запахло сухой бумагой, глаженым бельем и прогретой на солнце черепицей. А через мгновение стоявший за спиной домовой вздохнул. Глубоко и с выраженным страданием, словно ему в очередной раз поручили что‑то, выходящее за рамки его служебных обязанностей. Он поступал так нарочно, чтобы привлечь мое внимание. Но я сделал вид, что не заметил этого намека. И тогда домовой с неохотой, будто выдавливая из себя каждое слово, он произнёс:

– В дом пожаловали гости.

Я нарочно продолжал хранить молчание. Не потому, что не расслышал. Голос у домового хоть был тихий, но вполне себе внятный. Просто я решил, что пора бы заняться воспитанием. Никифору, как и любому другому обитателю дома, нужно напоминать, что со мной не шепчутся из‑за угла, а разговаривают как полагается, в лицо и с уважением. Или хотя бы без обиды на весь белый свет.

Поэтому я продолжил спокойно сидеть, занимаясь своим делом, как будто ничего не произошло. В доме было тихо, и в этой тишине особенно выразительно звучало терпеливое молчание того, кто привык, чтобы его замечали сразу. Но я был к этому готов.

Проказы Никифора обычно начались с пустяка. Каждую ночь окно в моей спальне распахивалось само собой. Вроде бы мелочь, но раздражающая. Я плотно закрывал раму, задвигал защёлку, даже подпирал как‑то старой книгой. Но это не помогало, и к утру оно всё равно было открытым.

Первое время я списывал это на сквозняки, покосившуюся раму, особенности старого дома. Но после сегодняшнего происшествия стало ясно, что дело вовсе не в плотницких недочётах.

Сегодня на рассвете я проснулся от странного звука. Хриплого, почти человеческого. Сначала решил, что это снова Никифор вздыхает где‑то под потолком, демонстрируя очередную свою обиду. Но когда открыл глаза, то увидел не духа, а ворону. Настоящую, здоровую, с блестящими перьями и острым как нож, клювом. Она сидела прямо на подоконнике и раскачивалась, будто готовясь к выступлению. Заметив, что я ее вижу, гостья встрепенулась и принялась каркать. Казалось, что она откровенно хохотала.

Я вскочил на ноги, потеряв остатки сна, выгнал птицу прочь и закрыл раму, и тут же услышал ещё один звук – короткое хихиканье, из тёмного угла комнаты. Сухое, с оттенком удовлетворения. Примерно таким голосом мальчишка хихикает, увидев, как кто‑то сел на оставленную на стуле кнопку.

Никифор, конечно, к тому моменту уже растворился в воздухе. Как и положено порядочному домовому, который умеет уходить незаметно, но так, чтобы ты знал: он был.

Воевода, как человек, привыкший смотреть на вещи с высоты лет и службы, во время утреннего чаепития после моего рассказа философски заметил:

– С домовым, князь, надо ладить. Не спешить, не давить. И он постепенно привыкнет. А там, глядишь, и мнение своё изменит.

Говорил Морозов это тем самым тоном, каким старшие обычно наставляют младших.

– Придётся потерпеть его характер, – добавил Морозов и пожал плечами так, будто речь шла о капризном, но все же полезном родственнике.

Я выслушал, кивнул вежливо. Но действовать решил по‑своему.

Именно поэтому я не ответил, когда Никифор вновь заговорил с характерным обидчивым оттенком, будто ждал благодарности за то, что снизошёл до общения. Сделал вид, что не слышу вовсе. Не потому, что не уважал, но искренне считал: с избалованными надо поступать как с котами. Сразу поддашься – потом на голову сядет, ещё и лоток туда попросит. А может, и не попросит вовсе.

Вместо ответа я просто широко искренне зевнул. Прикрыл рот ладонью, как учили в детстве. И чуть потянулся – неспешно, с ленивым удовлетворением человека, которому важнее сон, чем перепалки с домашними духами.

В углу, где будто сгущался воздух, повисло напряжённое молчание. Настолько ощутимое, что я почти видел, как домовой поджал губы. Но слова не последовало. Что, в общем‑то, уже можно было считать победой. Небольшой, но стратегически правильной.

