Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 82 (всего у книги 158 страниц)

Морозов устало покачал головой. Мне подумалось, что он уже сотни раз объяснял одно и то же, но всё равно вынужден повторять.

– Искреннее покаяние вовсе не в заученных словах, – сказал он, глядя вперёд, где в свете фар медленно возникал наш дом. – И не в тех деньгах, что люди несут в храмы.

Машина въехала на территорию особняка. Гравий под колёсами негромко зашуршал, будто приветствуя нас.

– Откупиться от грехов не получится, – тихо добавил он.

Морозов заглушил двигатель, когда машина остановилась. Тишина легла между нами плотным, почти осязаемым слоем.

– Всё сложнее… – он провёл ладонью по рулю. – И в то же время проще.

В возникшей тишине я слышал собственное дыхание и далёкое уханье совы где‑то в лесу. Ночь будто подошла ближе, прислушиваясь к двум людям, затеявшим слишком серьёзный разговор для позднего часа.

Владимир Васильевич отстегнул ремень безопасности, но не торопился выходить наружу. Он просто сидел, глядя вперёд, будто дорога перед нами продолжалась и дальше, но только для него одного. Он молчал так долго, что я почти почувствовал вес его мыслей. Словно он вернулся в прошлое, о котором не хотелось вспоминать.

Потом он тяжело вздохнул и, наконец, произнёс:

– Прощение приходит от раскаяния. От признания своих ошибок без оговорок, без попыток оправдаться, без жажды вернуть потерянное. Без выгоды.

Он произносил слова негромко, но каждое казалось весомым.

– Оно приходит лишь к тому, – продолжил он, – кто решается взглянуть на себя настоящего… и не отведёт глаза от неприглядной правды.

Я сглотнул, и голос мой прозвучал хриплым шёпотом:

– Какой правды?

Воевода повернул голову, чтобы посмотреть на меня. Его взгляд был тяжёлым, но не суровым, а скорее сочувствующим, усталым.

– Простить надо себя, – сказал он негромко. – А это самое сложное.

Он слегка подался ко мне, будто хотел убедиться, что я слышу каждое слово.

– Любому судье можно соврать. Каждому человеку можно придумать оправдание. Найти приличную причину для своих поступков. – Он на мгновение грустно усмехнулся. – Но себе… себе соврать не получится.

Он отвернулся, глядя в сторону.

– Перед самим собой никогда не выйдет лукавить, – произнёс он тихо, почти неслышно. – И признать, что во всех бедах, в неудачах, в потерях виноват только ты сам – испытание не для слабых.

Пауза затянулась, и я затаил дыхание.

– Почти невозможно осознать, – добавил он, – что все тяжести, что легли тебе на плечи… заслуга не судьбы и не других людей. А твоя собственная.

Эти слова остались висеть в воздухе как влажный ночной туман.

И я понял, что никто, кроме него, не смог бы сказать их так искренне.

– И в чём была ваша ноша? – всё же спросил я, хотя часть меня уже знала, что ответ будет тяжёлым.

Морозов молчал всего секунду, но в этой тишине было столько пережитого, что воздух в салоне будто стал плотнее.

– Я предал брата, который меня любил, – произнёс он наконец, негромко, но так ровно, словно говорил в пустоту. – Потом женщину, которая безгранично верила мне и была верна.

Он рассказывал обо всем без попытки оправдаться, без тени жалобы. Лишь излагал факты.

– Это отравило мою душу, – сказал он спокойно. – После этого стало несложно отречься от детей. Потерять совесть. Один шаг заставлял сделать другой. И каждый казался правильным, логичным. Я даже не замечал, как тьма растёт в груди. Как сердце становится черствым.

Морозов тряхнул головой, будто хотел сбросить грязь, которая пристала к душе, и отвернулся.

Когда он заговорил снова, его голос стал твёрже, словно он поставил невидимую точку и перешёл дальше:

– И пусть, по мнению судьбы, я заплатил за свои грехи, – произнёс он, – но самого себя простить так и не смог. И, может быть, никогда не смогу.

Он повернулся ко мне, и в его взгляде не было ни жалоб, ни исповеди – лишь опыт человека, который прошёл через собственные ошибки и знает цену расплаты.

