Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 155 (всего у книги 158 страниц)

Глава 22
На свежем воздухе

Тренировка закончилась только тогда, когда я окончательно перестал понимать, каким чудом все еще держусь на ногах.

Морозов оказался человеком слова. Он честно предупредил, что легко не будет, и теперь я мог с уверенностью сказать: Владимир Васильевич не преувеличивал ни на полслова. Более того, мне начинало казаться, что в его представлении выражение «нелегко» имело несколько иное значение, чем у остальных людей.

Начал он, впрочем, относительно безобидно. Сначала заставил несколько раз пройти площадку быстрым шагом, потом перейти на бег, затем снова на шаг, объясняя, что прежде чем учиться пользоваться силой, неплохо бы убедиться, что тело способно выдержать хотя бы самого хозяина этой силы.

– Иначе толку от дара немного, – заметил он, когда я в очередной раз проходил мимо него. – Если после первого серьезного применения вас придется нести домой.

– В прошлый раз вроде дошел сам, – отмахнулся я.

– Вот и улучшаем результат.

После этого появились мишени, деревянные стойки, те самые ведра с водой, которые сразу вызвали у меня дурные предчувствия, и еще несколько приспособлений, предназначения которых я поначалу не понял.

Очень скоро выяснилось, что зря не понял заранее.

Одну деревянную раму следовало обходить, удерживая поток ветра так, чтобы подвешенные к перекладинам мешочки с песком не касались тела. Другая требовала одновременно двигаться, держать щит и следить за дыханием. Ведра же, как оказалось, Морозов приготовил не только для того, чтобы я мог пить между упражнениями. Одно пришлось поднимать воздушным потоком, второе – удерживать на весу, не расплескав воду, а третье Владимир Васильевич просто велел поставить мне на пути, видимо, исключительно для воспитания характера.

К концу занятия рубаха прилипла к спине, волосы намокли, в груди неприятно саднило от частого дыхания, а руки казались чужими. Я сидел на краю площадки, уперев локти в колени, и пытался убедить сердце, что опасность миновала и можно перестать колотиться с таким усердием.

Сердце не верило. И, пожалуй, имело на то основания.

Морозов, разумеется, выглядел свежим. Воевода стоял неподалеку и что‑то объяснял дружинникам, время от времени показывая на одну из мишеней. Кажется, даже не взмок, и это было особенно оскорбительно. Я некоторое время наблюдал за ним с совершенно неподобающей князю завистью.

Наверное, при желании можно было убедить себя, что Владимир Васильевич просто лучше подготовлен. Всё‑таки за его плечами годы службы, постоянные нагрузки, привычка к дисциплине и вообще образ жизни, в котором слово «отдых» обычно обозначало промежуток между двумя обязанностями.

Но сейчас это объяснение меня не устраивало. Хотелось верить, что он тайком владеет каким‑нибудь редким талантом, позволяющим телу просто не уставать. Иначе происходящее было слишком несправедливо.

Я выпрямился, насколько позволяла спина, и потянулся к стоявшему рядом ведру. Вода внутри оказалась прохладной, пахнущей камнем. Намочил ладони, провел ими по лицу и шее и на несколько секунд прикрыл глаза.

Стало немного лучше. Хотя бы мир перестал слегка покачиваться.

Воевода тем временем закончил разговор с дружинниками и направился в мою сторону. Остановился рядом, сложил руки на груди и внимательно меня осмотрел.

Я приготовился к насмешке. Или к замечанию. Или, чего доброго, к предложению сделать еще один круг в качестве заминки.

Но Морозов неожиданно кивнул.

– Неплохо держались.

Я поднял голову.

– Вы сейчас серьезно?

– Вполне.

– Точно? – я с подозрением сощурился.

– Николай Арсентьевич, если хотите услышать похвалу второй раз, прямо так и скажите.

