Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 102 (всего у книги 158 страниц)

Глава 26
Чудеса

Мы поднялись по лестнице. Молчанов шёл впереди, размеренно и неторопливо, словно времени у него было в избытке. Я же невольно заметил про себя, что, несмотря на его демонстрируемое спокойствие, в каждом движении читалась настороженность. Словно обычно невозмутимый дампир сейчас чего‑то боялся.

Мы прошли по длинному коридору, по устланному темно‑красному ковру, и остановились у массивной двери нужного кабинета. Молчанов отворил ее, пропуская нас внутрь.

Помещение встретило нас привычной прохладой и полумраком. Тяжёлые шторы на окнах были сдвинуты лишь наполовину, пропуская достаточно света, чтобы не приходилось зажигать лампу, но не настолько, чтобы в комнате стало по‑настоящему светло.

– Присаживайтесь, господа, – пригласил Молчанов, указывая на кресла.

– Спасибо, – ответил я.

Мы вошли в помещение, уселись на свободные места. Директор фонда неторопливо обошёл стол, устроился в своём кресле и положил руки на столешницу, выжидающе глядя на нас.

– Итак, – произнёс он спокойно. – Вы прибыли для того, чтобы…

Я едва заметно усмехнулся. Конечно, Молчанов уже догадался, зачем мы здесь. Просто хотел соблюсти приличия.

– У меня появилась мысль, что в Северские леса желают попасть вовсе не промышленники, – начал я.

Молчанов чуть прищурился и уточнил:

– А кто же?

Я пожал плечами:

– Тот, кому интересно… обратная сторона княжества. Скорее всего, эти люди ищут места силы. А может быть, и что‑то другое. Но уж очень их интерес связан со старшим народом.

Директор фонда откинулся на спинку кресла, задумчиво постукивая пальцами по столешнице:

– Возможно, вы правы, мастер‑князь, – ответил он после паузы. – И что предлагаете?

– Попытаться узнать, кто стоит за промышленниками, – произнес я. – И поговорить с ними. Обсудить намерения.

Молчанов кивнул:

– Идея интересная. И как вы хотите ее реализовать?

– Попросить о помощи Ингу, – честно ответил я. – Чтобы она помогла мне разговорить нужных людей.

– Вы же понимаете, что показания, полученные под гипнозом, в суде не примут? – хитро уточнил директор фонда.

– Я и не собираюсь идти с этими показаниями в суд, – просто ответил я. – Мне нужно всего лишь поговорить с тем, кто стоит за промышленниками.

Я чувствовал, как напрягся сидевший рядом Морозов. Воевода покосился на меня, но промолчал.

Молчанов внимательно смотрел на меня несколько долгих секунд, как будто осознавая серьезность моих намерений. Затем медленно произнес:

– Смелая мысль, мастер‑князь, – наконец произнес он. – Но очень уж рискованная.

– Чем дольше я буду оставаться в неведении, тем опаснее становится ситуация, – твердо ответил я. – Так что мне придется рискнуть.

Директор фонда задумчиво посмотрел куда‑то поверх моего плеча.

– Инга действительно могла бы помочь, – наконец произнёс он. Встал, подошёл к окну, заложив руки за спину.

– Инга – очень талантливая девушка, – продолжил Молчанов, глядя на раскинувшийся за стеклом город. – Ее способности к… скажем так, деликатному извлечению информации действительно впечатляют. Но есть нюансы.

– Какие? – уточнил Морозов.

Директор фонда обернулся:

– Во‑первых, дар Инги может работать исключительно с теми, кто хочет рассказать правду. Например, сыграть на совести или чувстве вины. Во‑вторых, информация, которую вы получите, может оказаться… неприятной. Готовы к тому, что за всем этим стоял люди, с которыми вам придется иметь дело? Возможно, вам даже близкие вам?

Он с интересом посмотрел на меня, и я почувствовал, как что‑то сжалось внутри. А глава фонда продолжил:

– И в‑третьих, с самое важное: сомневаюсь, что они знают настоящего заказчика. Скорее всего, их просто попросили об услуге. Как принято в высоком обществе. И уж точно о заказчиках не знают те люди, которые находятся сейчас в Северске. Они простые переговорщики. Решалы, если вам будет удобнее этот термин. Пусть и решалы талантливые. Но таких людей никто не будет посвящать в реальный план.

