Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 153 (всего у книги 158 страниц)

– Чем с людьми? – уточнила сестра и леший кивнул:

– Намного.

– Не сомневаюсь, – фыркнула девушка. Он бросил на неё короткий взгляд и я опять заметил, как у Иволгина менялось лицо, когда он смотрел на Марину. Едва заметно, но достаточно, чтобы увидеть. Резкость исчезала, плечи становились менее напряжёнными, даже голос звучал мягче.

И мне вдруг стало интересно, замечает ли это сама сестра. Судя по тому, как спокойно она улыбалась, – возможно. А может, вообще не думала об этом.

Вера тоже смотрела на них, и на её губах появилась тёплая улыбка.

Я неожиданно поймал её взгляд. Секретарь чуть наклонила голову, будто хотела спросить, что я думаю, но я только пожал плечами. Вера тихо рассмеялась. И вот этот короткий смех почему‑то окончательно разрушил остатки напряжения, которое я принёс с собой от старого колодца.

Запал окончательно пропал. Нет, я хотел поговорить с Верой. Но точно не здесь. И не при них. Я сунул руку в карман и нащупал свернутый платок. Позже. С Верой Романовной я поговорю потом.

А пока на нашей веранде был родимчик, Никифор спасал честь своей кухни, Иволгин собирался лечить белку от последствий общения с Древним, а Мурзик смотрел только на Иволгина. И, судя по его испуганной мордочке, уже начинал подозревать, что переедание было далеко не худшим из возможных последствий знакомства с Бросающим Кости.

Глава 19
Вечерний гость

Мы ещё некоторое время посидели на веранде. Никифор унес украденную колбасу обратно на кухню, предварительно ещё раз пригрозив белке, что отныне вся провизия будет находиться под особым надзором. Сам пациент уже почти спал. Из пледа торчала только рыжая голова, глаза постепенно закрывались, а время от времени Мурзик тихо шевелил носом, явно проверяя, не появилась ли поблизости какая‑нибудь еда. Иволгин всё ещё держал его на коленях и лениво гладил между ушей, хотя делал это с таким видом, словно никакого особого интереса к белке не испытывает и вообще исключительно выполняет неприятную обязанность.

Марина что‑то негромко рассказывала Вере.

Та слушала её, улыбаясь, иногда переводя взгляд на родимчик, который всё ещё стоял на столе в небольшой глиняной миске. Несколько часов покоя явно пошли растению на пользу: листья расправились, тонкие стебли поднялись, и теперь сложно было поверить, что ещё утром цветок лежал в вывернутом коме земли возле разбитой дороги.

Мне почему‑то нравилось на него смотреть.

Может, потому, что в последние дни слишком многое вокруг ломалось, рушилось или оказывалось совсем не тем, чем казалось на первый взгляд. А простой цветок, который пережил многое, стоял на нашей веранде и, похоже, собирался жить дальше.

Когда сумерки окончательно легли на сад и в открытые окна потянуло прохладой, я поднялся. В плечах неприятно потянуло, поясница отозвалась тупой усталостью.

– Я пойду приведу себя в порядок после тренировки, – сказал я и Марина окинула меня взглядом.

– Давно пора, – произнесла она, и я услышал в ее голосе хорошо скрываемое ехидство.

Иволгин же бросил на меня короткий, полный понимания взгляд. Кажется, именно в этот момент я впервые осознал, что выгляжу действительно не лучшим образом. Рубаха после тренировки высохла прямо на мне, волосы наверняка торчали в разные стороны, а на рукаве всё ещё оставалась пыль с площадки.

– Морозов хорошо поработал, – довольно произнес он.

– Вообще‑то тренировался я.

– Вот потому и говорю, что Морозов хорошо поработал, – невозмутимо ответил леший, и только сейчас я понял смысл его фразы. Хотел было ответить, но передумал. Вместо этого произнес:

– Отдыхайте.

И направился в дом. Не торопясь поднялся на второй этаж я поднялся, вошёл в свою комнату и закрыл за собой дверь. Прислонился спиной к створке и с облегчением выдохнул: наконец‑то я был один.