– Так что, Николай Арсентьевич, – продолжил воевода уже твёрдым тоном, – не беспокойтесь о перевёртышах, что рыщут по лесу. По крайней мере, они не прячут свою сущность.

И, чуть прищурившись, добавил:

– Бояться надо тех, кто с виду кажется человеком. Того, кого не заподозришь в звериной нутре… пока не станет слишком поздно.

Его слова прозвучали как последний удар колокола перед тишиной.

Морозов толкнул дверь и вышел из машины, словно вырвался из тяжёлой паутины собственных воспоминаний. Я смотрел ему вслед сквозь запотевшее стекло и почему‑то впервые ясно ощутил, что всё это время видел только маску, привычный облик человека, умеющего держать себя в руках. Но не его самого. И даже сейчас, после всех услышанных откровений, вряд ли видел. Настоящий Морозов был где‑то глубже, под слоями долга, утрат и вины, и туда редко пускали кого‑то ещё.

Я вышел наружу, вдохнул холодный воздух и почти сразу пожалел, что не надел пальто. Острый ветер забрался под полы пиджака, будто проверяя, насколько я готов к ночи Северска. Тело вздрогнуло, и я плотнее прижал ворот к шее.

– Ступайте домой, княже, – коротко велел воевода не оборачиваясь. – Я проверю посты и приду, чтобы доложить обо всём, что случилось в наше отсутствие.

– Владимир Васильевич… – начал я и тут же умолк.

Все слова, что приходили в голову, казались либо неуместными, либо слишком пустыми. Что можно сказать человеку, который только что позволил заглянуть в пропасть своего прошлого. Но молчать тоже было неправильно. Хоть как‑то, но я должен был… поддержать его, что ли. Хоть словом.

Он, конечно, почувствовал моё намерение.

– Не вздумайте меня жалеть, – сказал воевода, криво усмехнувшись так, будто эта усмешка стоила ему больше, чем хотелось показывать. – Меньше всего я в этом нуждаюсь.

– Но…

– Поверьте, я знаю, кто я такой, – перебил он сухо, но без горечи. – Я за всё заплатил. И если понадобится – добавлю.

Эти слова прозвучали как приговор, вынесенный самим себе и уже давно принятый.

Ветер снова ударил в лицо, заставляя меня поёжиться. А вот Морозов стоял спокойно, будто ночная стужа была для него привычной спутницей.

И я понял, что в этот миг его силу определяла не выправка и не опыт, а то, что он не боялся смотреть на себя настоящего.

– Спасибо, – сказал я едва слышно.

– За что? – Морозов вскинул бровь, искренне поражённый, словно благодарности здесь быть никак не могло.

– За правду, – ответил я после короткой паузы. – За то, что… не пытаетесь казаться другим.

Морозов на секунду задумался, будто примерял мои слова на себя, проверял, верю ли я тому, что сказал или пытаюсь его пожалеть.

– Однажды и вы перерастёте желание казаться, – произнёс он с неожиданным теплом. – И захотите просто быть. Быть собой.

С этими словами воевода направился прочь, ступая уверенно, будто ночная стужа была для него не врагом, а старым знакомым.

Из тени куста выскользнул Аргумент. Пёс сначала остановился, настороженно покачав головой, а потом будто узнал фигуру в полумраке и неуверенно завилял хвостом. Через мгновение он уже подбежал ближе, подняв морду и подставив под руку воеводы лобастую голову.

Морозов машинально погладил его. Я же направился к дому, ускоряя шаги. Ветер пробирал до костей, пальцы начали неметь, и вместе с холодом пришло острое, почти физическое желание согреться. Не только телом, но и сердцем.

Глава 25
Гости

Я открыл дверь и замер на пороге. Потому что к привычному бурчанию Никифора, хрустальному смеху Марины и мелодичному голосу Соколовой добавились другие звуки. Какие‑то незнакомые голоса, которые мигом заставили меня напрячься.

Услышав входную дверь, к порогу вышел домовой. Осмотрел меня и довольно протянул:

– А вот и князь пожаловал. Наконец‑то. Заждались…

Он вытер ладони о полотенце, которое по привычке закинул на плечо.

– Гости к нам пожаловали, – продолжил он.

– Кто такие? – настороженно уточнил я, понимая, что Никифор не стал бы пускать в дом кого попало. – Я никого не звал.

