Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 152 (всего у книги 158 страниц)

Глава 17
Про грызунов

Я ещё раз взглянул на тропу, почти полностью скрытую между кустами, и убрал платок с рыжей шерстью в карман. Где‑то совсем рядом коротко треснула ветка, и я невольно повернул голову на звук.

– Великолепно, – пробормотал я. – Осталось начать подозревать белок.

С яблони над головой немедленно донёсся недовольный треск.

На ветке сидел Мурзик. Белка держала в лапах что‑то похожее на половинку ореха и смотрела на меня с крайне подозрительным выражением.

– Я не про тебя.

Мурзик еще какое‑то время смотрел на меня, затем шевельнул хвостом и демонстративно отвернулся, принимаясь за орех. Я же направился в сторону дома. После тренировки мышцы всё ещё приятно ныли, напоминая о недавнем поединке. Где‑то в глубине сада стрекотали кузнечики, над клумбами лениво кружили пчёлы.

Мне же очень хотелось найти Веру Романовну. Не для того, чтобы немедленно устраивать допрос. Я пока и сам не знал, как правильно начать разговор. Вопрос в духе «не встречаетесь ли вы по утрам возле старого колодца с подозрительной лисой?» звучал несколько странно даже по северским меркам. Можно было сначала просто спросить, давно ли она там гуляет и не замечала ли чего‑нибудь необычного.

Поднялся по ступеням бокового крыльца и вошёл в дом со стороны двора. и сразу почувствовал запах свежей выпечки. Из кухни тянуло чем‑то теплым, сладким и, домашним. Желудок тут же напомнил, что тренировка отняла у меня не все силы, и теперь организм требовал восполнения потраченной энергии.

В коридоре было необычно тихо.С кухни не доносилось обычного грохота посуды, не слышалось ворчания Никифора, никто не спорил в гостиной. В доме стояла такая тишина, что я даже невольно замедлил шаг.

– Вера Романовна? – осторожно позвал я, но ответа не последовало.

Прошел немного дальше и уже собирался заглянуть в кабинет, когда возле двери кладовой что‑то зашуршало. Я остановился. Шорох повторился. А через мгновение, из‑за створки донеслось сердитое:

– Да чтоб вас всех…

Звук был негромким, будто кто‑то осторожно двигал по полу коробку. Или скребся.

Я остановился, нахмурившись взглянул на створку. Шорох повторился, потом послышался приглушённый стук и сердитое:

– Да чтоб вас всех…

Через мгновение дверь кладовой распахнулась, и в коридор вышел Никифор.

В одной руке домовой держал небольшую деревянную дощечку, в другой – довольно внушительный кусок сыра. На плече у него висел моток верёвки, а за поясом торчала большая деревянная ложка.

Никифор остановился, посмотрел на меня:

– Чего ходите? – склонив голову, с подозрением уточнил он.

Вопрос меня удивил.

– Я вообще‑то здесь живу… – начал я.

– И что? – сурово осведомился старик.

Я не нашёлся с ответом. Никифор недовольно засопел, подошёл к подоконнику и поставил дощечку.

– Раз живёте, так и ходите, – произнёс он. – Только под ногами не путайтесь.

Я посмотрел на дощечку, на которой была закреплена какая‑то сложная конструкция из тонких планок и верёвки.

– Ничего.

Я посмотрел на сыр и хитро уточнил:

– Совсем ничего?

Никифор машинально спрятал руку с сыром за спину и прищурился:

– Князю обязательно все знать? – с вызовом спросил он и я кивнул:

– Желательно.

– Вот оттого князья и стареют раньше времени, – буркнул старик и попытался было пройти мимо. Но я шагнул следом.

– Никифор.

– Чего?

– Зачем вам сыр?

Домовой остановился. Несколько мгновений смотрел на меня с выражением глубоко оскорблённого достоинства.

– Есть собираюсь, – бесхитростно ответил он.

Я удивлённо поднял брови.

– В кладовой?

– А где мне его есть? – удивился Никифор.

Я пожал плечами:

– Ну, на кухне, к примеру.

Никифор тяжело вздохнул, словно ему вновь приходилось объяснять молодому и совершенно неприспособленному к жизни человеку основы существования.

– Молодой вы ещё, Николай Арсентьевич, – вздохнул он и покачал головой. – Ничего в хозяйстве не понимаете.