Некоторое время постоял, наслаждаясь тишиной, а затем направился в ванную. И стоило стянуть рубаху, как я окончательно понял, что Морозов не шутил, когда обещал заняться моим обучением всерьёз. Плечи ныли, мышцы на руках неприятно тянуло, под лопаткой чувствовалось такое ощущение, будто туда кто‑то незаметно вставил деревянную доску. На боку обнаружился довольно внушительный синяк. Я долго рассматривал его в зеркале. И совершенно не помнил, откуда он взялся. Возможно, дружинник всё‑таки задел меня каменной глыбой. Или я сам приложился о землю.

– Возмужал, – пробормотал я себе под нос, вспоминая слова воеводы и осторожно коснулся синяка. – Определённо возмужал.

Завтра, судя по ощущениям, я действительно должен был окончательно «заматереть». Если утром вообще удастся самостоятельно встать с кровати.

Я усмехнулся, открыл кран, и плеснул на лицо прохладной водой.

Первое прикосновение оказалось почти ледяным и я невольно втянул воздух. Вода стекала по лицу, шее, плечам, смывая пыль и остатки усталости. Постепенно стало легче. Я долго стоял у умывальника, опираясь ладонями о край, потом провёл мокрыми пальцами по волосам.

Вытерся полотенцем и переоделся в чистую рубаху. После этого стало немного легче. По крайней мере, теперь я снова напоминал князя, а не человека, которого воевода выпустил против опытного противника исключительно ради собственного развлечения.

Подошел к окну, чтобы открыть створку пошире. Солнце уже опустилось достаточно низко. Длинные тени от деревьев пересекали двор, воздух сделался мягче, а от леса потянуло вечерней прохладой. Где‑то возле хозяйственных построек разговаривали люди, из открытого окна кухни доносился голос Никифора. Судя по интонации, кто‑то опять сделал что‑то не так.

Я уже собирался закрыть окно и спуститься вниз, когда заметил движение возле дальней ограды. Сначала решил, что это один из дружинников, о человек вышел из‑за старой яблони, и я сразу его узнал. Митрич.

Старый леший шел вдоль ограды неторопливо, слегка опираясь на посох. Время от времени останавливался, наклонялся к земле, рассматривал столбы и кусты, потом проходил еще несколько шагов. Один раз положил ладонь на деревянную перекладину и простоял так довольно долго, словно не просто проверял крепость забора, а прислушивался к чему‑то внутри дерева.

Удивленно нахмурился. После находки возле колодца его появление показалось особенно своевременным. Хотелось немедленно спуститься и спросить, что именно он там ищет.

Я уже было взялся за ручку двери, но остановился. Если сейчас выйти через главный коридор, вероятность добраться до двора без приключений была невелика.

На веранде оставались Вера, Марина и Иволгин. Где‑то внизу Никифор воевал сразу с мышами, беличьим обжорством и собственным хозяйственным позором. Морозов тоже вполне мог попасться навстречу и вспомнить о каком‑нибудь дополнительном упражнении, которое мы случайно не успели выполнить.

Особенно мне не хотелось сейчас встречаться с Верой. Не потому, что я избегал ее, просто разговор о лисьей тропе я пока отложил, а встретиться с ней после этого и снова сделать вид, что меня ничего не беспокоит, оказалось неожиданно трудно.

Поэтому вниз я спустился по лестнице осторожно. И невольно усмехнулся: Хозяин дома крадётся по собственному коридору, чтобы не попасться на глаза домовым, родственникам и воеводе. Если бы мне кто‑то рассказал подобное ещё год назад, я бы, наверное, решил, что у человека слишком богатое воображение. Теперь же это казалось совершенно разумной предосторожностью.

На лестнице я остановился, прислушался. Со стороны гостиной доносился голос Марины. Иволгин что‑то ответил ей значительно тише, потом послышался смех Веры.

В гостиную заглядывать не стал. Услышав голос Никифора, быстро свернул к задней двери и вышел во двор. Никто меня не остановил. Что можно было считать достижением.

На улице уже заметно стемнело. Тепло дня уходило быстро, и от земли уже тянуло прохладой, в траве посвистывали какие‑то насекомые, а над садом уже начинали собираться первые вечерние тени.

Митрич тем временем успел добраться почти до угла ограды. Я пошел к нему через сад.