Мы с Морозовым переглянулись:

– Есть люди, которые ведают куда больше, чем промышленники, – продолжил Молчанов. – Например, директор Императорского института. Вы знали, что он занимается организацией научных экспедиций в отдалённые регионы. Археология, этнография, изучение редких видов.

Хозяин кабинета поднял взгляд на нас, ожидая ответа.

– Нет, – подал голос я.

– А я вот узнал. Причем буквально сегодня, – произнес Молчанов. Он открыл верхний ящик стола, достал из него тонкую папку и положил перед собой. Постучал пальцем по картонной обложке.

– Финансирование этих экспедиций… скажем так, непропорционально велико, – продолжил он. – А источник этого финансирования тщательно скрывается за анонимностью. И местные леса, мастер‑князь, считаются одними из самых перспективных локаций для таких вот экспедиций.

Я почувствовал, как учащается сердцебиение. Осторожно спросил:

– Откуда вам это известно?

Молчанов усмехнулся:

– У меня есть свои источники в столице. Люди, да и не совсем люди, которые за определенную плату готовы поделиться информацией.

– И кто же это может быть? НУ, кто стоят за финансированием этих экспедиций?

– Какой‑нибудь частный благотворительный фонд, – просто ответил хозяин кабинета.

– И выходит, мы сами дали им все козыри, найдя в лесу редкого оленя, – едва слышно пробормотал я. – Именно для этого прислали Губова, когда поняли, что идея с промышленниками провалилась. А уже Роман Победович и должен был согласовать эти… экспедиции.

– Только план сорвался, – довольно заметил Морозов. – Губов столкнулся со старшим народом раньше, чем успел что‑то сделать. И немного… повредил рассудок.

Молчанов сел за стол, откинулся на спинку кресла:

– Да, это была неожиданность. Впрочем, вполне предсказуемая для заказчиков.

– Выходит, нужно как‑то поговорить с директором Императорского Института, – пробормотал я. – И помочь к нему подобраться может…

– Губов, – закончил за меня Морозов. – Значит, придется перетянуть Романа Победовича на нашу сторону.

– А Инга может нам в этом помочь? – уточнил я.

– Роман Победович сейчас… не в лучшем состоянии, – осторожно ответил Молчанов. После встречи со старшим народом его сознание крайне нестабильно. Инга может получить непредсказуемый результат. Или того хуже – повредить психику этого вашего столичного гостя окончательно.

Я обменялся взглядом с Морозовым. Воевода хмуро кивнул.

– Пусть успокоится, придёт в себя, – ответил я. – Губов не самый хороший человек, но рисковать его психическим здоровьем я не хочу.

– Это правильно, – с одобрением кивнул Молчанов. – Давайте дадим ему несколько дней. А пока мои люди попробуют узнать еще что‑нибудь про экспедиции Института и благотворителями, которые их оплачивают.

– Благодарю за помощь, – искренне ответил я и встал с кресла, давая понять, что разговор окончен.

Молчанов слегка наклонил голову:

– Служу Северску и князю, – с улыбкой ответил он. – То, что находится в ваших лесах, должно быть защищено.

Хозяин кабинета говорил спокойно, но я уловил в его голосе что‑то ещё. Очень личное.

– Скажем так, мастер‑князь, – продолжил он, – я прожил достаточно долго, чтобы понять: некоторые вещи лучше оставить нетронутыми. Как, например, эти заповедные земли.

– Держите меня в курсе событий, – произнес я. Если узнаете что‑то важное дайте знать. Я сделаю то же самое.

Молчанов кивнул, и мы и вышли из кабинета.

Спустились в холл, где нас уже ждал Губов. Он сидел в мягком кресле, держа в руке чашку с отваром и тихо беседуя с Ингой. Девушка что‑то объяснила ему, директор заповедника внимательно слушал, время от времени кивая. И я с удивлением заметил, что книжки, которые Роман Победович прижимал к себе, будто это были главные ценности в его жизни, теперь лежали на диване. Словно неудавшийся проповедник враз перестал в них нуждаться.