– Так объясните.

– Нечего тут объяснять.

Из кладовой снова донёсся шорох, и мы оба одновременно повернули головы на звук. Шорох стал чуть громче. Что‑то быстро пробежало вдоль стены и все затихло.

Никифор нахмурился и я с интересом взглянул на него, ожидая ответа:

– Мыши, – наконец процедил домовой.

– Что?

– Мыши!

Последнее слово он произнёс почти шёпотом, но с таким возмущением, словно сообщал о государственной измене.

Я невольно улыбнулся.

Никифор сразу нахмурился ещё сильнее.

– Смешно вам? – с вызовом уточнил он.

– Немного, – честно ответил я.

– Конечно. Князю чего? А я тут потом разбирайся.

Он сунул сыр на дощечку и принялся возиться с верёвкой.

– Одолели совсем.

Я прислонился плечом к стене.

– И много их?

Домовой насупился.

– Достаточно.

– Это сколько? – продолжил любопытствовать я.

Домовой оторвался от своего занятия и взглянул на меня:

– Княже, вам заняться нечем?

– Вообще‑то я Веру Романовну ищу.

– Вот и ищите, – буркнул домовой и натянул верёвку. Планка на дощечке резко хлопнула. Никифор покачал головой недовольно цокнул языком.

– Слишком быстро, – пробормотал он.

Я присел рядом.

– Это мышеловка?

Домовой моментально прикрыл дощечку ладонью.

– Нет.

– А что?

– Система.

– Для мышей?

– Для порядка.

Я кивнул.

– Понятно.

– Ничего вам не понятно.

Он снова натянул верёвку, аккуратно зацепил её за небольшой крючок и отступил, рассматривая конструкцию. Затем ещё немного повозился, и недовольно отбросил конец верёвки.

– Дроздов лучше делает, – буркнул он.

Это было уже интереснее.

– Он помогает вам ловить мышей?

Никифор сразу выпрямился.

– Не ловить, а решать хозяйственную проблему, – строго поправил меня домовой.

Я кивнул:

– Хорошо. Как Гаврила решает хозяйственную проблему?

– Он в зверье разбирается, – произнес собеседник и снова наклонился над дощечкой. – Где ходят, откуда лезут, чего боятся. Сразу нашёл щель возле старой стены. Я её сколько раз смотрел – ничего там не было.

– Может, появилась недавно? – предположил я.

Никифор медленно поднял голову и уставился на меня, словно я был скудоумным:

– В моём доме щели сами не появляются, – ответил он после паузы.

– Возможно, дерево усохло, – продолжал я перебирать варианты. – Или фундамент немного повело.

– Нет. И вообще: вы мне это тут прекратите, – домовой ткнул в мою сторону указательным пальцем. – У вас лицо княжеское делается.

Я не стал спрашивать, как именно выглядит княжеское лицо. Вероятно, достаточно неприятно. Никифор же поставил дощечку возле стены и осторожно пристроил на неё небольшой кусочек сыра.

– Гаврила сказал, они через подпол идут, – продолжил собеседник. – Сегодня обещал посмотреть, откуда именно.

– Хорошо, что помогает.

– А чего ему не помогать? – удивился Никифор. – Ест здесь.

– Веская причина, – со вздохом, согласился я.

– Самая веская, – он поднялся и отряхнул ладони о жилет. – Я ему пирогов дал.

– Знаю.

Никифор сразу насторожился.

– Откуда?

– Он признался.

– Болтун.

– Он был очень счастлив.

– Ещё бы. С мясом были, – в голосе домового неожиданно прозвучала гордость и я невольно улыбнулся.

– Понятно.

– Ничего вам не понятно, – привычно повторил он. – Лесничий молодой. Носится с утра до ночи. Худой. Кормить надо. А то отправят человека лес охранять, а кормить никто не догадается. Государственная служба называется.

– Между прочим, лесничество получает содержание, – заметил я.

– Ага, – Никифор выразительно посмотрел на меня. – Только содержание, видно, до живота не доходит.

Я представил Гаврилу, который действительно мог забыть поесть, если увлекался работой, и решил не спорить.

– Я ему сегодня ещё ватрушек заверну, – продолжил домовой.