Старик заметил меня раньше, чем я успел позвать. Он выпрямился, повернул голову и улыбнулся.

– А‑а. Князь. – протянул он, и в его голосе было столько спокойного добродушия, что я невольно улыбнулся в ответ.

– Добрый вечер, Митрич.

– И вам добрый, княже, – он окинул меня внимательным взглядом. – Помятый вы сегодня какой‑то.

Я усмехнулся:

– Спасибо. Морозов тренировал. Вот и…

Я развел руки и Митрич понимающе кивнул так, словно этим объяснялось абсолютно все.

– Тогда еще ничего выглядите, – с одобрением кивнул он. – Могло быть куда хуже.

Он снова улыбнулся и протянул мне руку и я пожал ее. Ладонь у старого лешего была сухой, теплой и удивительно крепкой. На мгновение мне даже показалось, что под пальцами чувствуется не человеческая кожа, а шершавая кора старого дерева.

– Хорошо, что вышли, – сказал Митрич. – А я думал, придется вас завтра искать.

– Что‑то случилось? – с тревогой уточнил я.

– Да нет, – он оглянулся на ограду. – Хожу вот. Смотрю на все понемногу.

Ответ был настолько северским, что я даже не удивился. Митрич постучал посохом возле одного из столбов и продолжил:

– Дом старый. Земля под ним тоже не вчера появилась. Когда много всякого вокруг происходит, полезно посмотреть, не изменилось ли чего.

Я сразу вспомнил тропу. Рука почти сама потянулась к карману, где лежал платок с лисьей шерстью. Но прежде чем я успел спросить, Митрич посмотрел на окна дома.

На веранде только что зажглась лампа и тёплый свет лёг на стекло.

– Молодой‑то как? – уточнил он и я сразу понял, что речь об Иволгине.

– Лучше. Сегодня уже спорит со всеми.

Митрич усмехнулся.

– Значит, действительно лучше. Идет на поправку.

– С Мариной особенно, – согласился я. – С моей сестрой не забалуешь.

Улыбка старика сделалась шире.

– Ну, это дело хорошее.

Я посмотрел на него.

– Что силы есть спорить, – с готовностью пояснил Митрич.

Мне показалось, что Митрич собирался сказать что‑то еще, но выражение его лица осталось совершенно невинным.

– Повязку ему сегодня сменили, – продолжил я. – Правда, пришлось почти заставлять.

– Не любит он слабым лежать.

– Я уже заметил.

Митрич снова посмотрел на дом. Взгляд его задержался на окнах веранды.

– Рана чистая?

– Насколько знаю, да. Вера Романовна ночью за ним следила. Сегодня Марина перевязала. Иволгин уверяет, что уже почти здоров.

– Значит, еще болеет.

Я рассмеялся.

– Почему?

– Если леший говорит, что помирает, значит, ему плохо. Если говорит, что болеет, значит, жить будет. А если говорит, что совершенно здоров, значит, за ним надо следить в оба глаза.

– Полезное правило. Надо запомнить, – хмыкнул я.

Митрич немного помолчал, а потом вздохнул.

– Слабый еще раз уйти не пытается.

– Думаю, да. Хотя старается не показывать, что сил мало.

Старик кивнул.

– Вот потому и не захожу.

Я удивился.

– Я думал, вы просто заняты были. И просто не успели.

Митрич провел ладонью по бороде.

– Проведать его мне и впрямь хочется. Все‑таки свой. Молодой еще, горячий. Наворотить успел дел конечно, но кто в молодости не наворачивал.

Я промолчал. По меркам Митрича Иволгин действительно, вероятно, был почти мальчишкой. Сколько лет самому старику, я до сих пор не знал и начинал подозревать, что спрашивать бессмысленно.

– Так почему не заходите? – спросил я.

Митрич задумчиво постучал пальцами по посоху.

– Не время еще.

– Из‑за раны? – удивился я.

– Из‑за силы. Пока молодой слаб, он себя не полностью контролирует.

Я нахмурился.

– В каком смысле?

Старик посмотрел на меня и в глубине глаз на мгновение мелькнуло золото, будто две искры вспыхнули под тонким слоем человеческого облика.

– Вы человека раненого видели, который от боли спросонья руку хватает прежде, чем поймет, кто рядом? – уточнил он.