Увидев нас, директор заповедника поднялся. Выглядел он заметно лучше, чем раньше: взор стал яснее, плечи расправились, на лице появился здоровый румянец.

– Ну как, Роман Победович? – спросил я. – Не скучали?

– Что вы, – замахал руками директор заповедника и перевел взгляд на сидевшую рядом девушку. – Здесь так интересно!

– Как самочувствие? – уточнил Морозов.

– Отличное. На душе стало так спокойно. Словно камень свалился. Наверное, отвар очень помог. Да и компания.

Я покосился на девушку. Та невинно улыбнулась, но в ее глазах мелькнули лукавые огоньки.

– Рад, что вам понравилось, – сказал я. – Нам пора ехать.

– Уже? – разочарованно протянул Губов. – Просто… Инга обещала показать мне здание…

– Роман Победович, – мягко перебила его девушка, – мы ещё встретимся. Обещаю.

Директор заповедника взглянул на нее, и я заметил, как на его щеках выступил румянец.

– Да… конечно… буду ждать.

Он с явной неохотой встал с кресла и направился было к выходу:

– Роман Победович, – окликнула его девушка.

Директор заповедника остановился, обернулся:

– Что?

– Ваши книги, – Инга кивнула на диванчик, на котором лежали томики. И про которые Губов, казалось, совсем забыл.

– А, да… – растерянно произнес мужчина. – Спасибо.

Он вернулся и подобрал книги. Только в этот раз не прижимал их к груди, а просто небрежно держал в руке.

Мы попрощались с Ингой и направились к выходу. Столичный гость шёл рядом, всё ещё держала свои книги, но уже не так судорожно, как раньше.

– Интересная девушка, – задумчиво произнес он. – Очень… понимающая.

Морозов едва слышно хмыкнул. Я же промолчал, не желая портить Губову хорошее настроение.

Мы вышли из здания фонда Завета. Роман Победович первым спустился по ступенькам к машине.

– Видимо, разговор с сиреной пошел ему на пользу, – заметил Морозов, глядя, как Роман Победович остановился у машины. – В фонд он приехал таким смурным, а теперь едва не светится от счастья.

– Заметил, – ответил я. – Похоже, беседа и правда отвлекла его от сверхценных идей.

– Или заменила одну навязчивую мысль на другую, – усмехнулся воевода.

Я невольно улыбнулся. В словах Морозова была доля истины. Губов явно увлёкся сиреной.

Мы спустились по ступенькам к машине. Воевода занял место за рулем, обернулся ко мне и уточнил:

– Домой?

– Домой, – подтвердил я, устраиваясь на переднем сиденье.

Губов молча забрался назад, осторожно положил рядом с собой свои драгоценные книги и устроился поудобнее. На его лице играла мечтательная, почти блаженная улыбка – такая обычно бывает у человека, который только что пережил нечто неожиданно приятное.

Машина тронулась с места, мягко выезжая на дорогу. Я рассеянно смотрел в окно, почти не замечая проплывающих мимо домов, обдумывая всё услышанное от Молчанова. Про Императорский институт, экспедиции, который спонсирует анонимный благотворитель. Покосился в зеркало заднего вида на Губова, которого прислали как легальный способ получить доступ к северским лесам. Директор заповедника сидел, рассеянно глядя в окно. Но выражение его лица сменилось с отрешенного на мечтательное. Видимо, он намеренно прокручивал разговор с Ингой. Улыбнулся: Видимо, помощница Молчанова и правда смогла вытащить его из прострации. Дома Марина за ним присмотрит. А через несколько дней, когда успокоится окончательно, поговорим о том, сможет ли он нам помочь. В конце концов, Роман Победович сам пострадал от этих людей. Они использовали его втемную, не объяснив, куда он попадет. И это сыграло с ним злую шутку.

Я откинулся на спинку сиденья, довольно вздохнул и прикрыл глаза. Половина дела сделана. Осталось только пережить завтрашнюю встречу с отцом…

* * *

Машина уверенно свернула на знакомую дорогу, ведущую к особняку. Впереди показались массивные кованые ворота.