Я вернулся к чтению документов, словно ничего не происходило.

Домовой глухо выругался с таким надрывом, будто только что сломал себе невидимый ноготь о мою вредность.

– Вот же, едрёна кочерыжка… Послал же Всевышний мне испытание. И ведь доведёт меня до каления белого. Вот возьму и пну этого…

– Комары, что ли, пищат… – пробормотал я, нарочно вскинув взгляд к потолку и изображая крайнюю степень невинного недоумения.

– Чегось?.. – голос замер на полуслове, и через секунду передо мной возник сам Никифор в своём привычном человеческом обличии. Маленький, крепко сбитый, с лохматой бородой и недовольной складкой между бровей. И я мигом оторвался от своего занятия, приветливо улыбнулся и откинулся на спинку кресла:

– Здравы будьте. Давно вас не было видно и слышно. Я уж начал думать, что вы на отдых подались. Или обиделись.

Домовой посмотрел на меня, как на ребёнка, который только что вылил суп на белую скатерть, но делает вид, будто так и было задумано.

– Хватит дурака валять, – наконец возмущённо запыхтел Никифор, расправляя плечи и примеряя образ глубоко обиженного труженика. – Всё вы видите и слышите, ваше княжество. Я, между прочим, всегда в этом доме при деле. И никуда не пропадал.

– Да? – я медленно скрестил руки на груди и поднял бровь. – То есть, утренний бардак в моих покоях случился не потому, что ты отлучался?

– Бардак? – переспросил он с самым невинным видом, каким только может обладать домовой с многовековым стажем. Но глаза его при этом мелко забегали – сначала к буржуйке, потом к полу, потом, почему‑то к старинному телефонному аппарату. – О чём речь? Не понимаю…

– Окно оказалось открытым, – напомнил я терпеливо. – Опять.

Никифор почесал затылок, будто надеялся, что нужный ответ прячется где‑то под волосами.

– Неужто? – протянул он. – Ну, это… это, может, замки слабые. Надобно поменять. Столетие как не обновлялись, всё ж на соплях держится да на моем внимании.

Я тихо усмехнулся, не спуская с него взгляда. Судя по выражению его лица, он был вполне доволен своим объяснением, в меру неубедительным, в меру техническим. И главное – с намёком, что виновато само окно, а никак не он.

– Отлично, – сказал я, вытаскивая из внутреннего кармана блокнот и быстро записывая в него короткую строку.

– Это вы что там пишете? – тут же насторожился Никифор, вытянув шею, будто надеялся разглядеть заголовок через стол, сквозь обложку и мои пальцы одновременно.

– Не ты один в доме при деле, – произнёс я негромко, сдержанно, и с едва заметной усмешкой. Закрыл блокнот с тем самым жестом, каким обычно захлопывают папку с делом после вынесения приговора. – Открытое окно – это, конечно, мелочь. Может, даже и не простыну от сквозняка…

Домовой смерил меня взглядом, в котором читалась вся тяжесть вековой мудрости и лёгкая досада на мою чрезмерную бодрость духа.

– Городской крендель, – фыркнул он с таким презрением, будто слово это означало не просто происхождение, а сразу диагноз, мировоззрение и неразвитую чувствительность к домашней магии.

– … но есть вероятность, что через открытое окно проникнет кто‑то из мелкой нечисти, – спокойно закончил я, глядя на него поверх блокнота.

– Не проникнет, – возмутился Никифор, задрав подбородок. – Никто в дом не войдёт без моего ведома! Я, между прочим, хранитель. Всегда на страже.

– Значит, птица залетела не просто так, – заметил я и, не торопясь, вновь открыл блокнот. Щёлкнул ручкой и вписал ещё пару слов, подчёркнуто медленно, чтобы домовой это точно заметил.

Никифор замолчал. Видно было, как внутри него борются гордость и растущая тревога. Он приоткрыл рот, хотел что‑то сказать, но вместо этого снова уставился на блокнот.

– Что вы там записали? – наконец спросил он, хмурясь, словно ожидал увидеть перечень всех своих прегрешений за столетие.