– Наверно, – я пожал плечами.

– Вот и у нас примерно так. Только рука другая, – он слегка усмехнулся. – И последствия тоже.

Я невольно посмотрел на дом и поежился. Вспомнил как Иволгин шипел, а потом и рычал. И все же осторожно уточнил:

– Вы думаете, Иволгин может… напасть?

– Не думаю, – Митрич покачал головой. – Нападать он не станет. Голова у него на месте. Да только дело не всегда в голове. Лес в нем раньше думает.

Я молчал, ожидая продолжения.

– Молодой сейчас ранен, – пояснил он. – Сила ушла на заживление. Значит, внутри все настороже. Он хозяин своего леса, привык быть сильнее тех, кто рядом. А тут лежит в чужом доме, ходить толком не может, люди вокруг него вертятся, лечат, руками трогают. Еще и княжна командует. Она ведь из тех, кто голову не склоняет, глаза не опускает в землю.

В голосе Митрича мелькнуло добродушное веселье. Я тоже невольно улыбнулся.

– С этим он смирился хуже всего.

– Не уверен.

Митрич сказал это негромко. Я повернулся к нему. Старик уже смотрел на ограду.

– Так вот, – продолжил он, словно ничего не произошло. – Я старше. И сила у меня сейчас целая. Если войду в дом и подойду близко, молодой головой поймет, что я пришел проведать. А нутро может решить иначе.

– Что вы угроза?

– Не я лично, – Митрич сокрушенно покачал головой. – Просто другой сильный леший рядом, когда он сам слаб.

– Соперник? – предположил я и леший кивнул:

– Можно и так сказать. Хотя мы с ним ни за что не соперничаем…

– Но инстинкту это объяснить сложно, – продолжил я за лешего и старик удовлетворенно кивнул.

– Умный князь.

– Иногда, – смутился я.

– Не скромничайте. Такое иногда бывает вредно.

Я усмехнулся. Митрич снова посмотрел на окна. На тёплом стекле мелькнула тень.

Возможно, это был Иволгин. И в тот момент старик неожиданно показался мне одиноким. Не слабым или беспомощным, а именно одиноким.

– Приду сейчас – парень напряжется. Даже если виду не подаст. Начнет силу собирать, держаться, показывать, что не слабый. А ему это сейчас совершенно ни к чему. Пусть спокойно выздоравливает. И не озирается. Незачем ему переживать.

– И вы поэтому держитесь подальше? – догадался я и Митрич постучал посохом по земле.

– Пусть спокойно выздоравливает. Не озирается. Незачем. Не хочу мальчишку нервировать.

От этого слова внутри что‑то едва заметно дрогнуло и я снова посмотрел на него.

Для меня Иволгин был сильным молодым лешим, который мог остановить тварь, встать между Морозовым и ударом, заставить лес слушаться себя.

Для Митрича же он был всего‑лишь несмышленым мальчишкой.

– И смущать тоже.

– Смущать?

Митрич хмыкнул.

– Молодые лесные хозяева очень не любят, когда старшие видят их слабыми. Хотя… это не только лесных хозяев касается, – он посмотрел на меня. – Вы вот тоже после Морозова в чистую рубаху переоделись, прежде чем ко мне выйти.

Я опустил взгляд на себя и пробормотал:

– Это другое.

– Конечно.

Митрич произнес это совершенно серьезно, и оттого стало только хуже.

– Иволгин знает, что вы приходили?

– Нет.

– Сказать ему?

Старик немного подумал, а затем произнес:

– Скажи. Только между делом. А то еще решит, что я тут кругами хожу и переживаю.

– А вы не переживаете?

Митрич строго посмотрел на меня.

– Князь, можно сказать, что я деревянный, да только сердце у меня не каменное. Душа все же умеет болеть. К тому же, я не вечный. И после меня здесь будет один хозяин. По крайней мере я очень надеюсь, что именно Иволгин согреет мой лес, сделает его своим домом. Таким, что в нем захочется жить любой лесной твари. И человеку в нем тоже будет хорошо.

Я неуверенно усмехнулся и напомнил.

– Иволгин не особо жалует людей.