Авто остановилось у крыльца, Морозов заглушил двигатель и повернулся ко мне:

– Прибыли, мастер‑князь.

Я кивнул, заметив, что на широком крыльце уже стояла Марина, зябко кутаясь в шерстяную шаль. И едва авто въехало на территорию, сестра поднялась с кресла‑качалки и спустилась к нам:

– Ну как? – уточнила она, внимательно всматриваясь в наши лица.

– Мастер Феоктист побеседовал с проповедником, – ответил я, кивнув в сторону машины, где с мечтательным видом сидел Роман Победович. – И кажется, убедил его благоразумно повременить с миссионерством.

Марина перевела полный любопытства взгляд на авто. Подошла к задней двери, открыла ее. Участливо уточнила:

– Роман Победович, все хорошо?

Директор заповедника неуверенно вышел из машины и встал, растерянно осматриваясь по сторонам. Сестра внимательно посмотрела на меня, потом перевела непонимающий взгляд на растерянного Губова:

– Ему нужно отдохнуть. Прийти в себя после сегодняшних потрясений, – с улыбкой добавил Морозов.

Губов тем временем поднялся по ступеням крыльца и вошел в дом. И только сейчас я заметил, что он забыл книги в машине.

– Что это с ним? – удивленно уточнила Марина. – Он сам не свой.

– Магия Северска, – загадочно ответил воевода и обратился ко мне. – Я пойду поговорю с ребятами.

Я кивнул, и Владимир Васильевич направился к дому дружинников. Мы же поднялись на террасу и расселись в креслах.

– Так что с ним? – уточнила Марина. В голосе сестры читалось явное любопытство.

– Чары сирены, – послышался за спиной голос Никифора. – Околдовали вашего столичного.

Девушка удивленно посмотрела на меня и покачала головой:

– Ничего не понимаю. Вы поехали на разговор к мастеру Феоктисту, а потом Романа Победовича околдовали… – пробормотала она.

Я вздохнул и кратко пересказал ей события сегодняшнего дня.

– Инга может, – пробормотал Никифор, едва только я замолчал. – Мастер Молчанов сказал правильно: она безобидная, внушить ничего не может, если на то нет воли самого человека. Но дар у нее сильный.

– Выходит, ее слова упали на подготовленную Феоктистом почву, – заключил я. – Оба молодцы. Главное, чтобы это сработало.

– Сработает, – лукаво улыбнулась девушка. – Губов аж светится от счастья.

– Влюбился столичный, – подтвердил домовой. – Как пить дать. Причем это не приворот никакой. Запала Инга Победовичу в самое сердце.

Я усмехнулся и довольно произнес, откинувшись на спинку плетеного кресла:

– Ну что же, это куда лучше, чем метаться с идеей спасения леших.

Марина задумчиво посмотрела в сторону дома и задумчиво пробормотала:

– Только теперь он снова не в себе. Просто по другой причине.

– Присмотри за ним, пожалуйста, – обратился я к сестре. – Пусть успокоится, придёт в норму.

Девушка несколько мгновений смотрела на меня, а затем кивнула:

– Хорошо. Вот уж не думала, что столичный чиновник оказывается таким… романтичным.

Она закатила глаза и продолжила:

– Любовь с первого взгляда. Разве это не чудо, братец?

– Да какое же это чудо, с сиреной? – удивился Никифор. – Они рождены для того, чтобы зубы заговаривать. Видно, Роман Победович сам хотел пустить кого‑то в свое сердце, пусть и не осознавал этого до конца.

Марина удивленно посмотрела на домового и тот пояснил:

– Инга не может заставить полюбить кого‑то насильно. Но если в сердце уже есть пустота, тоска, желание найти опору… Вот тут ее дар и работает. Сирена как бы заполняет эту пустоту собой.

Я задумчиво посмотрел на дом, где скрылся Губов:

– Значит, наш директор заповедника был одинок. Но очень хотел найти родственного человека.

– Похоже на то, – произнес Никифор. – Столица, высокое общество, работа, конкуренция… А душе хочется простого тепла, понимания. Вот Инга ему все это и дала.

– Зато от миссионерских идей отвлёкся, – заметил я.