– Чтобы мышей кормил? – попытался было пошутить я, но домовой строго насупил брови:

– Княже! – строго произнес он и я поднял ладони в жесте капитуляции:

– Всё, молчу.

Он ещё раз проверил свою «систему», слегка подвинул сыр и удовлетворённо кивнул.

Из кладовой снова что‑то зашуршало, и Никифор мгновенно вытянулся.

– Слышали? Совсем обнаглели уже. Шастают средь бела дня.

– Они, наверное, не знают, что это княжеский дом.

– Вот именно! Никакого уважения.

Я прислонился плечом к стене.

После старого колодца, звериной тропы и рыжей шерсти эта маленькая домашняя беда неожиданно действовала успокаивающе.

Обычные мыши и Гаврила, которого привлекли как специалиста по следам. Всё это было настолько нормально, что напряжение последних часов начало понемногу отпускать. Хотя, учитывая Северск, я решил пока не спрашивать, уверен ли Никифор в их обыкновенности.

Домовой между тем снова помрачнел:

– Срам один, – продолжил он. – Мыши в княжеском доме. Где такое видано?

– Такое бывает.

– Вот у людей пусть и бывает.

– А у нас не должно?

Никифор посмотрел на меня так, словно сам вопрос был оскорбителен.

– У меня приличный дом, – отрезал он и выпрямился. Оглядел коридор.

Поправил небольшую салфетку на комоде, которая, на мой взгляд, и до этого лежала идеально ровно.

– Тут гости бывают, – добавил он. И вот теперь я понял, что беспокоило его на самом деле. Никифор же ещё раз посмотрел на лестницу, потом понизив голос, продолжил:

– Люди приличные приехали. В доме поселились. А тут ночью под полом шебуршит. Стыдоба.

Я с трудом сохранил серьёзность.

– Может, они ничего не слышали.

– Может, – не стал спорить домовой. – А может, слышали, просто молчат. Из вежливости. Люди приличные, все‑таки.

Он помолчал и добавил:

– Хоть и из столицы.

Я рассмеялся и домовой сразу нахмурился:

– Что не так?

– Никифор, вы только что признали столичных людей приличными.

– Я сказал – может быть.

– Нет. Вы сказали совершенно определённо. Я запомнил.

– Зря. Лучше бы полезное запоминали, – буркнул домовой. – Например, где у вас носки лежат.

– Я знаю, где у меня носки.

Никифор выразительно посмотрел на меня.

– Иногда. И вообще, Анна Павловна женщина воспитанная. Если и слышала, то виду не подала. Роман Победович тоже молчит.

– Никифор… Может быть, эти мыши большие? – осторожно предположил я. – Ну, размером с собаку например?

Никифор снова взглянул на меня, как на скудоумного:

– Да нормальные там мыши! – осторожно ответил он. – Обычные. Вы, княже, не перегрелись часом? Серые, маленькие, наглые…

– Глаза нормальные?

Никифор прищурился.

– А какие у них ещё глаза должны быть?

– Просто уточняю.

– Лучше не надо. А то знаю я вас. Сейчас начнёте думать. Потом Морозова позовёте. Потом он людей притащит. Потом полдома разберут.

Я хотел возразить, но промолчал. Звучало действительно весьма правдоподобно.

– А какие ещё должны быть мыши? – вдруг уточнил Никифор.

Я только вздохнул, решив, что рассказывать домовому о лисьей тропе возле колодца сейчас совершенно ни к чему. Еще не хватало, чтобы он вдобавок к мышам начал охранять Веру Романовну от лесных зверей. Зная Никифора, к утру возле колодца появился бы забор, сторожевой пост и табличка, запрещающая лисам приближаться к княжескому дому без предварительного согласования с хозяином.

– Так вы Веру Романовну ищете? – спросил домовой, возвращаясь к прежней теме.

Я кивнул:

– Да.

– Была недавно на кухне, – бросил домовой и я сразу подобрался.

– Давно?

– Минут десять назад. Чай пила.

– Куда пошла?

– Не докладывала. В сад, может. Или к вам в кабинет. Очень уж много она работает, – он вздохнул и покачал головой. – Загонит она себя так. Вы уж ее поменьше работой нагружайте.

– Хорошо, – кивнул я. Сунул руку в карман и нащупал платок. И уже собрался идти, когда домовой вдруг окликнул:

– Княже.

Я обернулся.