– Неужто? – Митрич склонил голову к плечу. – Сдается мне, что сейчас наш парень находится в людском доме. И доверяет себя, слабого и хворого, также людям.

Он поправил хват на посохе и снова двинулся вдоль ограды. Я пошел рядом.

Несколько шагов мы прошли молча.

– Через пару дней загляну, – сказал Митрич. – Когда сила у него вернется. Тогда и поговорим нормально. Может, даже поругаемся.

Леший усмехнулся и покосился в сторону дома, откуда донесся смех Марины.

– Обязательно ругаться? – уточнил я.

– Конечно. А зачем еще старшие нужны? – Митрич хитро прищурился. – Советы молодые все равно не слушают.

– Тогда действительно остается ругаться, – вынужден был согласится я.

Митрич рассмеялся. Смех у него был тихим и каким‑то удивительно теплым.

Я снова посмотрел на старика и подумал, что за всей его привычной простотой скрывается куда больше, чем кажется. Он хотел увидеть Иволгина. Хотел убедиться собственными глазами, что тот идет на поправку. Наверное, хотел сесть рядом, поворчать, расспросить о ране и обязательно сообщить, что молодой леший сделал все не так.

Но вместо этого ходил снаружи возле ограды. Потому что иногда забота заключалась не в том, чтобы подойти ближе. Иногда – наоборот. В том, чтобы вовремя остановиться и дать другому спокойно набраться сил.

– Я передам ему, что вы приходили, – сказал я.

– Передай, – Митрич кивнул. – И скажи, лес в порядке.

– Он и так знает, что все в порядке. Думаете, он беспокоится?

Старик посмотрел на меня так, словно вопрос был совершенно лишним.

– Он хозяин, – коротко произнес гость, и этого действительно оказалось достаточно.

Мы дошли до угла ограды. Митрич остановился возле кустов, наклонился и снова внимательно посмотрел на землю. Я тоже остановился. И тут вспомнил, что именно лежит у меня в кармане. Теплое домашнее настроение, которое оставил после себя разговор о молодом лешем, понемногу отступило.

Я сунул руку в карман и нащупал свернутый платок. Пожалуй, если уж судьба сама привела ко мне старого лешего именно сегодня, стоило воспользоваться случаем.

Особенно если возле моего дома действительно ходило из леса нечто, чему здесь быть не полагалось. Я некоторое время молча наблюдал, как Митрич рассматривает землю возле ограды.

Старик присел, провел ладонью по траве, потом коснулся одного из столбов и задумчиво постучал по нему костяшками пальцев. Со стороны могло показаться, что он просто проверяет дерево на гниль, но после всего, что я успел узнать о леших, я уже не спешил судить о подобных вещах по внешнему виду.

Платок в кармане неприятно напоминал о себе, и я все‑таки решился:

– Я хотел кое‑что у вас узнать. Про лису.

Глава 20
Бои за продовольствие

Митрич замер. Совсем ненадолго. Если бы я не смотрел на него в этот момент, наверное, ничего бы не заметил.

– Про какую еще лису? – спросил старик буднично.

Я вытащил платок, развернул его и показал несколько рыжих волосков.

Митрич наконец повернул голову. Посмотрел сначала на шерсть, потом на меня.

– Лисья, – протянул он.

– Я тоже так решил, – кивнул я и старик склонив голову, хитро взглянул на меня:

– Тогда чего спрашиваете? – уточнил он.

– Потому что нашел ее возле старого колодца за домом, – охотно пояснил я. – Там звериная тропа идет прямо от леса.

Митрич снова взглянул на шерсть.

– Лисы ходят, – ответил он после паузы. – Вот и весь ответ.

Я свернул ткань, но убирать его пока не стал.

– Только одну лису я уже встречал здесь, в саду, – продолжил я. – Некоторое время назад.

Митрич медленно выпрямился.

– И?

– Сначала она была зверем. Потом стала девушкой.

Тишина получилась очень выразительной. Митрич нахмурился. Посмотрел на меня, потом отвел взгляд к лесу. Я терпеливо ждал.

– Не бывает лис перевертышей, – наконец сказал он.