– Нет, спасибо. Мне одной хватит. Просто я уж грешным делом решил, что от перегрузок у меня начался жар и теперь мерещится всякое.

Уголки губ воеводы дрогнули.

Он сел рядом, на край скамьи. Для Владимира Васильевича это был, пожалуй, почти демонстративный жест отдыха.

– Хотите честно? – великодушно спросил он.

На это я сдержанно кивнул.

– Я думал, сдадитесь раньше.

Я посмотрел на него.

– Очень вдохновляет.

– Я серьезно. Например, на упражнении с потоком и движением.

По телу пробежала дрожь от воспоминания. Это упражнение успело занять достойное место среди самых неприятных воспоминаний сегодняшнего утра.

По сути, ничего особенно сложного от меня не требовалось: поддерживать перед собой воздушный щит и одновременно медленно идти вперед между подвешенными на веревках мешочками с песком, не позволяя им коснуться тела.

Звучало действительно просто. Первые три шага я даже успел подумать, что воевода наконец решил проявить человечность. На четвертом мешок ударил меня по плечу. На пятом второй задел бок.

После этого Морозов, словно решив, что упражнение проходит подозрительно спокойно, велел дружинникам раскачивать их сильнее.

– Быстрее, – весело приказал он.

Я тогда посмотрел на него с некоторой надеждой, что ослышался. Не ослышался. Мешки пошли навстречу один за другим.

Щит пришлось удерживать уже не перед собой, а постоянно смещать, угадывая направление удара. Одновременно следовало идти вперед, не останавливаться и не терять поток.

После нескольких минут воспоминания становились отрывочными. Помнил песок. Помнил чей‑то смешок со стороны дружинников.

Помнил голос Морозова:

– Не плечом, княже… Пожалейте себя… Пропустите хоть один мешок мимо…

И собственную мысль о том, что плечо в тот момент казалось значительно надежнее силы.

– Я тоже думал, что сдамся, – признался я наконец.

Зачерпнул еще немного воды и плеснул на лицо. Потом покосился на мишени, которые уже начали убирать дружинники. Земля возле одной из стоек была подозрительно выворочена. Последний удар воздухом вышел значительно сильнее, чем я рассчитывал.

Тогда поток вдруг словно подхватил сам себя, рванул вперед и ударил в мишень так, что та накренилась вместе со стойкой. Я еще несколько секунд смотрел в ту сторону.

– Ее придется менять?

Морозов проследил за моим взглядом.

– Саму мишень – нет. А вот стойку – да.

Я вздохнул.

– Простите. За испорченное имущество.

– Не переживайте. Оно для того здесь и стоит. Да и платить за него все равно из казны.

Воевода посмотрел на вывороченную землю и неожиданно усмехнулся.

– К тому же оно того стоило. Сегодня у вас был большой прогресс.

Я повернулся к нему.

– В чем же?

Морозов немного помедлил.

– Хотя бы начали чувствовать расход силы.

Он кивнул на мои ладони. Я посмотрел вниз. Пальцы действительно едва заметно подрагивали.

– Раньше вы ее просто выливали, – продолжил Владимир Васильевич. – Сколько есть – столько и отдавали. А потом удивлялись, отчего вас внезапно шатает.

– Я думал, так и должно быть.

– Вот потому и тренируемся.

Он постучал пальцем по моему запястью.

– Сегодня вы впервые начали понимать момент, когда запас заканчивается. Не тогда, когда уже пусто, а раньше. Увидели свой предел. Там, где дальше будет выгорание. И тем самым позволил себе расширить свой предел.

Я медленно сжал пальцы. И действительно, раньше усталость после использования силы приходила резко. Словно кто‑то внезапно гасил свет. Еще секунду назад я мог дышать, двигаться, держать поток, а потом разом наступала пустота.

Теперь ощущение было другим. Глубоко внутри словно оставался резерв. Небольшой, тяжелый, очень соблазнительный. До него можно было дотянуться. Я почему‑то это знал.

