Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 154 (всего у книги 158 страниц)

Митрич только пожал плечами:

– Не устроил же. Клятва важна. Но все это существует не само по себе. Все ради порядка.

– Людские законы тоже, – возразил я.

– Закон существует, чтобы решить, кто прав по закону. Покон, чтобы решить, кто прав по совести. Поэтому он и гибкий. Особенно когда дело касается чего‑то по‑настоящему важного.

– То есть старое право Платонова могут признать недействительным?

– Я этого не сказал.

– Тогда его обязаны признать как наследника?

– И этого не сказал.

Я посмотрел на старика.

– Хорошо. Допустим, Платонов имеет право. Есть знак, право рода и владения. Что дальше?

Митрич задумался.

– Дальше будут смотреть, кто он и зачем пришел. Что хочет сделать с землей. Кто смотрел за участком, пока его не было. Кто отвечал за берега и спасал людей во время разливов. Кто кормил реку силой, если она слабела. Кто договаривался с русалками. Кто чистил русло. Кто не дал воде умереть. А потом вспомнят, почему Платонов исчез. Что делал до этого. Что сделал после возвращения. Кого привел за собой. С кем связался.И это тоже положат на Весы совести.

Я усмехнулся, но без веселья.

– Получается, у вас вообще нет закона. Его можно менять как захочется.

Митрич остановился и строго взглянул на меня:

– Не менять, а понимать. Буква не умеет думать, а здесь, – старик коснулся пальцем груди. – А здесь все видно.

Я хотел возразить, но неожиданно не нашел подходящих слов. Митрич снова двинулся вперед. Я пошел рядом.

– Странный у вас закон. Наш хотя бы можно прочитать.

– А потом двадцать человек будут объяснять вам, что написано там совсем не то, что вы прочитали, – усмехнулся Митрич. – Да спорить, что написано и как это правильно читать.

Я не выдержал и рассмеялся.

– Здесь вы, пожалуй, правы.

– Мне положено быть мудрым.

Несколько шагов мы прошли молча.

– Получается, закон Старшего народа серьезнее нашего, – сказал я наконец.

Митрич одобрительно покосился на меня и я продолжил уже увереннее:

– У нас достаточно найти нужный аргумент. А у вас приходится отвечать перед собственной совестью. И это тяжелее.

Мы снова дошли до угла ограды. Митрич остановился. Несколько мгновений смотрел на меня, потом неожиданно положил ладонь мне на плечо. Рука оказалась тяжелой. Не давящей, но очень ощутимой. Я поднял глаза. Старик больше не улыбался.

– Однажды, князь, вам придется понять одну вещь. Нельзя всю жизнь искать закон снаружи. Совет будет говорить вам одно, жандармы другое. Старший народ – третье. Древние, если полезут, вообще наговорят столько, что потом неделю голова болеть будет. И каждый будет уверен, что правда у него.

– А у кого она будет на самом деле? – взглянув на него, уточнил я. Митрич посмотрел мне прямо в глаза. В его зрачках качнулось жидкое золото.

– Вот это вам придется решать самому. Учитесь доверять сердцу.

Он убрал руку с моего плеча.

– Голова видит то, что ей показывают. А сердце… сердце по‑настоящему видеть умеет, – закончил он тихо.

– А если он ошибется? – спросил я.

Старик постучал посохом по земле, словно проверяя насколько она твердая.

– Даже по людским меркам ваша жизнь будет долгая, княже. И вы обязательно будете ошибаться. Главное – не научитесь врать самому себе. Вот тогда сердце действительно ослепнет.

Я лишь кивнул. Леший протянул руку и на нее тут же опустилась небольшая птичка, похожая на ту, с которой общался Иволгин. Птаха что‑то весело зачирикала, а потом вспорхнула и улетела прочь.

– А с Платоновым не торопитесь. – посоветовал леший. – Потому что вода долго помнит.