Теперь я уже совершенно точно понял: дело не в том, что он мне не верит. Старик что‑то знал. Когда житель Северска действительно считал собеседника глупцом, он обычно с удовольствием объяснял ему это подробно. А вот когда начинались короткие ответы, взгляды в сторону и внезапный интерес к окружающей растительности, дело почти наверняка касалось того, о чем говорить не хотели.

Митрич сейчас очень внимательно рассматривал куст.

– Вы знаете, кто она.

– Князь.

Он произнес это уже с легким предупреждением. Я замолчал. Можно было надавить. Формально у меня даже имелись основания. Неизвестное существо появлялось возле княжеского дома, однажды укусило меня, а теперь, возможно, ходило к месту, где по утрам гуляла Вера. Я вполне мог потребовать объяснений хотя бы ради безопасности тех, кто жил под моей крышей.

Только слово «потребовать» рядом с Митричем почему‑то казалось особенно неуместным. Передо мной стоял не подчиненный и не чиновник, которому можно напомнить об обязанностях. Старый леший помог нам после засады, вылечил израненную землю и сейчас пришел проверить окрестности дома, хотя никто его об этом не просил. И если он решил хранить какую‑то тайну, приказ князя вряд ли заставил бы его внезапно стать разговорчивее.

Я убрал платок обратно в карман.

– Хорошо.

Митрич посмотрел на меня с легким удивлением, словно не ожидал, что я так легко сдамся. И я продолжил:

– Не хотите говорить. Но совет дать можете?

Старик прищурился.

– Какой?

Я оглянулся на дом. Отсюда была видна часть крыши над верандой и верхние окна. Где‑то там находилась Вера. Возможно, уже собиралась идти с родимчиком к колодцу. От этой мысли тревога вернулась.

– Я не знаю, что делать, – признался я. – Я видел девушку и понимаю, что человеком она не была. Потом лиса меня укусила. Теперь нахожу лисью тропу возле собственного дома. И ведет она к колодцу, где Вера Романовна гуляет по утрам. Я не знаю, связаны они или нет. Не знаю, приходит эта лиса к Вере или просто ходит к воде. Не знаю даже, стоит ли мне спрашивать Соколову напрямую.

– Почему не спросить?

Я немного помолчал и нервно пригладил волосы и наконец признался:

– Потому что тогда придется признаться самому себе, что я ей не до конца доверяю.

Митрич внимательно посмотрел на меня.

– А вы не доверяете?

Вопрос оказался неприятнее, чем я ожидал. Я задумчиво потер переносицу. А потом вдруг осознал, что знаю ответ. И он простой.

– Доверяю, – ответил я и старик удовлетворенно кивнул.

– Но я почти ничего о ней не знаю, – продолжил я. – Догадываюсь, что она ведьма. Знаю, какой она человек. По крайней мере, мне кажется, что знаю. Но о ее прошлом почти ничего.

Митрич молчал, ожидая продолжения моей исповеди.

– Поэтому я и спрашиваю вас не как князь, – сказал я. – А как младший спрашивает старшего. Что мне делать?

В лице Митрича что‑то едва заметно изменилось. Он посмотрел на меня уже иначе, потом перевел взгляд на лес. Несколько мгновений стоял неподвижно, словно вел внутри себя какой‑то разговор. Я не торопил, зная, что лешие ощущают время иначе чем люди. Наконец старик медленно кивнул. Будто не мне, а самому себе.

– Ладно, – он оперся обеими руками на посох. – Раз как старшего спрашиваешь, как старший и отвечу. Только слушай внимательно. Лиса тебе зла не желала.

Я нахмурился и мягко напомнил:

– Она меня укусила.Странное проявление добрых намерений.

Митрич хмыкнул.

– Люди все меряют по себе.

– А как надо еще?

– Иногда полезно никак, – ответил он и кивнул на мою ногу. – Не кусала она вас, а метила.

– Что? – не понял я и леший пояснил:

– Метку поставила.

Рука сама опустилась к лодыжке. Я хорошо помнил то место, резкую боль и странное ощущение, возникшее сразу после укуса.

– Старший народ не только глазами смотрит и не только носом чует, – продолжил гость. – Следы силы тоже чувствуем. Чужое, свое, опасное, больное, отмеченное – разное бывает.

Он слегка повел носом и неожиданно ткнул посохом в мою сторону.

– От тебя теперь тоже пахнет.