– Святая правда, – согласился Никифор. – Ладно, чего я пришел: ужин скоро будет готов. Так что через двадцать минут прошу к столу.

С этими словами домовой развернулся и скрылся в гостиной.

Глава 27
Вечерний гость

Перед тем как отправиться к себе, я решил чуточку привести мысли в порядок. Слишком многое за день успело случиться, и всё это требовало хотя бы краткой тишины, чтобы уложиться в голове без лишнего шума.

Я вышел на веранду, устроился в плетёном кресле и с довольным видом откинулся на спинку, позволяя себе наконец не спешить. Лоза подлокотников под ладонями была тёплой, чуть шершавой, будто помнила не один такой вечер. Я вытянул ноги и принялся смотреть перед собой, на стволы росших в саду деревьев, которые поднимались к небу спокойно и уверенно. В этом было что‑то успокаивающее.

И вдруг поймал себя на мысли, каким родным стал для меня этот край, если вспомнить, что поселился я здесь совсем недавно. Сначала всё казалось чужим. Тихим, чересчур медленным. А теперь я ловил себя на том, что именно здесь дышится легче, чем где бы то ни было.

Я чуть прикрыл глаза, довольно улыбнулся и невольно подумал, что, наверное, мой предшественник точно так же сидел в этом самом кресле. Смотрел на те же деревья, слушал тот же ветер, размышлял о судьбе Северска и пытался понять, с чем именно предстоит иметь дело.

Мысли эти пришли словно сами собой, без усилий, будто само место хранило в себе не только тишину, но и отголоски прежних решений. И я тяжело вздохнул: жаль, что мне не довелось встретиться со старым князем при жизни. Не удалось поговорить, задать вопросы, услышать ответы, которые он, возможно, не стал бы записывать ни в одном из своих дневников. Предшественник сумел бы многое объяснить. И, возможно, предупредить о том, что я только начинаю понимать сам.

Я медленно выдохнул. И поймал себя на мысли, что, быть может, я смог бы ему помочь. Избавить от хвори. Эта мысль пришла неожиданно, но зацепилась крепко.

Потому что меня всё сильнее терзало подозрение: его недуг не был обычной болезнью. Слишком уж многое в Северске не подчинялось привычным законам, чтобы верить в простые объяснения. Я посмотрел на деревья внимательнее. Ветер едва заметно шевелил листву, и на мгновение показалось, что лес наблюдает в ответ.

Учитывая, что в Северске не бывает ничего обычного, удивляться течению собственных мыслей уже не приходилось. Скорее наоборот. Я начинал к ним привыкать.

Размышления прервало какое‑то движение, которое внезапно почудилось мне между стволов. Сначала едва заметное, словно ветер чуть сильнее качнул ветви. Но в этом было что‑то неправильное. Неестественное. Я напрягся, всматриваясь внимательнее, и в следующую секунду уже был на ногах.

Кресло тихо скрипнуло за спиной. Ладонь сама собой наполнилась силой: знакомое ощущение, как если бы воздух вдруг стал плотнее и послушнее. Потоки ветра закрутились между пальцами, едва заметные глазу, но ощутимые кожей.

Я шагнул вперёд, не сводя взгляда с леса.

– Вы собираетесь на меня напасть? – послышался издевательский голос.

Я едва не выругался. Раздражение пришло быстрее, чем страх.

С пальцев я тут же стряхнул проснувшуюся силу. Ветер рассеялся, словно его и не было, оставив после себя лишь лёгкую прохладу. Потому что нападать на лешего в мои планы не входило. Если только я не собирался сегодня же проверить, насколько крепко держусь за собственную жизнь.

У калитки стоял Иволгин. Он появился там так же естественно, как появляется тень, когда солнце меняет угол. Ни шагов, ни звука не раздалось, просто леший оказался на месте, словно был там всегда.

Он чуть склонил голову к плечу, разглядывая меня с тем самым выражением, в котором насмешка и любопытство переплетались так тесно, что их уже невозможно было разделить.

Будто ждал, что я приглашу его. Я едва заметно усмехнулся уголками губ. Мы оба понимали, что Иволгину это не нужно. И дело было не только в том, что разрешение приходить у молодого лешего осталось ещё со времён правления старого князя. Дело было в другом.