– Гаврила Платонович прибыли, – с готовностью пояснил старик и чуть тише добавил, – с начальником евойным. Я бы их не пустил, чесслово. Собирался прогнать за порог. Да только они машину отпустили, а идти по лесной дороге в темноте – не самая лучшая затея. А мне показалось, что этот Дроздов вам по душе пришелся. Вот и решил оставить их в доме до вашего распоряжения. Под особым надзором, само собой. А то бывает, что человек с виду приличный, а потом ложечек серебряных недостает.

– Правильно, – кивнул я, приглаживая волосы. – И как тебе начальник?

– Дроздовский‑то? – уточнил домовой и скривился, словно откусил лимон. – Чтобы получить такого начальника – надо здорово нагрешить. Уж не знаю, где Гаврила провинился, но…

Ухо домового дернулось, и он замолк на полуслове. Потом резко развернулся и пробормотал себе под нос:

– Хозяин прибыл. Теперь можно и за стол.

Я подивился тому, как меня назвал Никифор. Но возражать не стал. Просто прошел в гостиную, где увидел собравшуюся компанию. У окна стоял ссутулившийся Гаврила, который читал книгу, ловя свет от бра. В кресле у камина сидела сестра. Напротив нее устроился незнакомый мужчина чуть старше меня. На госте был хорошо сшитый костюм, который, как мне показалось, был ему слегка туговат в плечах. Рубашка явно была шелковой, а ботинки из тонкой кожи, которая в Северске не сумеет пережить даже самой безобидной прогулки. Черные волосы гостя были зачесаны наверх, открывая высокий лоб и привлекая внимание прямому носу и капризному изгибу губ.

Я дождался, когда меня заметят, и ровным тоном произнес:

– Добрый вечер, мастера.

Услышав мой голос, Гаврила встрепенулся, едва не выронив книгу. Обернулся ко мне и на его лице проступила довольная улыбка:

– Здравствуйте, Николай Арсентьевич, – затараторил он. – Простите, что без предупреждения. Я на днях потерял телефон. А ваш номер вспомнить не смог. На вокзале просил у заведующего, чтобы он мне сообщил, но…

Он беспомощно пожал плечами, давая понять, что ничего не смог поделать с этой оказией.

– Гаврила Платонович, как и всегда, подвел, – с самодовольной усмешкой подытожил незнакомец и поднялся с кресла. – Добрый вечер, мастер‑регент.

Он оказался ниже, чем мне подумалось вначале. Что не мешало ему высоко задрать подбородок и широким шагом двинулся ко мне. Но в ту же секунду запнулся о складку ковра и едва не упал, с трудом сохранив равновесие. Я успел заметить, как между его ботинок скользнула рыжая тень с пушистым хвостом.

– Осторожнее, Роман Победович, – подала голос Марина и бросила на меня выразительный взгляд.

– А я говорил вам, любезная Марина Арсентьевна, что дом без слуг – это моветон, – заметил Роман. – Обязательно нужен кто‑то следящий за порядком.

Мне показалось, что гость отчитывает сестру, будто имел на это право. Затем он вновь обратился ко мне с кривой улыбкой.

– Не хотелось начинать знакомство с неловкости, мастер‑регент, – начал он. – Но так уж вышло. Меня зовут Роман Победович Губов. Вы уж простите, что прибыли без звонка. Это полностью вина моего ассистента.

Он повернулся и бросил на стоявшего у окна Гаврилу недовольный взгляд, от которого Дроздов сьежился и вжал голову в плечи, словно стараясь стать меньше. А затем повернулся ко мне и продолжил:

– Я прибыл в Северск, чтобы принять дела и занять должность…

Он протянул мне руку, и пришлось пожать узкую ладонь:

– Ваш ассистент… – начал было я, но Роман только махнул рукой:

– Я не ждал от него ничего другого. Что взять с витающего в облаках подчиненного, который обычно дальше своего носа не видит.

На последней фразе Роман заговорщически понизил голос, хотя в комнате его слова были слышны каждому. И я заметил, как сидевшая в кресле сестра недобро прищурилась.

– Однако, ничто не помешало Гавриле Платоновичу увидеть в лесу редчайшего оленя, – возразил я, борясь с желанием вытереть пальцы после прикосновения к ладони этого высокомерного, напыщенного гостя.