Я посмотрел на тихий и темный лес, в котором мне показалось огромное количество старых договоров, обид, обещаний и прав, о которых я пока знал лишь по обрывкам. И покачал головой:

– Чем больше узнаю о Северске, тем меньше понимаю, чем именно управляю.

Глава 21
Тайна сыра

На следующее утро мне показалось, что я умер. Хотя вряд ли перешедшему за грань, наверное, не полагалось чувствовать каждую мышцу собственного тела по отдельности. У меня же с этим был полный порядок.

Я попытался повернуться на бок, и плечи тут же напомнили о себе резкой болью. Поднял руку, чтобы потереть лицо, и обнаружил, что даже это простое движение вчерашняя тренировка с Морозовым превратила в небольшое жизненное достижение.

Некоторое время я лежал, глядя в потолок. За окном уже светало. Сквозь неплотно задернутые шторы пробивалось спокойное сероватое утро. Где‑то во дворе перекликались дружинники, хлопнула дверь хозяйственной постройки, затем раздался далекий собачий лай.

Я осторожно вытянул ноги. И тотчас пожалел об этом.

– Прекрасно, – пробормотал я.

Морозов предупреждал, что сегодня мы начнем раньше. Вчера это казалось угрозой. Сегодня стало ясно, что Владимир Васильевич просто заранее сообщил время моей следующей казни.

С великим трудом я все‑таки заставил себя подняться.

Первые несколько шагов по комнате дались особенно тяжело. Потом мышцы немного размялись, и я даже сумел умыться, не опираясь обеими руками на стол. Холодная вода помогла окончательно проснуться. Я оделся, пригладил волосы и некоторое время разглядывал свое отражение.

Выглядел я вполне прилично. Это немного утешало. Если уж страдать, то хотя бы достойно.

Спустившись по лестнице, я почти сразу услышал голос Никифора.

– Не смотри на меня так… Сам виноват… И совершенно мне тебя не жалко.

Я остановился на последних ступенях. Интонацию домового я уже хорошо знал. Так он разговаривал либо с кем‑то очень близким, либо с существом, которое только что совершило нечто совершенно непростительное. И иногда эти категории совпадали.

Я прошел по коридору и заглянул на кухню. За столом сидел Мурзик. Именно сидел. На задних лапах. Передние сложил на животе. На морде у него красовался намордник. Я замер в дверях. Мурзик медленно повернул ко мне голову.

В его черных глазах было столько оскорбленного достоинства, что я сразу понял: вчерашнее обещание Иволгина заняться последствиями общения с Бросающим Кости не осталось пустыми словами.

Намордник оказался небольшим, аккуратным, сделанным из тонких кожаных ремешков. Есть он действительно не позволял, но дышать и выражать отношение к происходящему совершенно не мешал. А отношение было крайне отрицательным.

– Доброе утро, – сказал я.

Мурзик отвернулся.

– Не разговаривайте с ним, – отозвался Никифор, который стоял возле буфета и натирал тарелки чистым полтенцем.

– Почему? – осведомился я.

– Он наказан.

Мурзик резко повернул голову к Никифору и пронзительно застрекотал.

– И нечего возмущаться! Я все слышу. Вот только ругаться не надо.

Я устроился на свободном стуле и поставил локти на стол.

– Он ругается?

– А вы думаете, чего он там бормочет? – буркнул домовой.

Я посмотрел на Мурзика. Тот смотрел на домового, потом перевел взгляд на меня. Затем снова на Никифора. Если это и не была ругань, то что‑то очень близкое.

– Иволгин надел?

Никифор кивнул и поставил на стол блюдо с горячими сырниками. Мурзик немедленно вытянул шею. Намордник не позволил сделать ничего больше.

– Даже не думай, – строго предупредил домовой и погрозил питомцу пальцем.

Мурзик посмотрел на него и насупился.

– Нельзя.

Белка снова с жадностью посмотрела на сырники.

– Я сказал – нельзя, – в голосе Никифора прорезалась сталь.

Мурзик перевел взгляд на меня.