Каждую ночь тени его леса ложились на поместье, медленно, но неотвратимо накрывая его, словно напоминая, кому на самом деле принадлежит местная земля.

А значит, эта территория никогда не была только человеческой. И мы оба об этом прекрасно знали.

– Проходите, – сказал я и махнул рукой, приглашая гостя.

Жест получился скорее формальным, лишь дань вежливости, а не необходимость.

Иволгин кивнул и толкнул калитку. Та тихо скрипнула, поддавшись его руке, и леший вошёл во двор так спокойно, будто возвращался к себе, а не приходил в чужие владения. Но стоило ему сделать первый шаг по дорожке, как выражение его лица заметно изменилось. Гость поморщился.

Шёл он осторожно, почти выверяя каждый шаг, будто под ногами у него была не обычная земля, а что‑то куда менее дружелюбное.

Со стороны это выглядело странно. Даже немного нелепо: высокий, уверенный в себе леший, который вдруг начинает идти так, словно под ним рассыпано стекло, а ступать приходится босыми ногами.

– Кто надоумил только… – пробормотал он едва слышно.

В голосе его звучало раздражение, сдержанное, но вполне искреннее. Гость поднялся по ступеням на веранду и лишь там позволил себе выпрямиться, словно сбросил с плеч неприятную тяжесть.

Я нахмурился.

– Что не так?

Иволгин бросил на меня короткий взгляд, в котором мелькнуло что‑то вроде усталого недоумения.

– Ваш дворовой рассыпал песок с железной стружкой, – нехотя пояснил он.

Пришлый сказал это так, будто сам факт существования подобной защиты вызывал у него искреннее недовольство. Я удивлённо приподнял бровь.

– Вам это вредит?

Леший посмотрел на меня с сомнением. Он даже на секунду нахмурился, словно пытался понять, серьёзно ли я задаю этот вопрос, или просто решил пошутить. Потом тихо хмыкнул.

– Всё время забываю, что вы ничего не смыслите в старшем народе, – произнёс он, даже не пытаясь скрыть лёгкой насмешки. Затем отвёл взгляд в сторону леса, который темнел за оградой, и добавил уже спокойнее:

– Железо для нас… неприятно.

Слово он подобрал слишком мягкое для того, как гость шёл по дорожке всего минуту назад.

– Неприятно, – буркнул я и усмехнулся. – Но теперь буду знать, что железо вы не любите.

Иволгин скосил на меня взгляд, в котором мелькнуло что‑то вроде снисходительного терпения.

– Не всякое, – нехотя пояснил он, чуть повёл плечом, словно всё ещё ощущал на себе следы пройденной дорожки. – Кусочки калёного железа жалят, как укусы муравьёв.

Он на секунду задумался, подбирая сравнение, и добавил с той же невозмутимостью:

– Ну, если бы меня кусали муравьи, то ощущалось бы именно так. Наверное.

Я невольно хмыкнул.

– И как сильно они кусаются? – осведомился я, скорее из любопытства, чем из реального интереса.

Просто чтобы разговор не повис в воздухе. Иволгин повернул ко мне голову и с готовностью предложил:

– Могу продемонстрировать при случае.

Сказано это было так ровно, что на мгновение я даже не понял, насмехается он или говорит всерьёз. Я прищурился, вглядываясь в его лицо. И только потом заметил лукавые искры в золотистых глазах.

– Шутите? – недоверчиво уточнил я.

Леший криво улыбнулся.

– А вы догадливый, Николай Арсентьевич, – произнёс он с лёгкой насмешкой. – Особенно для человека.

Иволгин чуть повернулся, опёрся плечом о перила веранды и перевёл взгляд на двор, словно оценивая его по‑своему, не так, как это делали люди.

– Но всё же… – добавил он уже спокойнее, – хотелось бы знать, зачем дворовой устроил тут такую ловушку для нечисти.

Гость произнёс это без упрёка, но с явным интересом. И, как мне показалось, с долей осторожного недовольства, которое он даже не пытался скрыть до конца.