– Говорят, что новичкам и простакам везет, – отмахнулся Губов. – Именно поэтому, я и взял его с собой. Понадеялся, что он сможет меня проводить и не заплутать. Но наш простофиля умудрился потерять телефон.

– Главное, что не совесть, – заявила Марина, поднимаясь с кресла.

Она поправила подол платья и обошла гостя, чтобы подойти ко мне.

– Как прошел день? Все в порядке? – уточнила она и смахнула с моего плеча пылинку.

– Относительно, – сдержанно ответил я, зная, что она поймет все без лишних слов.

Роман переступил с ноги на ногу, бросил на своего подчиненного короткий взгляд.

– Полагаю, что все проголодались? – осведомился я.

– Ваш слуга не пожелал покормить нас с дороги, – с ноткой обиды пожаловался Роман.

– Никифор подал нам чай, – высказалась в защиту домового Марина.

– И отнес другой слуге целый поднос снеди, – буркнул Роман и тут же растянул губы в улыбке. – Наверно в Северске свои правила.

– Так и есть, – кивнул я. – Пройдемте в столовую. Там нас ждет ужин.

Сестра сжала мою ладонь и пошла по коридору первой. Я последовал за ней.

– Простите, я не думал… – послышался за спиной извиняющийся голос Гаврилы.

– В этом ваша главная проблема, Гаврила Платонович, – перебив Дроздова зло прошипел Роман. – Вы никогда не думаете. И на службе до сих пор исключительно благодаря заслугам вашего отца и моей безграничной доброте.

– Спасибо вам за это, Роман Победович, – пробормотал Дроздов.

Я скривился. Всегда был против подобного общения, когда подчиненный, в виду разного социального статуса и положения в табеле о рангах, не может ответить на оскорбление. Чем и пользовались такие вот Романы Победовичи, чтобы самоутвердиться за чужой счет. И вступиться за Гаврилу я не мог. Роман Победович может и извинится перед парнем, но потом отыграется на нем еще хлеще.

С этой мыслью я вошел в гостиную, где уже был накрыт стол.

Домовой постарался. На большом блюде лежали кусочки мяса с золотистой корочкой, между ними виднелись источающие аромат зубчики чеснока на подложке из желтоватого риса, перемешанного с барбарисом и рубленой зеленью. На другом блюде высилась горка свежих нарезанных овощей, рядом расположились соусники, наполненные до самых краев. На отдельной тарелке возлегали ломти свежего хлеба из разных оттенков муки, также несколько булочек и рогаликов.

Губов осмотрел все это великолепие и прищурился:

– У вас не принято подавать еду порционно?

Мне с трудом удалось сохранить на лице невозмутимость. Я бы не удивился, если бы гость попытался сесть на место во главе стола. Но он все же занял другой стул и неожиданно щелкнул пальцами:

– Любезный… кухарь…

На это обращение Никифор заглянул в комнату и округлившимися глазами посмотрел на Губова.

– Подай‑ка мне салфетку, – продолжил гость, явно не заметив реакции домового. – Я привык протирать приборы перед трапезой.

– Так после еды положено, – отозвался домовой.

– Что? – глядя на Никифора, переспросил Роман.

– После того как поедите – приходите на кухню. Там посуду и помоете и протрете, раз так привыкли, – бесхитростно заявил Никифор и скрылся из виду.

– Салфетки лежат на столе, – холодно процедила Марина и указала на свернутую ткань, которая лежала в стороне от тарелок. – Как того и требуют правила этикета.

– Благодарствую, – отозвался Роман Победович, делая вид, что не понял, о чем ему сказал Никифор.

В столовую вошел воевода и коротко поприветствовал всех, отдельно пожал руку Дроздову. Тот смущенно покраснел и улыбнулся, когда Морозов его спросил:

– Как добрались, Гаврила Платонович?

– Без особых проблем, – растерянно ответил тот.

– Да как же без проблем? – тут же встрял в разговор Роман. – В поезде было душно. Да так, что дышать было нечем. И когда я все же добился, чтобы нам открыли окно, то в него на первой же станции, где состав притормозил, налетела мошка.