– Что положено, то и записал, – отозвался я спокойно, постучав указательным пальцем по чёрной кожаной обложке. – У меня все ходы записаны.

– Какие ходы? – насторожился домовой. Теперь он смотрел на блокнот так, как деревенский кот глядит на скворечник: вроде бы ничего опасного, но вдруг там кто‑то уже сидит и записывает твои грехи в книжечку.

Снизу донёсся шум – гул голосов, приглушённый топот, словно кто‑то слишком уверенно ступал по веранде. Никифор всплеснул руками, как старший дежурный, и забормотал себе под нос:

– Гости же приперлись… Вот ведь без спросу, без стука! Пойду, с крыльца их спущу. Как миленьких.

Он уже развернулся в сторону выхода, собравшись выдать стандартный набор неласковых приёмов, но я, не поднимая голоса, спокойно велел:

– Отставить.

Домовой замер. Обернулся ко мне через плечо, удивлённо прищурился:

– Чегось?

– Если ко мне кто‑то пришёл, – пояснил я, вставая с кресла, – то пригласи в дом. По‑человечески.

– Я не слуга, – буркнул он насупившись. Вид у него был оскорблённый до глубины бороды.

– Твоя правда, – кивнул я. – Быть может, стоит это поменять.

Никифор фыркнул, но ответить не успел. Я уже сунул блокнот в карман пиджака, выпрямился и направился к выходу из кабинета, не торопясь, с тем самым видом, с каким хозяева встречают госетй. За спиной послышалось многозначительное сопение. Домовой, похоже, сражался с внутренним выбором между негодованием и любопытством.

Я распахнул входную дверь и как ни в чём не бывало улыбнулся. На пороге стоял Морозов. За его спиной маячило ещё несколько человек – кто‑то с портфелем, кто‑то с заметной нервозностью на лице, кто‑то с бигудями на голове, которые по забывчивости дамы остались в прическе.

– Добрый день, княже, – поздоровался воевода так, словно мы не виделись целую вечность, а не перекидывались словами буквально утром. – Я распорядился привезти из города кандидатов.

– Чегось? – донеслось у меня из‑за плеча с характерной интонацией.

Никифор, естественно, тут же попытался меня обойти, чтобы хоть глазком взглянуть на «кандидатов». Но я остался стоять в дверях, перекрыв ему обзор собой – вежливо, но намеренно.

– Отлично, – произнёс я с тем спокойствием, с каким обычно говорят о начале масштабной уборки. – Давайте разместим людей в гостиной. Говорить с каждым по очереди будем в кабинете. Быть может, кто‑то… – я слегка повернул голову, выделяя голосом последнее слово, – приготовит чай.

Позади меня раздался сдавленный хрип. Я не оборачивался, но по звуку было понятно: Никифор только что пережил сильнейший внутренний конфликт между гордостью, обидой и осознанием, что чай придётся всё‑таки заваривать.

А за спиной Морозова вдруг раздался женский голос – вежливый, с лёгкой ноткой энтузиазма:

– Я могу приготовить, если позволите.

– Чегось? – повторил Никифор, но уже не с удивлением, а с такой угрозой, будто его только что предложили заменить на электрический чайник.

Я медленно повернулся к нему, сохраняя спокойствие на лице.

– Помощь нужна? – осведомился я сдержанно, как бы давая шанс отступить с достоинством.

– Никого на кухню я не пущу, – буркнул он и насупился, словно вся чужая инициатива – личное оскорбление его кулинарной чести.

– Значит, сам справишься. Вот и славно, – кивнул я, будто именно этого и добивался. Сделал шаг назад и приглашающе распахнул дверь шире. – Проходите, располагайтесь в гостиной. Кто первый на собеседование – прошу за мной.

Позади негромко, но вполне разборчиво, домовой пробормотал что‑то вроде: «Да чтоб вас всех самоваром по лбу», – но все же старик направился в сторону кухни. Работа закипела. В прямом смысле.

Я вернулся в кабинет, не спеша – как человек, который точно знает, что сейчас начнётся нечто сомнительно увлекательное. За мной вошёл Морозов. Он, как всегда, двигался чётко, будто и в стенах кабинета стоял на построении. Молча прикрыл за собой дверь, потом кивнул, словно рапортовал.