Мне подумалось, что не так уж часто я слышал подобное определение для старшего народа. Слово «нечисть» звучало у Иволгина спокойно, почти буднично, без привычного для людей оттенка брезгливости или страха. Пожалуй, только Морозов позволял себе говорить также – без лишних эмоций, словно речь шла не о чём‑то потустороннем, а о соседях, с которыми просто приходится считаться.

От этой мысли я невольно вспомнил наш последний разговор с лешим. Тогда он говорил почти тем же тоном.

– Он ведь и сам страдает от этой крошки, – продолжил Иволгин, словно читая мои мысли.

Провёл пальцами по перилам, будто проверяя их на прочность, и чуть скривился.

– Хотя всякая нечисть, которая обитает рядом с человеком, становится менее восприимчивой к вашим вредным добавкам.

Я нахмурился.

– Добавкам? – переспросил я.

Слово прозвучало странно. Слишком уж обыденно для того, о чём шла речь. Леший чуть повернул голову. Неторопливо пояснил

– Всё, что далеко от природы, для нас чуждо. Хотя… некоторые настолько очеловечились, что перенимают ваши привычки.

Он усмехнулся уголками губ.

– В том числе и дурные.

Я задумался на секунду.

– Вы про то, что Митрич не расстаётся с трубкой? – предположил я.

Иволгин тут же отмахнулся, словно я сказал что‑то не к месту.

– Это как раз не ваше, – бросил он. – Трубки с дымом – наше изобретение.

Гость сказал это со спокойной уверенностью, которая не оставляла места для спора.

– И для старшего народа эта привычка не опасна.

Я невольно приподнял бровь.

– Неужели?

Леший посмотрел на меня чуть внимательнее, будто решал, стоит ли объяснять очевидное.

– Или вы и вправду считаете, что Митрич стал бы себя травить? – спросил он с лёгкой насмешкой. – Намеренно?

Иволгин покачал головой.

– Такими глупостями занимаются только люди.

Слова прозвучали спокойно, без злобы, но в них было достаточно иронии, чтобы я невольно усмехнулся.

– Для нечисти такие вещи противоестественны, – добавил леший уже тише.

И в этой фразе было больше смысла, чем он, возможно, хотел показать.

– Ясно, – сказал я и жестом предложил Иволгину устроиться в кресле.

Гость на мгновение замер. Стоял неподвижно, будто прикидывал, нужно ли принимать приглашение, или это одна из тех человеческих вежливостей, которые для него не имеют особого смысла. Взгляд пришлого скользнул по креслу, по веранде, по мне, и только потом он тихо вздохнул. И сделал это почти по‑человечески, с лёгкой усталостью.

Затем быстро прошёл вперёд и опустился на сиденье. Кресло тихо скрипнуло под его весом. Иволгин чуть откинулся назад, провёл ладонью по подлокотнику, словно проверяя, всё ли осталось на своих местах, и после короткой паузы негромко произнёс:

– Я сам делал эти кресла для старого князя.

Я чуть повернул к нему голову. Иволгин не смотрел на меня, разглядывал древесину, будто видел в ней что‑то большее, чем просто материал.

– Он как‑то пожаловался, что прежняя мебель неудобная и постоянно ломается, – продолжил леший. – А я заметил, что всё это из‑за того, что выбрали неправильную лозу.

Он сказал это просто, без хвастовства, но в голосе его звучала уверенность мастера, который знает своё дело.

– Мне казалось, что вы не особенно ладили, – заметил я.

Иволгин покосился на меня. Взгляд его был коротким, внимательным, будто он решал, стоит ли отвечать откровенно или ограничиться чем‑то более нейтральным.

– Всё между нами было сложно, – не стал отрицать он.

Гость на секунду замолчал, словно перебирая воспоминания, которые не так‑то просто было облечь в слова. Потом всё же продолжил:

– Ваш предшественник был особенным.

Пришлый произнёс это спокойно, без лишнего нажима, но во фразе чувствовалось признание.

– Он был человеком, в этом нет сомнений, – добавил Иволгин. – Который все же умел слушать и слышать.

Гость чуть подался вперёд, опершись локтями о колени.

– Он по‑настоящему любил землю и край. Уважал всех живущих… и обитающих.