Я машинально понюхал рукав. Митрич рассмеялся.

– Это не носом чуется. А нутром.

Ответ был настолько простым, что я не сразу понял его смысл.

– Метка дает понять тем, кто умеет ее чувствовать: тебя признали, – пояснил леший. – Не человеком из города, который пришел распоряжаться чужой землей. Не временным начальником. Своим.

Я вспомнил слова Иволгина о регенте и князе. Слишком много разговоров за один день начинали вести примерно в одну сторону.

– Поэтому Иволгин…

– Иволгин и без нее тебя знает.

– А другие?

Митрич пожал плечами:

– А вот они могут не знать. Мир большой и не всякая тварь, которую встретишь, станет спрашивать бумаги и выяснять, кто ты такой. А почует метку и…

– И не тронет? – предположил я.

Старик покачал головой и заявил:

– Сначала подумает.

– Значит, лиса поставила мне защиту?

Митрич посмотрел мне прямо в глаза и тяжело вздохнул.

– Не путайте одно с другим. Метка не делает вас неприкосновенным. Если полезете куда не следует и начнете дурить, никакой укус не спасет. Но теперь многие поймут, что вы здесь не чужой.

Я снова посмотрел на собственную ногу.

– Вы сказали, что лис‑перевертышей не бывает. Но так кто она такая?

Старик прикрыл глаза и произнес:

– Князь, не всякому существу название нужно. Она приходит туда, куда хочет. Потому что свободна.

В его голосе не было ни насмешки, ни желания позлить меня. Только спокойная уверенность.

– Не перевертыш, – повторил он. – И не человек. Этого тебе пока хватит.

– А если не хватит?

– Тогда спросите у нее. Если она захочет – ответит.

От такого объяснения легче не стало. Но кое‑что все‑таки изменилось. Если Митрич говорил правду, лиса не пыталась причинить мне вред. Наоборот, странным, болезненным и совершенно не согласованным со мной способом она сделала нечто, что должно было помочь.

Оставался второй вопрос. Самый неприятный.

– А Вера?

Митрич не ответил. Я повернулся к нему. Старик стоял неподвижно, даже лицо его изменилось. Исчезло недавнее веселье. Он нахмурился и смотрел куда‑то поверх ограды.

Потом старик словно очнулся от своих мыслей.

– А с Верой вам придется одну простую вещь принять. В Северске ничего простого не бывает.

Я невольно усмехнулся.

– Это я уже заметил.

– Пока только начинаете замечать, – ответил старик и кивнул в сторону дома. – Девушка у вас в доме не просто человек.

Улыбка исчезла с моего лица.

– Она не человек?

– Я такого не говорил, – с улыбкой ответил гость.

– Но сказали, что она больше.

Митрич снова помолчал.

– Куда больше, – ответил он после паузы.

По спине прошел неприятный холодок. Я посмотрел на окна. Перед глазами вдруг возникла Вера Романовна, сидящая за моим столом. Уставшая после бессонной ночи. С карандашом в пальцах. Смущенная, когда я отдал ей родимчик. Обычная девушка. Только теперь слово «обычная» уже совсем не подходило.

– Насколько больше?

Митрич покачал головой.

– Вот это узнавайте у нее.

– Вы знаете? – с надеждой уточнил я.

– Может, знаю, – старик пожал плечами.

– Это касается безопасности моего дома, – мягко добавил я.

Старик задумался.

– Все опасны, княже. Воевода ваш может быть страшен в гневе. Ежели Никифора разозлить, то крыша дома на вас опуститься в тот же миг. Иволгин сидит с вами за одним столом, а ведь способен одним взмахом руки…

Продолжение повисло в воздухе, но оно и не требовалось. Я и так все понял.

Митрич пожал плечами.

– Опасность не всегда значит зло.

– Хорошо. Вера Романовна желает мне зла?

– Это у нее спрашивайте.

Я раздраженно выдохнул:

– Вы умеете отвечать так, что после ответа вопросов становится больше.

– Это приходит с годами.

Я снова посмотрел на него.

– Значит, вы не скажете. Даже если знаете.

Митрич провел ладонью по бороде.