– Приехали кандидаты в секретари, – начал он без лишних вступлений. – Не уверен, что все они вам придутся по душе. Но я просил выбрать тех, кто умеет хорошо справляться с нагрузкой, кто способен держать язык за зубами…

Он вдруг замолчал, глянул на меня с тем выражением, каким обычно смотрят на падающую с потолка каплю, и поднял палец к губам. Без слов.

Затем резко распахнул дверь.

В комнату, теряя остатки достоинства, ввалился невысокий человек в сером костюме. Полосатый, яркий галстук съехал набок, на ботинке виднелось пятно, подозрительно похожее на отпечаток чужой подошвы. Судя по всему, стоял он снаружи, припав ухом к двери, и переоценил устойчивость своего положения.

– Простите, я… запнулся о ковер, – пробормотал он, быстро поднимаясь и судорожно расправляя лацканы. – Меня зовут…

Я едва сдержался, чтобы не поднять бровь слишком высоко. Знакомство, что называется, началось с доверия.

– Мы вам перезвоним, – перебил я с натянутой улыбкой, подняв ладонь в вежливо‑окончательном жесте. – Пусть заходит следующий кандидат.

Когда мы остались одни, Морозов нахмурился, уже догадываясь, что столкнулся с очередным проявлением непрактичной гуманности, и уточнил:

– Зачем нам ему звонить?

– Так говорят из вежливости, чтобы не обидеть, – пояснил я, пряча улыбку за нейтральным выражением лица. Всё‑таки день только начался, а театр одного подслушивающего актёра уже состоялся.

– Ох уж эти телячьи столичные нежности, – покачав головой, буркнул воевода. – Надо было ему дать затрещину, чтобы знал, как чужие разговоры выведывать. А потом отправить восвояси. Желательно пешком и до самой городской черты.

– Не будем портить репутацию, – спокойно возразил я, усевшись в хозяйское кресло. – Не хочу, чтобы в городе пошли слухи, будто мы тут людей обижаем, только потому, что они нам не подошли.

– Какие слухи? – невинно вскинул брови Морозов. – Этот хлыщ до города бы не дошёл. Вы его туфли видели? В таких не то что бегать – стоять страшно. От волка не убежал бы.

– От какого ещё волка? – удивился я.

– От любого, – не моргнув глазом отозвался Владимир. – Даже самого больного и хромого. Тут прямо без вариантов, чесслово.

Я коротко выдохнул, подавив смешок, и, деловым тоном, выдал:

– Прошу вас проследить, чтобы всех кандидатов после собеседования доставили до Северска в целости и сохранности. Включая туфли.

– Добрый вы, князь, – хмыкнул воевода кивая. И тут же замолчал, оставив меня в легком замешательстве – то ли это была насмешка, то ли искреннее восхищение. С Владимиром никогда не угадаешь.

Он вновь распахнул дверь, резко, с явным ожиданием, и, кажется, был немного разочарован, не обнаружив за ней очередного шпиона, прижатого ухом к косяку. Выражение лица у него было такое, будто он искренне надеялся на повторение спектакля. Для закрепления эффекта.

– Проходите в кабинет по одному, – гаркнул он в коридор, не заботясь о вежливом тоне, и вернулся в комнату с видом человека, который уже понял: весёлое закончилось, теперь будет скучная работа.

Подхватил одно из кресел, тяжёлое, с резной спинкой, и без усилий придвинул его к окну, аккуратно, но решительно, устроившись рядом со мной – как грозный экзаменатор на вступительных испытаниях.

Затем, не говоря ни слова, распахнул шторы. Поток дневного света хлынул в кабинет, залив пол и стол яркими пятнами. Я прищурился, а он с готовностью пояснил:

– Пусть свет им в глаза светит.

– Зачем? – уточнил я, слегка повернув голову в его сторону. Интерес был скорее академическим – может у него и правда есть план.

– Проверка лишней не будет, – серьёзно отозвался Морозов. – Вдруг кто зашипит или в пепел рассыплется. Мы ж не знаем, с кем имеем дело.