– На князя тоже не смотри, – приказал Никифор и добавил уже для меня, – Сейчас начнет жалость давить.

Мурзик уже давил, причем делал это очень убедительно. Он смотрел на меня так, словно я один во всем мире мог спасти несчастного зверя от голода. Я прочистил горло и уточнил:

– Может, ему хотя бы…

– Нет, – решительно заявил домовой.

– Я еще не договорил.

– А я уже знаю.

Никифор поставил передо мной тарелку и пояснил:

– Леший сказал до полудня ничего не давать. Потом снимет эту штуку, посмотрит и решит, что дальше.

– А вода?

Домовой оскорбленно вскинулся.

– За кого вы меня принимаете? Воду он пил. Еще бы я зверя без воды оставил.

Никифор подошел к Мурзику и поправил один из ремешков. Движение получилось удивительно осторожным.

– Не давит?

Мурзик отвернулся.

– Я спросил, не давит ли.

Белка показательно отвернулась. Домовой вздохнул:

– Вот вредный.

Никифор потрогал ремешок возле уха.

– Палец проходит. Значит, нормально.

Мурзик резко мотнул головой. Домовой погладил его между ушами. Белка несколько мгновений терпела, потом снова демонстративно отвернулась.

– Обиделся он, – сообщил Никифор. – Будто я виноват, что он половину кладовой сожрать пытался.

Мурзик возмущенно пискнул.

– Треть?

В этот раз молчание показалось очень выразительным.

– Вот.

Никифор победно посмотрел на меня.

– Сам признался.

Я взял сырник. Мурзик проследил за ним горящим взглядом. От тарелки до самого моего рта. Потом медленно закрыл глаза. И мне показалось, что по его мордочке сейчас покатится слеза.

– Не издевайтесь над животным, – сказал Никифор и я замер с вилкой у рта.

– Я просто хочу перекусить.

– Можно не так показательно. Отвернитесь.

– Куда? – я удивленно посмотрел на домового.

Никифор нахмурился.

– Ладно. Ешьте.

Мурзик открыл глаза. На столе стояла корзинка со свежим хлебом, миска со сметаной, мед, сыр, вареные яйца, каша и небольшая тарелка с кусочками копченой рыбы.

В обычный день я счел бы завтрак довольно скромным по меркам Никифора. Сегодня он выглядел перед Мурзиком настоящим издевательством. Белка тоже так считала. Она спрыгнула со стула.

– Куда? – сразу спросил Никифор.

Мурзик не ответил. Пошел вдоль стола. Медленно и демонстративно.

– Даже не вздумай, – домовой опять пригрозил ему пальцем.

Бельчонок остановился возле корзинки с хлебом. Никифор прищурился. Белка прищурилась в ответ. Несколько секунд они смотрели друг на друга.

– Я тебя знаю, – предупредил домовой.

Мурзик поднял переднюю лапу.

– Не смей.

Лапа легла на край корзинки.

– Мурзик, – Никифор весь подобрался.

Белка молниеносным движением выхватила маленькую булочку.

– Ах ты!

Никифор бросился к нему. Мурзик рванул в мою сторону. С булочкой в зубах это выглядело бы эффектнее, но намордник несколько мешал. Поэтому добычу он тащил в лапах, прижимая к груди.

– Отдай! – выкрикнул домовой.

Белка прыгнула мне на колени.

– Мурзик…

Он вскарабкался выше.

– Не надо.

Мурзик оказался у меня на груди.

– Княже, держите его!

– Я пытаюсь.

Белка метнулась к моему плечу. Я почувствовал, как маленькие лапы зацепились за ткань пиджака. Потом Мурзик неожиданно замер. Никифор тоже остановился. Мы оба смотрели на него.

Белка посмотрела на булочку. Потом на меня. И очень медленно начала заталкивать ее в нагрудный карман моего пиджака.

Я опустил глаза.

– Что ты удумал…

Мурзик надавил сильнее. Булочка наполовину исчезла в кармане.

– Мурзик?