Если бы очень захотел, смог бы еще раз поднять поток. Еще раз ударить. Еще раз удержать щит. Но одновременно с этим появилась совершенно ясная уверенность: делать этого сейчас не стоит.

– Странное чувство, – признался я. – Будто сила еще есть. Но брать ее нельзя.

Морозов кивнул.

– Вот.

В его голосе прозвучало настоящее удовлетворение.

– Именно это вам и нужно было почувствовать.

– И если все‑таки взять еще силы?

Воевода посмотрел на меня со странной теплотой во взгляде. Потом усмехнулся.

– Один раз, возможно, ничего не случится. Второй тоже, может быть, обойдется. А потом однажды не обойдется.

Он говорил совершенно спокойно, но что‑то в его тоне показалось напряженным.

– Тело всегда оставляет себе что‑то на крайний случай. Не стоит каждый раз отнимать у него последнее. Это плохая привычка.

Я немного подумал и вынужден был согласится.

– Звучит разумно.

– Запомните это чувство.

– Постараюсь, – кивнул я.

– Не постарайтесь. Запомните, – с нажимом потребовал воевода. – Однажды это может спасти вам жизнь. И да, – Морозов внезапно смягчился, – Сегодня вы хорошо держались. Не сложно выстоять бой. А вот тренировку, где не надо спасать себе жизнь пережить всегда тяжелее.

Я вздохнул.

– Ваша похвала дорогого стоит.

– Потому что редко выдаю.

Морозов поднялся. Причем сделал это легко. Я смотрел на него снизу вверх и снова почувствовал несправедливость мироустройства.

– Завтра продолжим, – бодро произнес он.

Я застонал. Владимир Васильевич даже не обернулся.

– И начнем вовремя, – заявил он.

– Я сегодня пришел вовремя.

– После сырников, – напомнил воевода.

– Они уже переварились, – вяло возмутился я.

– Прекрасно. Значит, польза от занятия была двойная.

Он направился в сторону казарм. Я смотрел ему вслед несколько секунд.

Потом тихо пробормотал:

– Хороший человек.

Рядом послышался смешок. Я повернул голову. Гаврила стоял чуть поодаль возле разобранной стойки и явно до последнего надеялся остаться незамеченным. Поняв, что его заметили, лесничий немного смутился.

– Давно вы там? – уточнил я.

– Минут двадцать.

Гаврила окончательно перестал делать вид, что просто проходил мимо, и подошел ко мне. В руке у него была кружка.

– Никифор передал.

Я взял посуду. Внутри плескался темный отвар, пахнущий лесными травами, медом и чем‑то еще знакомым, чего я сразу не смог определить.

– Домовой сказал, что поможет восстановиться.

– А сам почему не принес?

Гаврила улыбнулся.

– Он занят.

– Чем?

– Мурзиком.

Я сразу понял.

– Намордник не помог?

– Помог. Но лапы у белки свободны. И теперь домовой прячет еду по замок.

Я прикрыл глаза.

– Никифор нашел под лестницей сполмешка орехов, несколько кусков хлеба и немного сушеной груши.

– Он запасливый.

– Домовой выразился иначе.

– Представляю.

Я сделал глоток.

Отвар оказался теплым, сладковатым и неожиданно вкусным. Сначала во рту почувствовалась мята, потом что‑то терпкое, хвойное, а следом медовая сладость.

Почти сразу внутри разлилось приятное тепло.

– Хорошо.

– Никифор знает, что дает.

– В этом я никогда не сомневался. Вы помогаете ему с мышами?

– Пытаюсь, – улыбнулся парень. – Но если уж откровенно, то стоит завести кота. Вот только такого, чтобы дружил с белками.

– Достаточно, чтобы он не гонял только одну, – ухмыльнулся я. – Или она его. Тут уж как пойдет.

Гаврила сел на край соседней скамьи.