– Тогда и свяченой водой надо было запастись, – заметил я, глядя, как солнечные блики ложатся на край стола.

– Так, другой в доме мы не держим, – пожал плечами Морозов, будто речь шла о соли или лавровом листе. – В колодец ещё в прошлом веке жрец свалился. Просидел там всю ночь до самого утра. Пока ваш дед его не вытащил – с помощью верёвки и кобылы. Молился он так истово, что с тех пор вода в колодце навсегда считается свячёной.

Я медленно повернул к нему голову.

– А как жрец туда свалился?

– Никто не ведает, – ответил Владимир с тем спокойствием, с каким говорят о вещах, давно принятых на веру. – Но после того случая он зарекся пить хмельное и больше в наших краях не появлялся. Говорят, укатил за Уральские горы и там основал приход. Так вот, какие у нас, из Северска, серьезные люди выходят.

– Убегают, – поправил я, едва сдержав улыбку.

– Уходят в люди, – упрямо повторил воевода, и в этот момент дверь кабинета со скрипом отворилась. Начиналось собеседование, и Морозов тут же выпрямился, словно ничего и не рассказывал – будто не вспоминал сейчас, как кто‑то освятил целый источник воды личным падением.

Глава 2
Собеседование

Первой в кабинет вошла высокая девушка в деловом костюме, слегка не по погоде открывающим фигуру. Пиджак был тесным, а юбка была коротковата и для северных широт, и для собеседования. Каблуки цокали по полу, будто девица шла не на должность секретаря, а на подиум.

– Сразу нет, – спокойно, но твёрдо произнёс я, даже не дожидаясь, пока кандидатка займёт предложенное кресло.

– А что не так? – с лёгким возмущением уточнила она, сведя тонкие брови у переносицы в суровую арку.

Морозов тяжело вздохнул и покачал головой с видом старого волка, которого снова пытаются убедить, что розовые зайцы – это норма.

– Нам нужен помощник, – произнёс он медленно, с расстановкой, – за которым не станет увиваться половина дружины. А то у нас, знаете ли, не конкурс красоты и не отдел сердечных дел.

– Это ведь не моя проблема. Я не виновата, что слишком красивая, – подбоченилась девушка с выражением правоты на лице.

При этом пиджак, и без того сидевший на ней туго, с явным протестом отозвался – шов на боку с резким треском разошёлся, как будто сам не выдержал пафоса момента.

– Но ваша беда, что вы не умеете выбирать одежду по размеру, – с невозмутимым видом произнёс Морозов, не поднимая брови ни на миллиметр.

Девушка фыркнула, что‑то едва слышно пробормотала, и, не попрощавшись, вышла прочь, оставив за собой шлейф духов и лёгкое напряжение в воздухе.

– Красивая, – резюмировал воевода, усаживаясь поудобнее и кивая в сторону двери, будто сомнений тут быть не могло.

– Кто же спорит, – вздохнул я и налил себе воды из графина в гранёный стакан. Стекло звякнуло по столу так, будто подытоживало ситуацию. – Но служебные романы мы не одобряем.

– Думаете, Никифор бы влюбился? – прищурился Владимир.

– За Никифора я не переживаю, – отозвался я, отпив воды. – Он тертый калач. Его такими фокусами не возьмёшь.

В дверь постучали – вежливо, почти извиняясь, и створка медленно распахнулась.

– Позвольте? – мягко поинтересовался мужчина, лет тридцати на вид, с обходительным выражением лица и такой прической, будто он только что вышел из столичной парикмахерской.

– Входите, – кивнул я. – Присаживайтесь. Расскажите о себе.

– Меня зовут Борис, – начал он уверенно, устраиваясь напротив. – У меня большой опыт работы помощника руководителя… – он аккуратно положил на стол какую‑то бумагу.

Я склонился, взглянул. Это оказалась справка о потере документов.

– К сожалению, меня ограбили, – продолжил Борис, будто заранее готовясь к сочувствию. – Я подал заявление на восстановление, но пока…

– Откуда вы? – перебил его Морозов, разглядывая кандидата с лёгким прищуром. – Судя по загару – точно не из наших мест.