Белка посмотрела мне прямо в глаза. И запихнула оставшуюся половину.

Никифор фыркнул.

– Вот зараза.

Я полез в карман, но Мурзик ударил меня лапой по пальцам.

– Это мой пиджак, – с усмешкой пояснил я. – И теперь это моя булочка.

За такие рассуждения, которые, видимо, показались бельчонку неправильными, я удостоился еще одного удара.

– Вообще‑то булочка моя, – поправил Никифор и Мурзик резко повернул к нему голову и фыркнул. Домовой поднял руки.

– Все, все. Не надо так смотреть.

Я все‑таки достал булочку. Мурзик немедленно выхватил ее и снова сунул в карман. А затем белка уселась у меня на плече и воинственно застрекотал.

– Ты все равно не можешь ее съесть, – пояснил я питомцу.

Мурзик отвернулся. Я посмотрел на Никифора.

– Он решил делать запасы?

– Он решил мне нервы портить, – отозвался домовой забрал булочку из моего кармана. Мурзик тут же спрыгнул на стол и молниеносно схватил с тарелки сыр.

Намордник снова не позволил отправить добычу в рот. Белка замерла. Посмотрела на сыр. Потом на меня.

– Даже не думай.

Мурзик подбежал. Лапа полезла к моему боковому карману и сыр исчез в складке ткани. Питомец вернулся на стол.

– Все? – спросил я.

Белка схватила сушку и резко развернулась ко мне. Но я поймал белку под брюшко. Мурзик возмущенно задергал лапами, но угощение не выпустил.

– Хватит. Я понимаю, что ты недоволен.

Мурзик попытался вывернуться.

– Но превращать князя в кладовую нельзя.

Никифор тяжело вздохнул. Он подошел и забрал у Мурзика сушку. Белка проводила еду разочарованным взглядом, а потом вздохнул. И сделал это так тяжело, что у меня сердце екнуло.

– Нельзя тебе. И не потому, что мы жадные. Потому что лечишься.

Никифор говорил строго, но я видел, как он снова проверил ремешки намордника. Мурзик перестал вырываться. Домовой ласково почесал его за ухом.

– Потерпишь немного. Иволгин сказал, пройдет.

Мурзик тихо пискнул.

– Вот и хорошо.

Никифор погладил его по голове. На несколько мгновений Мурзик действительно успокоился. Потом заметил оставленный без присмотра сырник. И его глаза вспыхнули азартом. Но я успел перехватить его раньше.

– Даже не начинай, – предупредил я и белка замерла у меня в руках. Посмотрела на сырник. Потом на карман моего пиджака.

– Нет.

Взгляд стал умоляющим.

– Я сказал нет, – произнес я как можно увереннее.

Мурзик медленно поднял лапу и указал на мой карман. Его коготок подрагивал. Я рассмеялся.

– Даже не надейся.

Никифор тоже не выдержал и фыркнул.

– Ишь, хозяйственный какой стал.

Он забрал у меня белку и посадил себе на плечо. Мурзик устроился там с видом существа, переживающего чудовищную несправедливость.

Я полез в карман и вынул из него сыр. А потом обнаружил там небольшой кусок копченой рыбы.

Я изумленно посмотрел на Мурзика.

– Когда?

Белка отвернулась и дернула хвостом.

– Вот ведь ловкач, – с некоторой гордостью произнес Никифор.

Я выложил добычу на стол. Мурзик немедленно оживился и повел носом, но Никифор прикрыл еду полотенцем. Белка тотчас поникла.

– И не страдай, – сказал домовой. – К обеду леший посмотрит. Если разрешит, дам орех.

Мурзик поднял голову.

– Один.

Белка снова поникла.

– Хорошо, два.

Уши чуть приподнялись.

– Но маленьких.

Мурзик отвернулся.

– Три, – сдался Никифор. – И все.

Я покачал головой. Никифор поправил Мурзика на плече и направился к кухне.