– А вас это удивило? – усмехнулся Владимир Васильевич, который уже сел в кресло, откинулся на спинку и скрестив руки на груди, изучающе смотрел на Губова. – Это в столице принято травить всяческий гнус. Да и мы тут с этой бедой справляемся. Но для таких мероприятий надо хорошее финансирование иметь и талантливого природника. В небольших деревеньках мошку и комарье не изводят. А всего лишь отгоняют травами и дымом.

– Наверное именно потому наш проводник не выпускал из рук эту дурацкую трубку, – хмыкнул Губов. – Табаком провонял весь багаж. Полагаю, что придется обратиться в прачечную, чтобы выстирать и избавить от этой вони все мои вещи. Тут ведь есть прачка?

– Я вам покажу где колодец, – вновь заглянув в столовую, вежливо отозвался Никифор. – Там такая вода чистая да мягкая, что и мыла не потребуется. Вся грязь столичная отойдет. И дорожная тоже.

Роман хмыкнул, взглянул на меня и открыл было рот, чтобы что‑то уточнить, но завидев мое спокойное лицо, передумал. Заметив это, я кивнул:

– Давайте приступим к трапезе. Не знаю, как вы, а я целый день провел в разъездах по работе, и очень голоден.

Дважды просить не пришлось, и все собравшиеся за столом, принялись накладываать еду на тарелки.

Еда как и всегда была вкусной. Ели мы с удовольствием. На какое‑то время даже Губов перестал вещать и орудовал приборами молча.

Но вскоре вновь обратился ко мне:

– Мне казалось, что в таком месте не случается ничего примечательного. Тут жизнь течет размеренно и скучно. И ведь так оно и есть?

– Не совсем, – сдержанно отозвался я.

– Ну, мы с вами прибыли из столицы. Разве можно сравнить настоящую жизнь и обитание в этом мед… хмуром углу, – он быстро подобрал другое слово, которое не было созвучно моей фамилии. – Насколько я наслышан, вы тут ненадолго. Прибыли в качестве регента и вскоре сможете вернуться домой, оставив это неприветливое местечко.

– И чем же оно показалось вам неприветливым? – с обманчивой мягкостью осведомился я, отодвигая пустую тарелку. – Неужели вас не встретили в Северске со всем уважением? Не довезли до моего дома? Не приняли здесь как дорогого гостя? Сдается мне, что когда вы заняли мое кресло у камина, то вам никто не стал пенять за это.

Роман Победович на секунду растерялся и даже покосился на Гаврилу, словно ожидал от него поддержки. Затем вернул на лицо надменную улыбку, которую похоже считал красивой, и заговорил более приветливым тоном.

– Вы не так меня поняли… – начал было он.

– Быть может, дело в том, что вы не то сказали, – оборвал я гостя. – В этом месте принято говорить прямо. Тогда не придется пояснять смысл сказанного.

– Я слышал, что Медведевы суровы. Николай Арсентьевич, прошу простить мои слова, которые вам показались грубыми…

– Не показались, – жестко оборвал я Губова. – Они таковыми и были. Не стоит принимать доброту моих домашних за слабость. Вас приняли как дорогого гостя. Но это вовсе не значит, что подобным отношением можно пользоваться.

Гость, наконец, понял, что перешел черту и перестал улыбаться. Он откашлялся, вытер губы салфеткой и заявил:

– Я ведь не просто какой‑то приезжий из столицы, Николай Арсентьевич.

– Подозреваю, что так и есть. Вы не простой, – не стал спорить я.

– Меня назначили сюда заведовать этими…‑ он неопределенно махнул рукой в сторону окна, – лесами. Я в ваше княжество откомандирован управлять лесами. Потому как происхожу из уважаемой семьи и имею право. Хоть я не князь…

– Очевидно, что нет, – с беспечным видом вставил Морозов.

Губов обжег его недовольным взглядом и продолжил:

– От моих решений будет многое зависеть. Может, вы этого не понимаете и не считаете нужным водить со мной дружбу…

– Высший упаси, – вздохнула Марина и закатила глаза.

– Но я настроен был стать для вас не посторонним человеком, – с нажимом заявил Губов. – Может, я не знаю местных порядков. Но мы с вами не дикари, мастер‑регент. Мы из столицы…

– У каждого свои недостатки, – проворчал Никифор, пододвигая ко мне тарелку со свежими ватрушками. – Откушайте, княже. Готовил, чтобы вас порадовать.