В тени возле забора лежал Аргумент. До этого момента пес почти не обращал на нас внимания, но стоило Гавриле устроиться рядом, как он поднял голову, лениво встал и подошел.

Уткнулся носом мне в колено. Я погладил его между ушами. Аргумент тяжело и выразительно вздохнул.

– Вот, – пробормотал я. – Только живность мне и сочувствует.

Гаврила улыбнулся.

– Может, ему тоже Морозов не нравится?

– Ему нравится.

– Тогда сочувствует из вежливости.

Аргумент снова вздохнул и положил голову мне на колено. Я продолжил гладить его.

Дружинники тем временем уже унесли стойки, собрали мешки, убрали оружие. Один из молодых парней подметал доски возле навеса. Другой проверял веревки на мишенях.

Из дома донесся голос Никифора. Слов было не разобрать, но интонация явно предназначалась тому, кто снова нарушил установленный порядок.

Я прислушался. Потом послышался короткий возмущенный писк.

– Мурзик, – одновременно сказали мы с Гаврилой.

Лесничий рассмеялся. Я сделал еще несколько глотков. Руки постепенно перестали дрожать. Дыхание наконец выровнялось. Даже тяжесть в ногах немного отступила. Гаврила смотрел куда‑то вдаль.

– Хороший день, – неожиданно сказал он.

Я повернул голову.

– В каком смысле?

Парень пожал плечами.

– Не знаю. Просто хороший, – он чуть улыбнулся. – Плохого ничего не произошло. Погода отличная. Иволгин идет на поправку. Почти не рычит.

Я невольно усмехнулся.

– А до этого часто так делал?

Гаврила почему‑то слегка смутился.

– Бывает.

– На вас?

– Не только.

Он почесал затылок.

– У него это словно само выходит. Даже не со зла. Просто привык приказывать. Решать всякие важные вопросы. Чтобы его слушались. А теперь приходится лежать.

Гаврила посмотрел в сторону дома.

– И быть под присмотром кого‑то более…

Он замолчал, подбирая слово. Я уже догадался, о ком идет речь.

– Более кого?

– Человечного.

Я рассмеялся. Гаврила кивнул.

– Думаю, ему тяжелее не от раны. А от того, что за него теперь кто‑то решает что делать, что есть и как много спать. Подозреваю, что ему никогда не доставалось такой заботы.

Я задумался. Это действительно было похоже на Иволгина. Он привык быть хозяином леса. Самым сильным в своей части мира. Тем, кто приказывает, решает и отвечает.

А теперь Марина поправляла ему плед, заставляла пить отвары, меняла повязки и совершенно не интересовалась его положением среди Старшего народа, если считала, что ему пора отдыхать.

– Ваша правда, мастер Дроздов, – пробормотал я.

Аргумент под моей ладонью тихо фыркнул. Тело болело, руки еще оставались тяжелыми, впереди маячила завтрашняя тренировка, от одной мысли о которой хотелось лечь на землю.

Но рядом сидел Гаврила. Собака положила голову мне на колено. Дружинники убирали площадку.

Где‑то в доме Никифор ругал Мурзика, а сам наверняка уже думал, чем накормить его позже, чтобы не нарушить план лечения. Гаврила рассказывал какую‑то совершенно незначительную историю про сломанный забор на дальней стороне поместья.

Кажется, туда повадился ходить какой‑то зверь. Или Дроздов только подозревал зверя. Я слушал вполуха. Не потому, что рассказ был неинтересным. Просто вдруг поймал себя на ощущении, которое раньше почти не замечал.

Мне стало легко на душе. Я допил отвар. Поставил кружку рядом. Потом осторожно поднялся. Ноги на этот раз действительно не дрожали, хотя тело сразу напомнило, что завтра расплата все равно наступит.

Гаврила тоже встал. Аргумент недовольно посмотрел на нас, будто мы испортили хороший момент, но затем поднялся следом.