Белка, проезжая мимо меня, неожиданно протянула лапу и похлопала по карману моего пиджака. Проверила и убедилась, что внутри пусто. Потом посмотрела мне в глаза. Я отчетливо прочитал осуждение.

– Сам виноват.

Мурзик сердито фыркнул через намордник.

– Вот именно, – поддержал Никифор. – Сам виноват.

Я взял чашку с чаем и улыбнулся. Дом просыпался.

Никифор ворчал, белка продолжала борьбу за право распоряжаться чужими карманами, где‑то наверху еще спали или собирались к завтраку остальные, а во дворе меня наверняка уже ждал Морозов со своей совершенно неправильной любовью к утренним тренировкам.

Послышался звук открывающейся двери, а затем уверенные шаги.

Я замер. Никифор, возившийся у плиты, тоже услышал воеводу. Только, в отличие от меня, никакого беспокойства не проявил. Поправил полотенце на плече и с чрезвычайным усердием принялся помешивать что‑то в большой кастрюле.

Мурзик сидел на подоконнике и мрачно смотрел на накрытое полотенцем блюдо с едой.

В дверях появился Морозов. Воевода был уже полностью одет для тренировки. Рукава темной рубахи закатаны до локтей, волосы убраны назад, лицо свежее и бодрое. Последнее раздражало особенно.

Я чувствовал каждую вчерашнюю мышцу, а Владимир Васильевич выглядел так, словно прекрасно выспался и теперь собирался провести приятное утро на свежем воздухе.

Он остановился, посмотрел на меня. Потом на тарелку и снова на меня. Я медленно опустил вилку.

– Доброе утро, Владимир Васильевич.

Морозов не ответил. Его взгляд переместился на сырники и вилку в моем руке.

– Вы что делаете?

Я посмотрел на тарелку. Вопрос казался подозрительно простым.

– Завтракаю.

Морозов медленно вошел в кухню.

– Николай Арсентьевич, – вот теперь стало понятно, что утро действительно началось. – Мы о чем вчера договаривались? О тренировке.

Я с тоской посмотрел на окно.

– Этим утром.

– Оно уже наступило, – Морозов подошел к столу. – А вы изволите трапезничать.

Мне не понравилось слово «изволите». Оно прозвучало так, словно завтрак был проявлением нравственного падения.

– Люди иногда едят по утрам.

– Перед тренировкой – нет.

– Почему?

– Потому что положено было сделать все по порядку: встаете, умываетесь, одеваетесь и выходите во двор.

Я задумался.

– Про завтрак вы ничего не говорили.

Морозов прикрыл глаза.

– Я не предполагал, что взрослому человеку нужно отдельно объяснять, что набивать желудок перед нагрузкой не стоит.

– Я не набивал.

Взгляд воеводы упал на тарелку.

– Два сырника.

– Три, – неожиданно донеслось от плиты.

Я повернул голову. Никифор продолжал помешивать содержимое кастрюли.

– Спасибо, – процедил я.

– Не за что, – с готовностью отозвался домовой.

Морозов стал еще мранчнее.

– Три?

– Именно.

– Никифор! Зачем вы считали? – изумился я.

– Я не считал, а подкладывал в тарелку.

И он снова отвернулся к плите. Морозов сложил на груди руки и произнес, словно зачитывал приговор:

– Три сырника. И чай.

– Владимир Васильевич, если чай тоже запрещен, то я начинаю сомневаться в пользе ваших методов.

Морозов отодвинул стул и сел напротив. Это показалось мне тревожным знаком. Если Владимир Васильевич садился, значит, разговор обещал затянуться.

– Слушайте внимательно, княже. Если вы хотите действительно заниматься, а не изображать деятельность на площадке, придется соблюдать режим.

– Я проснулся пораньше.

– Поздравляю. Вы совершили подвиг, – усмехнулся воевода.

– Учитывая состояние моих ног, примерно так я его и оцениваю.

Никифор фыркнул возле плиты. Я посмотрел в его сторону. Домовой немедленно сделал вид, что кашлянул.