Никифор немного помялся, а потом виновато протянул:

– Вы только про мышей никому. Особенно Морозову.

– А ему почему?

Никифор скривился.

– Начнет советы давать. А потом предложит подпол огнем обработать.

– Это действительно похоже на него, – согласился я.

Домовой удовлетворенно кивнул.

– Поэтому молчите. Иволгину тем более ни слова.

– А ему почему? – не понял я.

Домовой посмотрел на меня с искренним возмущением.

– Смеяться будет. У них в лесу мышей полно. Для него это не беда, а хозяйство.

Я снова не удержался от улыбки.

– Договорились. Никому.

Домовой облегчённо выдохнул. развернулся, разом потеряв ко мне всяческий интерес, и захлопнул дверь кладовой прямо перед моим носом.

Я постоял ещё немного, прислушиваясь. Изнутри донеслось приглушённое:

– Ишь, слух какой прорезался.

Потом заскрипело дерево и что‑то тихо щёлкнуло. Несколько секунд стояла тишина, а потом, Никифор торжествующе прошептал:

– Попалась!

Послышался быстрый шорох и стук.

– Ах ты зараза… Стой!

По полу что‑то пронеслось, а следом, послышались негромкие, но очень выразительные ругательства Никифора.

Я прикрыл рот рукой, стараясь не рассмеяться вслух. Дверь кладовой резко распахнулась и домовой высунулся в коридор.

– Вы ещё тут? – насупив брови, строго спросил он.

– Уже ухожу, – поспешно произнес я и направился по своим делам. А за спиной снова захлопнулась дверь кладовой.

– Под стеллаж полезла, зараза… – донеслось изнутри. – Я тебе покажу сыр воровать.

Я пошёл дальше.

Коридор заливал мягкий солнечный свет. Сквозь открытое окно слышалось, как где‑то в саду лаял Аргумент. Странным образом после этого разговора на душе действительно стало легче. Дом оставался домом.Никифор воевал с мышами, воспринимая их появление почти как личное оскорбление. Дроздов помогал ему сохранять хозяйственную честь и за это получал пироги, а Марина наверняка снова пыталась убедить Иволгина, что раненый леший должен соблюдать режим, а не вставать каждый раз, когда ему становится скучно.

Я медленно прошёл мимо гостиной. На столике оставалась чашка из‑под чая, рядом лежала раскрытая книга. Я машинально перевернул чашку на блюдце. Остановился у окна, из которого открывался вид на сад. Возле дальних яблонь мелькнула светлая ткань, и сердце почему‑то тут же ударило чуть сильнее. Но через несколько секунд из‑за дерева вышла Марина с небольшой миской в руках. Я усмехнулся. И перед тем, как продолжать поиски, решил заглянуть на кухню. Не потому, что рассчитывал обнаружить там Веру Романовну, просто запах выпечки окончательно победил остатки моей выдержки. И я направился в сторону, откуда доносился запах.

Кухня встретила меня теплом, а на столе остывал большой пирог с яблоками, а рядом лежала накрытая полотенцем корзинка с маленькими булочками. Солнечный свет падал через окно и ложился на деревянную столешницу золотистым прямоугольником.

Я подошёл ближе, поднял полотенце, и протянул было руку, но был остановлен строгим:

– Даже не думайте.

Голос Никифора заставил меня вздрогнуть, и я обернулся. Домовой стоял в дверях.

В руках у него была та самая дощечка, которая была пустой. На лице старика же было выражение человека, который только что потерпел тактическое поражение, но войну продолжает.

– Я ничего не делал, – быстро ответил я и медленно убрал руку.

Никифор поставил дощечку на край стола.

– До обеда ещё далеко, – строго произнес он. – Аппетит перебьете и все

– После тренировки положено восстанавливать силы, – виновато начал я.

Домовой посмотрел на меня, потом тяжело вздохнул и достал одну булочку.

– Одну, – строго предупредил он и я кивнул:

– Спасибо.

Булочка была еще теплой. Я откусил и невольно прикрыл глаза.

– Великолепная, – пробормотал я.

– Ещё бы, – буркнул домовой и снова взял дощечку. – Вера Романовна, кстати, через заднюю дверь выходила.

Я перестал жевать.

– Когда?

– Перед тем как вы пришли. В сад пошла.