– Спасибо, – я обозначил вежливый поклон и вернул внимание гостю. – Так о чем вы, Роман Победович?

– О том, что вам стоит отнестись ко мне не как к случайному прохожему, вроде Гаврилы, к примеру.

– А что не так с Гаврилой Платоновичем? – осторожно уточнил Морозов, сжимая в руках вилку. – Парень показал себя с хорошей стороны. Даже Митричу понравился.

– Кто такой Митрич? – насупился гость.

– Хозяин большей части этих лесов, – с готовностью пояснил воевода.

– Управленец? Наверняка не из благородных, раз вы величаете его так неуважительно, – Губов фыркнул и бросил салфетку на стол. – Неужели мнение какого‑то лесника может иметь вес в вопросах управления ведомством? Я направлен сюда как и вы, Николай Арсентьевич, для того, чтобы руководить…

– Наш князь никогда не вызывался вытирать ложки, – философски заметил Никифор себе под нос и вышел из столовой.

– В моем доме слуги не смеют вмешиваться в беседу господ, – процедил Губов и выразительно вскинул тонкую, словно выщипанную бровь.

– Хочу напомнить, что сейчас вы не в своем доме, – усмехнулся я. – А в чужой храм со своим уставом не ходят.

– Мастер‑регент, мы же с вами аристократы. Оба прибыли из Петербурга!

– Теперь вы понимаете, отчего у нас столичных не особо жалуют? – уточнил у меня Морозов перед тем, как откусить от свежего ломтя хлеба.

– Почему вы позволяете слугам так говорить в моем присутствии? – возмущенно воскликнул Роман Победович.

– Слугам? – удивленно поднял бровь я. – Владимир Васильевич воевода княжеской дружины. По сути советник князя и второе лицо в княжестве.

Заслышав это, Роман побледнел и бросил короткий взгляд на Морозова. который спокойно пил отвар. Словно пытался понять, стали ли его слова достаточным поводом для дуэли. Но воевода был невозмутим.

– Поэтому ведите себя потише, Роман Победович, а то ваш длинный язык может довести вас до беды. – продолжил я. – В этом доме собрались помощники и соратники. Люди, которым я доверяю больше всего На том стоит Северск. И вам стоило бы вести себя скромнее, если намереваетесь остаться тут.

– При всем моем уважении, это не вам решать, – продолжил Роман, но я заметил, как резко смягчился его тон, а надменность из голоса пропала вовсе. – У меня указ, подписанный в императорской канцелярии. И я тут для того, чтобы управлять…

– Может ему у Аргумента в вольере постелить? – уточнил воевода, наклонившись ко мне. – Право слово, больше проку будет. Ни один зверь к дому не подойдет, ежели он так громко лаять продолжит.

Губов вскочил на ноги, оглянулся на Марину и Гаврилу, будто все еще надеясь на поддержку. А потом широкими шагами направился прочь из столовой. Марина встала и поспешила за ним со словами:

– Прослежу, чтобы он дошел до своей комнаты. А то не ровен час, сбежит на ночь глядя в лес.

– Вряд ли нам так повезет, – философски заметил воевода.

– Простите, – вздохнул Дроздов. – Он из высокого общества. Сын главы нашей службы. Вот и привык вести себя… так.

– То есть, розг этот хлыщ не получал, – заключил Морозов и жалостливо добавил, – тяжело ему тут придется. Ну, Северск каждого исправить сумеет. Вы‑то сами, Гаврила Платонович, как?

– Я доволен, что удалось к вам приехать. Меня ведь собирались оставить в столице.

– Хотели вас пристроить в теплом месте? – склонив голову, уточнил воевода.

– Я там выговор получил, – нехотя признался парень.

– За что? – поразился я.

– За инициативу, – со вздохом пояснил парень. – Сказали, что незачем было прыгать выше головы. Надо было дождаться настоящего ревизора и дать ему работать согласно должностной инструкции.

– Но вы же не лыком шиты, – усмехнулся Морозов и хлопнул Дроздова по плечу. – А этого начальника мы научим уму‑разуму. Или и впрямь отправим к Аргументу на перевоспитание.

И мы рассмеялись, довольные тем, что шутка воеводы хоть немного разрядила обстановку, вызванную приездом нового управляющего.