– После вчерашнего, – продолжил я, – мне казалось разумным сначала поесть.

– После вчерашнего вам должно было казаться разумным сначала размяться.

– Мне казалось разумным не вставать вообще.

Морозов усмехнулся.

– А вот это уже ближе к правде.

Он потянулся к моей чашке, проверил, что в ней, и поставил обратно.

– Чай допивайте. А вот сырники больше не трогайте.

Я посмотрел на оставшийся кусок. Потом на Морозова.

– Он последний.

– Нет.

– Половина.

– Нет.

– Владимир Васильевич…

– Николай Арсентьевич, – воевода сурово сдвинул брови.

Мы некоторое время смотрели друг на друга. Я понял, что переговоры зашли в тупик. Тогда я обратился к единственному существу в доме, которое, как мне казалось, должно было встать на сторону нормального человеческого питания.

– Никифор.

Домовой не отозвался. Он начал помешивать содержимое кастрюли быстрее.

– Вы пять минут мешаете одно и то же, – заметил я.

– Чтобы не пригорело.

– Сдается мне, что в кастрюле вода, – хмыкнул я.

Никифор остановился, повернулся и насупился.

– Вода не пригорает, – буркнул я.

– В вашем возрасте еще многого не знаете, – возразил домовой.

Морозов отвернулся, но я видел, что он улыбается.

– Никифор, – сказал я уже серьезнее. – Скажите, что человеку необходим нормальный завтрак.

Домовой задумался. Я ободряюще посмотрел на него. Вот сейчас справедливость должна была восторжествовать.

Никифор всегда считал голод почти личным оскорблением. Он кормил Дроздова пирогами только потому, что тот показался ему худым. Илью едва не утопил в рыбных блюдах. Даже Иволгин, несмотря на все свои протесты, регулярно получал еду в количествах, рассчитанных скорее на небольшую дружину.

Никифор отложил ложку. Посмотрел на меня, а потом на Морозова.

– Воевода дело говорит.

Я не сразу понял.

– Что?

– Заниматься вам надобно. Завтрак никуда не денется.

Я смотрел на него. Никифор невозмутимо поправил полотенце.

– Молодой еще. Сидите много. Бумаги перебираете. В машине опять же сидите.

Я всплеснул руками, буквально онемев от возмущения. Домовой окинул меня критическим взглядом.

– Жирком зарастете, – резюмировал он.

На кухне наступила тишина. Морозов опустил голову. Плечи у него дрогнули.

– Владимир Васильевич? – подозрительно прищурился я.

Морозов все‑таки не выдержал и рассмеялся. Я повернулся к Никифору.

– Жирком? Вы серьезно?

Домовой снова посмотрел на меня.

– Сейчас еще ничего. Но предупреждать надо заранее.

Морозов уже откровенно смеялся. Я посмотрел на него.

– Вы довольны?

Воевода уже е скрывал смеха. Я снова повернулся к Никифору.

– Я рассчитывал на поддержку.

Домовой снова взял ложку.

– Владимир Васильевич дело знает. Погоняет вас, крепче станете. А там и аппетит хороший будет.

– Он у меня и сейчас хороший.

– А станет богатырским.

Я почувствовал себя преданным. Причем предательство было особенно тяжким, потому что исходило от домового.

– Я это запомню. И в следующий раз, если Морозов решит лишить вас ужина…

Никифор резко повернулся и евда не выронил ложку.

– Меня? С какой стати? В моем доме меня ужина никто не лишит.

– А князя, значит, можно? – я обвиняюще ткнул в его сторону пальцем.

– Вас не лишают. Вам откладывают.

Я посмотрел на Морозова, тяжело вздохнул и потянулся к чаю.

И в этот момент что‑то мягко приземлилось мне на плечо. Белка перебралась с подоконника на спинку стула, а оттуда – ко мне. Намордник по‑прежнему придавал ей одновременно несчастный и несколько разбойничий вид.