– Я умею уважать чужие границы, – спокойно, но очень серьезно произнес он. – И чужие тайны тоже. Если Вера Романовна захочет вам рассказать – расскажет. Если не захочет, не мне открывать ее тайны.

– Но…

Митрич оперся на посох и сурово взглянул на меня, обрывая на полуслове:

– Князю особенно важно знать, где заканчивается его право спрашивать и начинается чужое право молчать.

Я невольно вспомнил слова Морозова о силе и том, что возможность сделать что‑либо еще не дает права это делать.

Слишком много умных стариков и не очень старых воевод появилось вокруг меня в последнее время. Я посмотрел на Митрича, и уже почти открыл рот, чтобы спросить его о важном, но передумал.

Старик заметил это и едва заметно улыбнулся.

– Вы быстро учитесь, княже.

Я покачал головой.

– Иногда мне кажется, что все вокруг решили заняться моим воспитанием.

– Хорошее дело для Северска, – улыбнулся Митрич.

Я рассмеялся. Тревога никуда не исчезла. В кармане по‑прежнему лежала рыжая шерсть, возле колодца оставалась звериная тропа, а Вера Романовна внезапно оказалась чем‑то значительно большим, чем предполагаемая ведьма, о которой я и без того знал слишком мало. Но теперь хотя бы одна вещь стала яснее: лиса не была врагом.

По крайней мере, тогда, когда оставила на мне свою метку. А с Верой придется разговаривать. И быть готовым к тому, что ее ответ мне может не понравиться.

– Спасибо, Митрич.

Старик довольно кивнул.

– Вот. А говорил, советы молодые не слушают.

– Я еще ничего не сделал.

– Сначала услышать надо. Сделать потом успеется.

Митрич снова двинулся вдоль ограды, постукивая посохом по земле. Я пошел рядом.

Через несколько шагов старик неожиданно добавил:

– И не бойтесь заранее того, чего не понимаете.

Я посмотрел на него.И в этот момент я окончательно понял, что больше сегодня из него не вытяну ни слова.

Да, пожалуй, и не следовало. Если Северск действительно собирался однажды признать меня своим князем, придется научиться не только задавать правильные вопросы.

Иногда куда труднее было вовремя остановиться и оставить другому право самому решить, когда на них отвечать.

Мы прошли вдоль ограды еще несколько шагов. Митрич больше никуда особенно не торопился. Время от времени останавливался, касался посохом земли или проводил ладонью по старым доскам, словно проверял не столько сам забор, сколько все пространство вокруг него. Я шел рядом и думал о сказанном. О лисе, о вере, о том, что в Северске, оказывается, можно несколько месяцев прожить рядом с человеком, каждый день видеть его за завтраком, работать с ним за одним столом и при этом не знать о нем чего‑то настолько важного, что даже старый леший предпочитает отводить глаза.

Впрочем, последнее меня уже почти не удивляло. У Старшего народа вообще обнаружилась удивительная способность знать значительно больше, чем говорить, и при этом искренне считать, что собеседнику оказали огромную услугу.

Я уже собирался попрощаться с Митричем, когда вспомнил еще об одном деле. Пожалуй, значительно более срочном, чем тайны Веры Романовны.

– Митрич.

– Опять?

Я посмотрел на него и развел в стороны руки. Старик усмехнулся.

– Спрашивайте уж.

– Платонов утверждает, что имеет право на северские воды.

Митрич продолжил идти.

– Имеет, – спокойно подтвердил он после паузы.

– Илья тоже подтвердил, что род Платонова имеет старые права.

– Илья лучше меня речные дела знает.

Он сказал это без особого желания, но совершенно твердо.

– По Беловодью?

Митрич бросил на меня быстрый взгляд и кивнул.

– Значит, если Платонов предъявит знак…

Митрич нахмурился еще сильнее.

– Один камень ничего сам по себе не решает.

– Но знак подтверждает право рода, – сказал я. – Тогда что ему мешает потребовать Беловодье обратно?

Митрич некоторое время молчал.

– Потребовать‑то он может. А вот получить – это другой разговор. У Старшего народа закон другой. Законы у нас гибкие.

– Мне казалось, что вы слишком серьезно относитесь к клятвам. К праву земли. К старым договорам. Иволгин мог устроить мне разбирательство из‑за цветка, который я спас от гибели.