Борис сглотнул. Рука его нервно пригладила и без того гладкие волосы.

– Вы правы, я приехал из южного городка, – признался Борис, сложив руки на коленях с самым искренним видом. – Здесь ещё не успел обосноваться…

– Сюда редко приезжают, чтобы обосноваться, – с лёгким нажимом продолжил Морозов.

– Я прибыл в Северск месяц назад, чтобы вступить в наследство, – поспешил пояснить Борис, – но, как оказалось, поторопился. Ждать надо до полугода после смерти деда… А жить мне решительно не на что.

Он развёл руки в стороны, будто хотел показать пустые карманы, но остановился на полпути – возможно, чтобы не перегибать.

– Особых умений у меня нет, – продолжал он, уже чуть менее уверенно. – Я попробовал устроиться хоть куда‑нибудь, но везде получил отказ.

Говорил он это с тем выражением, с каким обычно рассказывают о трагедии, которую, возможно, можно было бы избежать… если бы не обстоятельства, магнитные бури или ретроградный Меркурий. Именно такие причины для неудач обычно придумывала моя сестра.

– Чем конкретно вы занимались в своём родном городе? – спросил я, стараясь не показывать, что уже предвкушаю нечто занятное.

– Помогал начальнику, – с готовностью пояснил Борис. – Собирал документы, составлял списки… В общем, я умею держать язык за зубами и готов делать практически всё.

– Полы помоешь? – внезапно спросил Морозов, глядя на кандидата с абсолютно серьёзным выражением лица.

– Что? – оторопел Борис, будто не сразу понял, на какую вакансию он претендует.

Я едва не выдал себя, но всё же усилием воли сохранил деловое выражение лица. Хоть и хотелось улыбнуться.

– Ты глуховат? – заботливо уточнил воевода, чуть подавшись вперёд. – Мне громче повторить?

Борис заморгал, пытаясь оценить: шутка ли это, проверка или новая должностная инструкция. Судя по выражению лица, ни один из вариантов его не устраивал.

– Полы мыть? Вы серьёзно? – дрогнувшим голосом переспросил Борис и тут же бросил на меня взгляд, полный мольбы. Как будто надеялся, что я сейчас махну рукой, усмехнусь и скажу: «Да шутим мы, не бойтесь».

Но я сохранял серьёзность. Морозов тем более.

– Ну ты сам говоришь: жить тебе не на что, – продолжал воевода, неторопливо, будто объяснял основы выживания в условиях крайнего севера. – В городе ты – на полгода…

– Через полгода получу наследство, – быстро поправил его Борис, вцепившись в эту фразу, как в спасательный круг. – А потом, может, и останусь. Здесь неплохо… вроде.

Сказано было с таким героическим смирением, как будто он говорил о жизни в ледяной избушке посреди тундры, а не о Северске, где, между прочим, чай горячий, крыши не текут, и домовой по утрам деликатно проклинает только трижды.

Морозов хмыкнул. А я всё ещё держался – исключительно из уважения к формату собеседования.

– «Вроде» – на огороде, – буркнул Морозов с неожиданной, но явной неприязнью. – Ты, Борис, зачем врать взялся? Тем более кому? Князю!

Борис заморгал, резко напрягся, как ученик на контрольной, вдруг понявший, что писал не ту задачу.

– Вы… о чём? – нервно протянул он, хватаясь за интонации вежливости, как за спасательный круг.

– О том, что у тебя документы не украли, – протянул Морозов прищурившись. – Их, скорее всего, забрали в залог. А ты не смог выкупить. Вот и решил восстановить подальше от тех, кто может за этим залогом прийти. Где поспокойнее. И люди… попроще.

– Я не понимаю… – попытался возразить Борис, но голос его заметно дрогнул.

– Всё ты понимаешь, – отрезал Владимир, и в тоне его появилась та самая сталь, которой обычно рубят канаты. – Ты не первый, кто решил спрятаться в Северске. Посчитал, видимо, что у нас тут наивные жители, которые всех пускают в дом с хлебом, солью и раскладушкой у печки.