Мурзик уселся на плече. Недовольно посмотрел на Морозова. Потом на Никифора. После чего прижался ко мне всем телом и обернул пушистый хвост вокруг моей шеи.

Я замер. Белка устроилась удобнее. Хвост лег почти как воротник.

– Вот, – сказал я. – Хоть кто‑то в этом доме меня понимает.

Мурзик немедленно положил передние лапы мне на шею. Получилось почти объятие.

Никифор фыркнул.

– Два страдальца.

Я осторожно погладил белку по спине.

– Спасибо, Мурзик.

Он тихо пискнул через намордник.

– Я тоже считаю происходящее несправедливым.

– Вы с ним сейчас договоритесь, – предупредил Никифор.

– Мы нашли взаимопонимание.

Мурзик снова прильнул ко мне. Морозов посмотрел на нас обоих.

– Один не может есть, второму не дают. Конечно, нашли.

– Не разрушайте момент.

Воевода покачал головой.

– Допивайте чай. Через пять минут во дворе.

– Десять.

– Три.

– Хорошо. Пять, – вздохнул я.

– Вот и договорились.

Морозов поднялся. Я проводил его недовольным взглядом. Мурзик тоже, и мне показалось, что его взгляд был значительно выразительнее моего.

Воевода дошел до двери, остановился и обернулся.

– Белку оставьте в доме.

Мурзик возмущенно пискнул. Затем осторожно коснулся лапкой моей щеки. Я повернул голову. Белка посмотрела мне в глаза. Взгляд был понимающим. Почти братским.

– Ты один у меня остался.

Мурзик медленно кивнул. Я даже растрогался. А потом почувствовал, как его лапа скользнула вниз по лацкану пиджака.

Белка замерла. Его вторая лапа была крепко прижата к груди. И в этот момент я почувствовал, как что‑то скользнуло в нагрудный карман. Я опустил глаза. Мурзик мгновенно убрал лапу.

– Ты…

Белка приложила лапку к моему карману. Хлопнула один раз. Потом второй. И многозначительно посмотрела на меня.

Я сунул пальцы внутрь. На дне лежал орех. Я поднял глаза на Мурзика.

Он сидел совершенно невинно.

– Это мне?

Белка снова похлопала по карману. Я не удержался и рассмеялся.

– Спасибо.

Мурзик довольно прищурился.

– Значит, ты не просто сочувствуешь. Ты делишься запасами. Которые тебе самому есть нельзя.

Мурзик задумался. Потом снова похлопал меня по карману и приложил лапку к моему рту. Чтобы стало ясно – есть мне запасы нельзя.

– Что вы там замышляете? – донеслось от плиты.

Мурзик крепче обнял меня за шею.

– Я князь. Мне положено защищать тех, кто ищет у меня покровительства.

Мурзик немедленно прижался ко мне еще сильнее. Никифор покачал головой и по‑доброму протянул:

– Вот же прохиндей.

Он подошел, поправил Мурзику намордник и погладил его по голове.

– Ладно. Князю можно. Но больше не воровать.

Белка сразу потеряла интерес к разговору и спрыгнула с моего плеча на спинку стула.

– Вот ведь…

Никифор махнул рукой. Я же поднялся из‑за стола. Тело немедленно напомнило о вчерашней тренировке. Я тихо застонал.

– Не разваливайтесь, – буркнул Никифор. – Морозов ждать не любит. И пиджак снимите, а то испачкаете.

Я потянулся к пуговицам. И невольно улыбнулся, понимая, что питомец смотрит на карман и переживает за орех.

– Сохраню, – пообещал я.

Белка важно кивнула. И почему‑то с этим единственным орешком в кармане выходить на утреннюю расправу к Морозову стало немного легче. Все‑таки приятно знать, что, когда против тебя объединяются воевода и собственный домовой, где‑то рядом остается хотя бы одна душа, способная понять твое положение. Пусть даже эта душа сидит в наморднике и имеет серьезные проблемы с пищевым азартом.