Я кивнул. Не стал уточнять, чем именно отличаются «живущие» от «обитающих». Что‑то подсказывало, что этот вопрос прозвучит неуместно.

И, скорее всего, закончится тем самым взглядом, которым Иволгин уже не раз награждал меня – с лёгким презрением и явным сомнением в моих умственных способностях. Отчего‑то мне совершенно не хотелось лишний раз подтверждать его подозрения.

Хотя, если быть честным с самим собой, я и так не особенно рассчитывал на высокую оценку со стороны лешего.

Судя по его манере разговора, в моём случае он уже давно сделал выводы.

– Прежний князь был мудрым, – продолжил Иволгин, проводя ладонью по подлокотнику, будто вспоминая не только человека, но и само время, когда тот здесь жил. – Жалел зверьё, не ломал ветки, даже если те хлестали его по лицу, когда он шагал через лес.

– А хлестали они его сами по себе? Или по вашей воле? – словно между прочим, поинтересовался я.

Иволгин посмотрел на меня внимательнее. И вдруг улыбнулся.

Улыбка у него вышла неожиданной. Не той кривой, насмешливой, к которой я уже успел привыкнуть, а почти тёплой, живой. На мгновение его лицо словно изменилось – стало моложе, мягче, и мне вдруг почудилось, что передо мной не представитель старшего народа, а человек примерно моего возраста.

– Ещё раз убеждаюсь, что вы догадливый, – сказал он с лёгкой усмешкой.

Гость откинулся в кресле, склонил голову набок, будто оценивая меня заново.

– Особенно для человека.

Я хмыкнул.

– Постараюсь не разочаровывать.

На мгновение между нами повисла спокойная пауза. Не напряжённая, а скорее выжидательная. Будто разговор сам выбирал, в какую сторону ему двигаться дальше.

Я чуть помедлил, собираясь с мыслями.

– Могу ли я вас спросить кое о чём личном? – решился я.

Иволгин тут же насторожился. Он слегка подался вперёд, прищурился, и в его взгляде мелькнула прежняя осторожность.

– О чём это? – уточнил он. – Если это что‑то неприличное…

– Наверняка так и есть, – не стал спорить я и пожал плечами. – Но вы не узнаете точно, пока не позволите спросить.

Леший несколько секунд молчал, не сводя с меня взгляда. Затем тихо хмыкнул. И, судя по выражению его лица, разговор ему вдруг стал куда интереснее, чем прежде.

Я ждал его разрешения, чтобы потом меня не обвинили в дерзости.

Мужчина поёрзал в кресле, словно под ним вдруг оказалась та самая железная стружка, о которой он только что жаловался. Поджал губы, закатил глаза с таким выражением, будто ему задали самый нелепый вопрос из всех возможных, а потом фыркнул. Вышло раздражённо, с явным недовольством, словно этот звук создал большой кот, которого потревожили в самый неподходящий момент.

– Давайте уже, спрашивайте, – нетерпеливо выпалил он.

Я не стал тянуть.

– По меркам леших вы очень молоды?

Иволгин даже не сразу ответил. Он просто посмотрел на меня. Долго. С выражением человека, который только что осознал, что его терпение не бесконечно.

– Я так и знал, что ничего путного вы не спросите, – отмахнулся он наконец.

Гость резко отвёл взгляд в сторону, будто сам факт вопроса его оскорбил.

– Ведь могли бы спросить о чём угодно, – продолжил он с нарастающим раздражением. – И я бы ответил. На любой вопрос.

Леший чуть подался вперёд, и в голосе его зазвучала почти театральная выразительность.

– Открыл бы вам самую сокровенную тайну.

Я едва заметно усмехнулся.

– Но человеческий мозг работает как‑то иначе, – не унимался он. – Я всегда удивляюсь…

– Так сильно не хочется отвечать? – беспечно перебил я его.

Иволгин замер. Прямо посреди фразы. Затем медленно повернул голову и вперил в меня взгляд. Глаза его вспыхнули золотом, ярко, почти ощутимо, словно в них на мгновение загорелся огонь.

– Ответа не будет? – невинно поинтересовался я.

Он молча прищурился. Но я тоже молчал и смотрел на него в упор.