Я быстро доел булочку и направился к двери.

– Николай Арсентьевич.

Голос домового застал меня уже у выхода. Я остановился. Обернулся. Домовой стоял у стола. И на мгновение его лицо стало серьёзнее.

– Вера хорошая, – произнес вдруг он.

Я на секунду замер, затем осторожно ответил:

– Знаю

И вышел из кухни.

В коридоре снова стало тихо. А затем послышался крик Никифора.

– Дроздов!

Я рассмеялся. Судя по всему, хозяйственная операция вступила в новую фазу. Вышел на крыльцо веранды и прикрыл за собой дверь.

Глава 18
Лечение

Никифор не обманул и Вера Романовна действительно была на веранде. Точнее, сначала увидел цветок. Родимчик стоял в горшке на столе, куда не попадали прямые солнечные лучи. Видимо, Вера решила пока не тревожить корни и пересадить его уже непосредственно возле колодца. Земля вокруг тонких стеблей всё ещё была влажной, листья расправились, а несколько помятых во время поездки цветков словно успели прийти в себя и теперь выглядели куда бодрее, чем ещё пару часов назад. Рядом лежал мой пиджак, с которого успели стряхнуть большую часть земли, хотя на ткани всё равно остались бурые разводы, а на одном рукаве красовалось пятно

Сама Вера сидела возле стола. И была не одна.

Напротив устроилась Марина, а в широком, плетеном кресле возле перил расположился Иволгин. Повязку ему все‑таки сменили. Теперь она лежала ровно, надежно охватывая плечо, а сам леший выглядел так, словно пережил унизительную процедуру исключительно благодаря огромной силе духа. Плед лежал у него на коленях. Сестра что‑то рассказывала Вере, секретарь слушала ее с улыбкой, изредка поправляя выбившуюся из прически прядь волос.

Иволгин же делал вид, будто происходящее совершенно его не касается, однако время от времени бросал в их сторону короткие взгляды. Причём особенно внимательно смотрел на Марину, когда та оживлялась и начинала говорить быстрее.

Я остановился в дверях. Оставалось подойти и спросить Веру Романовну, давно ли она гуляет по утрам возле старого колодца, видела ли там лису и не знает ли, откуда к усадьбе ведет звериная тропа.

План был вполне разумным. Пока Марина меня не заметила. Словно почувствовав мое присутствие, она обернулась и удивленно взглянула на меня:

– Николай? Ты кого‑то ищешь?

Я открыл было рот, чтобы ответить, и в этот момент бросил взгляд на Веру. Секретарь робко улыбнулась. И совершенно неожиданно я почувствовал себя так, будто меня поймали за каким‑то особенно подозрительным занятием.

– Уже нашел, – ответил я и прошел к собравшимся на веранде.

Марина посмотрела на меня. Потом на Веру. Потом на родимчик. И снова на меня. Едва заметно подняла брови, а взгляд сестры сделался чрезвычайно выразительным, и мне это сразу не понравилось.

– Что? – спросил я.

– Ничего.

Но я только покачал головой. Уж слишком хорошо я знал сестру. Она произнесла это с той невинностью, которая всегда означала прямо противоположное.

Вера Романовна, кажется, тоже поняла направление ее мыслей. Щеки девушки слегка порозовели, и она опустила глаза к цветку.

– Николай Арсентьевич принес родимчик из леса, – пояснила она.

– Я вижу, – ответила Марина и наклонилась ближе к растению. – Очень красивый.

– Он рос на месте засады, – зачем‑то пояснил я. – Землю вывернуло, корни остались почти наружу. Я решил забрать его.

Марина взглянула на меня:

– И подарить Вере Романовне? – невинно уточнила она, но я заметил как уголки ее губ тронула едва заметная лукавая улыбка.

– Отдать под посадку и опеку, – поправил я и сразу понял свою ошибку.Марина подняла на меня глаза. Вера покраснела еще сильнее. Со стороны кресла донесся подозрительный звук. Я повернул голову. Иволгин едва заметно усмехался.Вернее, вообще‑то, он старался сохранить серьезное выражение лица, но уголок рта выдавал его совершенно безжалостно.