Он подался вперёд – не быстро, но с той силой, что не требует слов. Борис вжался в спинку, будто надеясь слиться с ней.

– Так вот что я тебе скажу, парень, – продолжил воевода уже тише, но куда жёстче. – Собирай свои пожитки и уезжай туда, где получится смешаться с толпой. Здесь не выйдет. Я завтра же сообщу начальнику жандармерии, чтоб выяснил, кто ты и откуда. И зачем на самом деле сюда приехал.

Борис сглотнул. Вид у него был такой, будто он вот‑вот вспомнит, что оставил кастрюлю на плите… в другом городе.

– Понял, начальник, – коротко кивнул Борис, не пытаясь оправдываться.

Но вдруг криво усмехнулся. Так обычно улыбаются проигравшие, которые стараются выглядеть достойно.

– А как вы поняли?.. Ну, про документы… и про то, что деда у меня тут нет?

– Я вашего брата за версту чую, – сухо процедил Морозов, и в этих словах было не столько бахвальство, сколько опыт.

Воевода даже не стал смотреть в глаза, просто бросил:

– В гостиной не сиди. Жди остальных снаружи. Понял?

– Понял, – коротко повторил Борис.

– И карманы выверни. Проверь, ничего ты в них случайно не положил чужого. От греха подальше. Иначе до города не доедешь.

Кандидат побледнел. Он встал аккуратно, с уважительной осторожностью, и, не произнеся ни слова больше, вышел прочь. Дверь за ним прикрылась тихо, почти деликатно.

– И как вы обо всём догадались? – с любопытством спросил я, не скрывая, что впечатлён.

Морозов, как обычно, не суетился, отвечал размеренно, будто рассказывал, как правильно чай заваривать.

– Рубашка на нём шёлковая, дорогая. А вот пиджак на размер больше, хоть и новенький. С чужого плеча, скорее всего. Ботинки обуты на босу ногу. У нас так только в баню ходят, да и то по необходимости. А не по моде.

Я чуть кивнул, мысленно перебирая детали, на которые сам не обратил внимания.

– Стрижка у него явно неместная. И загар на ладонях – неровный. Видно, что раньше на пальцах были кольца. И не одно. В разное время – различные. Значит, носил часто, много, и с разными замыслами.

– Ясно, – пробормотал я. Непроизвольно взглянул в сторону двери, за которой уже скрылась фигура Бориса. Стало как‑то прохладнее.

– Скорее всего, он игрок, – продолжил Морозов с ленцой, чуть откинувшись в кресле. – Цацки свои, может, и не свои вовсе, ставил на кон, когда деньги закончились. А как сильно проигрался, понял, что надо тикать. Вот и рванул подальше на север, чтобы отсидеться. А потом, может, снова отправиться куда полегче и потеплее.

Он сказал это спокойно, не осуждая, но с таким видом, будто таких «Борисов» он знавал десятки. И каждый оставлял за собой одинаковый след: шелковая рубашка, босые ноги и неприкаянность, от которой не отмыться ни под какой прической.

– Такие, как Борис, к нам и впрямь порой заезжают. С виду все как один приличные, гладко выбритые, с папками в руках и жалобой в голосе. Узнают про недавно усопших, подбирают подходящего – не слишком известного, но с достатком – и появляются как грибы после дождя, с печальной легендой о родстве. Но такие у нас не задерживаются. Работать они не любят, в общество вливаться не спешат, да и к жизни местной относятся как к чему‑то временно неудобному. Словно в санаторий приехали, а тут, на беду, снег, правила и соседи с характером. Чаще всего их сдают жандармам…

Он не договорил, и пауза повисла в голосе, как холодный сквозняк. Я поёжился от намека, в котором ничего хорошего дальше не происходило.

Наконец, воевода чуть хмыкнул, будто наслаждаясь моментом, и, выдержав театральную паузу, изрёк:

– Всех заезжих устраивают в общежитие у старого порта. И оформляют на добровольно‑принудительные работы. Чтобы не голодали… и глупостей не делали.

Сказано это было с таким спокойствием, будто речь шла не о мягком принуждении к труду, а о санаторной программе адаптации с элементами физкультуры.