И я понял, что обсуждать сейчас звериную тропу совершенно не хочу. Не потому, что передумал. Наоборот, платок с рыжей шерстью все еще лежал в кармане и неприятно напоминал о себе. Но начинать разговор при Марине и Иволгине означало немедленно привлечь к нему внимание обоих. Марина начнет беспокоиться за Веру, Иволгин наверняка потребует показать место, а потом к расследованию рано или поздно подключится Морозов, который еще до ночи выставит возле колодца караул.

Кроме того, мне почему‑то не хотелось спрашивать Веру о ее утренних прогулках под многозначительным взглядом сестры. Особенно после цветка.

– Еще не посадили? – решил я сменить тему.

– Хотела вечером, – ответила Вера. – Когда солнце совсем уйдет. Земля возле колодца станет прохладной.

– Возле колодца? – переспросил я и Вера кивнула.

– Там хорошее место. Почва влажная, но вода не стоит. И света достаточно. А вы уже ходили туда?

Она с интересом посмотрела на меня и я едва заметно замешкался, стараясь скрыть волнение.

– Проходил рядом.

Это тоже было почти правдой.

– Значит, видели место, – улыбнулась секретарь. – Думаю, родимчику там будет хорошо.

Я хотел спросить хотя бы о том, давно ли она выбрала именно колодец для прогулок. Не успел. Потому что из дома донесся грохот и мы все одновременно повернули головы. А следом послышался возмущенный голос Никифора:

– Стой! Стой, паршивец! Куда⁈

По коридору что‑то стремительно приближалось. Через мгновение на веранду опрометью вылетел Мурзик.

Белка неслась так, словно за ней гналась по меньшей мере вся северская дружина. Хвост торчал трубой, уши были прижаты, а в зубах она держала довольно внушительный бумажный сверток, который явно мешал нормально бежать, но бросать добычу питомец не собирался.

– Мурзик? – удивилась Марина.

Белка увидела нас и на мгновение замешкалась. Этого хватило. Иволгин выбросил руку с такой быстротой, что я даже не сразу понял, что произошло.

Еще секунду назад Мурзик стоял возле двери, а теперь уже болтался в руке лешего. Белка возмущенно пискнула и немедленно попыталась его укусить. Иволгин ловко отвел пальцы.

– Тихо.

Мурзик не собирался успокаиваться. Он извернулся всем телом, задними лапами попытался оттолкнуть руку лешего и снова щелкнул зубами возле его пальца.

– Ишь ты.

В голосе Иволгина прозвучал настоящий интерес. Он перехватил белку удобнее и Мурзик отчаянно замолотил лапами.

Марина поднялась.

– Осторожнее, – предупредила сестра. – Он вас укусит.

– Не укусит, – отмахнулся леший и едва не пожалел о проявленной беспечности. Потому что Мурзик явно придерживался иного мнения. Он снова извернулся, и я даже услышал, как щелкнули зубы. Иволгин убрал руку буквально за мгновение до укуса.

– Быстрый, – одобрительно заметил он и Мурзик возмущенно пискнул. – Но я быстрее.

Леший одной рукой подхватил край пледа с колен, ловко завернул в него белку и через несколько секунд превратил Мурзика в небольшой сверток, из которого торчала только рыжая голова.

Бельчонок замерла от возмущения. И я заметил, как уши питомца прижались к голове.

– Вот так удобнее, – заключил Иволгин.

Мурзик издал звук, который я совершенно точно не мог перевести, но общий смысл был понятен без всякой магии. Иволгин же невозмутимо забрал из ее зубов бумажный пакет.

Мурзик проводил свою добычу таким взглядом, что сомнений в принадлежности свертка у него не возникало.

– Что там? – спросил я.

– Сейчас узнаем, – протянул Иволгин и развернул бумагу.

Внутри лежало что‑то, подозрительно напоминавшее половину колбасы.

Мы помолчали.

– Неплохо, – признал я.

– Это мое! – раздалось от двери.

На веранду выбежал Никифор. Домовой тяжело дышал. Волосы растрепались, а в руке он зачем‑то держал полотенце.

Увидев Мурзика в руках Иволгина, Никифор остановился.

– Поймали? – недоверчиво спросил он.

– Сам пришел, –спокойно ответил леший.

– Он не пришел. Он удрал! – Никифор упер руки в колени, пытаясь отдышаться. – Все. Не могу больше. Стар я уже, за белками по дому бегать.

Мурзик тихо пискнул из пледа.