– И какие же работы? – спросил я, приподняв бровь, скорее из любопытства, чем из беспокойства.

– Да хоть полы мыть, хоть улицы мести, – пожал плечами Морозов. – Работы здесь хватает. Особенно для тех, кто рассказывает, что «готов на всё». Вот только такие, как он, к труду не привыкли. Бегут отсюда при первой же возможности. Не пройдет и недели – и след от этого Бориски простынет. Помяни моё слово.

– Как же он не побоялся прийти сюда, в дом, – покачал я головой, всё ещё поражаясь его самоуверенности.

– Наглый, – спокойно согласился воевода. – Потому я его и отправил прочь. Не хватало ещё, чтобы он, прости господи, чего‑нибудь из дома утащил. Или – не дай бог – с чайной ложки начал.

– Но…

– Никифор от него и мокрого места не оставит, – перебил Владимир с той самой твёрдой уверенностью, которая у него всегда к лицу. – А потом ещё неделю будет ворчать и нам припоминать, как полы от пришибленного Бориски отмывал. С уксусом, солью и заклинаниями.

Я едва сдержал усмешку. Вариант с уборкой, действительно, пугал сильнее любых санкций. Особенно если Никифор будет её выполнять назло и с вдохновением.

В дверь снова постучали – настойчиво, без лишней деликатности. На этот раз в кабинет вошла рыжеволосая дама, лет под пятьдесят, с видом человека, у которого всё давно решено, и лучше бы никто ничего не спрашивал. На голове у неё красовались массивные, цветные бигуди, словно специально надетые в качестве демонстративного аргумента.

Она молча подошла к столу, как к прилавку, положила передо мной лист бумаги и, не моргнув, потребовала:

– Распишитесь, что я к вам приходила и не подошла.

– А это что? – осторожно уточнил я, мельком взглянув на документ.

– Служба занятости населения выдала мне вакансию, – с некоторым возмущением пояснила она. – Но я не хочу работать. И что мне делать так далеко от дома?

– Понимаю… – я потянулся за ручкой. – Наверное, у вас дети, о которых нужно заботиться?

– Сериалы, – поправила меня женщина с полной серьёзностью. – Я их страсть как люблю. Особенно с утра, с кофе. В обед с чаем. А к вечеру с компотом. Да и вообще, зачем мне работать? У нас в семье отродясь бабы не работали. Это, знаете ли, традиция. Мы – домоседки. Серьёзные. Считай – такая у нас династия.

Я кивнул, подписал листок и, убирая ручку, с трудом удержался от вопроса, кто же у них в роду начал эту славную династию профессиональных телезрительниц. Но решил, что всё уже сказано.

Морозов взял у меня подписанную справку, нахмурился и, как добросовестный контролёр, внимательно прочитал данные кандидатки. По мере чтения брови у него ползли всё выше, а уголки губ – всё ниже. Наконец, он молча передал бумагу женщине, махнул рукой – мол, путь вам туда, где экран побольше и пульт ближе – и указал на выход.

Дама удалилась с достоинством не прощаясь.

Не успела дверь за гостьей с бигудями как следует захлопнуться, как из гостиной раздался внезапный, дикий визг сразу нескольких голосов. Следом – топот, громкий, панический, будто оттуда не вышли, а выскочили всем составом.

– Что случилось… – начал было я, но договорить не успел – в дверь кабинета заглянул Никифор.

Он был мрачен и держал в руках потрясённого бельчонка. Малыш судорожно цеплялся лапками за жилетку домового, а ушки у него были прижаты, как у зверя, которому только что объяснили, что его никто не любит.

– Эти дикарки посчитали его крысой! – возмущённо выпалил Никифор. – Нашего малыша! Он всего лишь вошёл в комнату. Совсем тихо. Он же любит… – домовой тяжело вздохнул, – … нюхать свежезаваренный чай.

– Знаем мы, что он любит, – кивнул Морозов с видом профессионала.

Никифор надулся и, прижимая бельчонка к себе, демонстративно развернулся к выходу.

– Мы тут, значит, с добром… А нас – с визгом! – пробормотал он себе под нос и исчез так же внезапно, как и появился.