– И не жалуйся! – немедленно отозвался домовой. – Вор!

Белка прижала уши.

– Что произошло? – спросила Вера и Никифор выпрямился.

– Да вот что, – ответил он и ткнул пальцем в сверток. – Опять с кухни натаскал.

– Опять? – переспросил я.

Домовой посмотрел на меня так, словно не хотел выносить семейные проблемы на всеобщее обсуждение. Потом тяжело вздохнул.

– Опять, – признался он.

– Давно это продолжается?

Никифор недовольно поморщился:

– После того самого началось.

– После чего? – не понял я.

Никифор покосился на Иволгина, потом на Веру и Марину. И понизив голос, пояснил:

– После встречи с этим… который кости бросает.

Я нахмурился.

– С Бросающим Кости?

– С ним, окаянным. До того нормальный был, – продолжил Никифор. – Иногда печенье стащит. Или плюшку с маком. Но кто из нас без греха? Готовлю я и впрямь хорошо, этого не отнять. До того, что даже князь иногда еду украдкой вытаскивает из‑под полотенца. А чем белка хуже? Ей ведь тоже вкусного хочется.

Я покачал головой, понимая, что тот случай с драником домовой будет мне припоминать еще долго.

– А теперь все ему мало, – сокрушенно вздохнул домовой. – Утром поел – через час опять на кухне. Днем накормил – вечером в кладовую полез. Вчера сыр стащил.

Я вспомнил недавний разговор.

– Так вот почему вы…

Никифор резко повернулся ко мне и тихо произнес:

– Мыши отдельно, а Мурзик отдельно.

Марина удивленно посмотрела на нас.

– Какие мыши? – едва слышно прошептала она, и я заметил, как зрачки сестры расширились.

– Никакие!

Никифор ответил слишком быстро, и я поспешно отвернулся.

– Так что с Мурзиком? – спросила Вера, спасая положение.

Домовой сразу посерьёзнел. Я заметил, как его плечи опустились. Он подошёл к Иволгину и осторожно погладил торчащую из пледа беличью голову.

– Не знаю, – тихо произнес он, и я услышал в голосе домового беспокойство.

Он подошел ближе и осторожно погладил торчащую из пледа беличью голову. Мурзик перестал сердиться.

– Ест и ест. Уже живот круглый стал. Я ему меньше давать начал, так он ворует. Сначала думал, балуется. Потом понял – не может остановиться.

Я посмотрел на Мурзика внимательнее. И действительно, белка выглядела крупнее. Странно, но почему‑то раньше не обращал на это внимания.

– После встречи с Древним началось? Сразу? – уточнил Иволгин и теперь в его голосе не было ни тени насмешки.

Никифор задумался:

– Может, раньше было, – ответил он после паузы. – Да я внимания не обратил. Забот по дому очень много…

Иволгин развернул Мурзика к себе и белка мигом насторожилась. Леший приблизил лицо и питомец попытался отодвинуться, насколько позволял плед.

– Глаза покажи.

Белка зажмурилась.

– Не дури.

Мурзик открыл один глаз. Иволгин усмехнулся.

– Второй тоже.

Белка нехотя открыла второй.

Никифор переминался с ноги на ногу.

– Что с ним? – с тревогой спросил он.

Иволгин не ответил. Он провел пальцем между беличьих ушей. Мурзик сначала терпел, затем попытался отвернуться.

– Не нравится? – спросил леший. Мурзик посмотрел на него с глубокой обидой.

– Что вы ищете? – спросил я.

– След Древнего.

На веранде стало немного тише. Даже Марина перестала улыбаться.

– Думаете, Бросающий Кости что‑то с ним сделал? – уточнила секретарь.

– Не обязательно специально, – Иволгин снова осмотрел белку. – Этот гость разбудил в вашем Мурзике азарт. Кто любит драку – будет искать драку. Кто любит власть – захочет еще больше. Этот любит еду.

Мурзик тихо пискнул. Никифор побледнел:

– Эх, что делается‑то, что творится? – запричитал он. – Это опасно?

Иволгин посмотрел на него и впервые за весь разговор ответил без тени насмешки:

– Пока нет. Но если оставить все как есть, то может стать.

Домовой едва заметно побледнел и машинально потянулся к белке.

– Я же говорил, что жрет ненормально.

Мурзик посмотрел на него. Никифор осторожно почесал его за ухом.

– Дурак маленький. Чего же ты сразу не сказал?

– Он белка, – напомнил я, и Никифор уставился на меня:

– И что? Думаете, он говорить не умеет?

Я решил не спорить. В этом доме давно уже существовали собственные правила. Иволгин снова провёл пальцами по голове Мурзика и прикрыл глаза. На несколько секунд вокруг него почти незаметно изменилась атмосфера и я почувствовал это первым. По веранде прошло едва ощутимое движение силы. Листья родимчика дрогнули, хотя ветер в этот момент почти стих.

Мурзик замер, даже моргать перестал.

– Исправим, – тихо произнёс леший.

Никифор с надеждой сложил ладони перед собой:

– Сможете? – уточнил он, умоляюще глядя на гостя и тот кивнул:

– Смогу.

– Точно?

– Я сказал – смогу, – весомо пообещал леший и Никифор немного расслабился.

– Тогда ладно.

И после короткой паузы добавил:

– Только чтобы ему больно не было.

Иволгин посмотрел на него.

– Вы мне сейчас условия ставите?

– Ставлю.

– В моем лесу…

– А это не ваш лес, – перебил его Никифор и Марина тихо кашлянула. Я увидел, как Иволгин бросил на нее быстрый взгляд, и почти сразу его выражение изменилось. Словно только что собирался сказать что‑то резкое, но передумал.

– Хорошо, – согласился он. – Не больно.

Никифор удовлетворенно кивнул.

– Вот и договорились.

Мурзик до этого момента внимательно переводил взгляд с одного на другого.

Теперь он медленно посмотрел на Иволгина. Леший тоже посмотрел на него.

– А вот жрать все подряд ты перестанешь, – заверил Иволгин бельчонка. – И воровать перестанешь. И в кладовую лазить.

Мурзик прижал уши к голове и медленно повернул голову к Никифору, словно надеялся найти поддержку. Домовой только сурово покачал головой.

– Не смотри на меня так. Сам виноват.

Мурзик снова посмотрел на Иволгина и в его черных глазах появилось такое неподдельное беспокойство, что я невольно улыбнулся.

Леший заметил.

– Понял, значит.

Мурзик не шелохнулся.

– Хороший зверь, – неожиданно сказал Иволгин и осторожно погладил его по голове. – Просто дурной силы нахватался. Но это поправимо. Не волнуйся, мы все это уберем.

Мурзик пискнул. На этот раз совсем тихо. Иволгин поправил вокруг него плед. Странно, но в руках лешего белка действительно успокоилась. Еще несколько минут назад она отчаянно пыталась кусаться и вырывалась, а теперь лежала неподвижно, только настороженно следила за каждым движением своего неожиданного лекаря.

Никифор тоже успокоился. Молча забрал со стола сверток с провизией, посмотрел внутрь и сокрушенно вздохнул.

– Половину кухни вынес.

– Не преувеличивайте, – заметила Марина.

Домовой проигнорировал ее слова. Аккуратно завернул еду обратно и сокрушенно заявил:

– Это на ужин было. С такой белкой можно и по миру пойти.

Марина засмеялась первой. Следом улыбнулась Вера. Да и я тоже не удержался. Даже Никифор через несколько мгновений фыркнул и махнул рукой. И на веранде снова стало тепло и совершенно по‑домашнему.

Вера сидела возле моего родимчика. Марина стояла рядом с креслом Иволгина. Сам хозяин леса держал на коленях завернутую в плед перепуганную белку, а Никифор ворчал над украденной провизией и уже явно прикидывал, чем теперь кормить Мурзика, чтобы тот не остался голодным во время лечения. И только я один помнил о платке в кармане. Я посмотрел на Веру, которая как раз наклонилась к родимчику, осторожно поправляя листок. Потом почувствовала мой взгляд и подняла голову. Я хотел спросить. Правда хотел, но рядом сидела Марина, уже успевшая многозначительно оценить и цветок, и нас обоих. Иволгин тоже время от времени поглядывал на меня с такой усмешкой, будто понимал значительно больше, чем собирался сообщить.

Марина улыбнулась.

– Вы быстро нашли общий язык, – произнесла она, кивнув на бельчонка.

Иволгин фыркнул.

– С животными проще, – ответил он.