– Пойдемте, – сказал я.

Мы направились к дому. Дорожка от площадки шла вдоль сада. Слева тянулись старые яблони, справа виднелись хозяйственные постройки. У самого крыльца я вдруг остановился. Не потому, что что‑то услышал. Просто краем глаза заметил движение.

Там, в дальней части сада, где узкая дорожка уходила к старому колодцу, между кустами мелькнуло что‑то рыжее. Я резко повернул голову. Только шиповник, высокая трава, тень от ветвей. На секунду мне показалось, что вижу кончик рыжего хвоста, исчезающий за кустом.

Но настолько быстро, что я не мог сказать наверняка, было ли это на самом деле.

– Николай Арсентьевич?

Я обернулся. Гаврила уже стоял на крыльце возле открытой двери.

– Вы идете? – беспечно уточнил он.

Я снова посмотрел в сторону сада. Трава едва заметно колыхалась от ветра. Никакого зверя.

– Да.

Я поднялся по ступеням. У самой двери снова остановился и оглянулся. Колодца отсюда почти не было видно. Только крыша над ним темнела между кустами.

Все оставалось тихо. После такой тренировки с Морозовым мне вполне могло начать мерещиться и не такое. Очень хотелось списать увиденное именно на усталость. Поэтому я вошел в дом.

Только уже в коридоре вдруг поймал себя на том, что думаю совсем не о тренировке. А о нескольких рыжих волосках, которые вчера снял с ветвей шиповника возле старого колодца.

Глава 23
У колодца

Я остановился возле окна. Отсюда дальняя часть сада почти не просматривалась. Между домом и колодцем стояли яблони, густой шиповник и несколько старых раскидистых кустов сирени. Сейчас всё это сливалось в сплошную зелёную массу, и только крыша над колодцем едва виднелась между ветвями.

Я ещё несколько секунд смотрел туда, сам не очень понимая зачем. После тренировки, тело требовало ванной с горячей водой и отдыха. Хотелось просто лечь в кровать и лежать без движения. Несколько дней.

– Нет, – тихо сказал я сам себе. – Сначала нужно умыться. Остальное вполне может подождать.

Из глубины дома снова донёсся голос Никифора.

– А ну не трогай!

Следом послышался быстрый шорох, потом короткий возмущённый писк.

Я невольно улыбнулся. Судя по всему, лечение от внезапно проснувшегося пищевого азарта пока шло с переменным успехом. Нет, справедливости ради, Иволгин уверял, что всё поправимо. Более того, говорил об этом с таким спокойствием, будто каждый второй день лечил белок от последствий общения с Древними. Но Никифор, кажется, теперь верил лешему значительно меньше. Особенно после того, как за последние сутки Мурзик успел украсть сыр, хлеб, половину колбасы и теперь, видимо, предпринял очередную попытку пополнить запасы.

Прошёл дальше и свернул к лестнице, собираясь сначала привести себя в порядок, но возле кладовой снова услышал шум и негромкие ругательства Никифора.

Наверное, стоило пройти мимо, но любопытство, как обычно, оказалось сильнее здравого смысла. И я осторожно приоткрыл дверь.

Никифор стоял посреди помещения, уперев руки в бока и грозно осматривая свою вотчину. На полу перед ним лежал перевёрнутый деревянный ящик. Несколько яблок выпали и раскатились по полу. Одно лежало совсем рядом с ногой домового. А на верхней полке сидел Мурзик. Белка держала в лапах сушёную грушу и выглядела совершенно счастливой.

На морде всё ещё была маленькая кожаная петля, которую Иволгин придумал в качестве временной меры. Она не мешала дышать и даже открывать рот, но не позволяла утащить что‑нибудь крупное. Как выяснилось, маленькое вполне проходило.

– Я же убрал всё наверх! И замок поставил! – возмущённо заявил Никифор, но бельчонок спокойно грыз грушу, ломая ее на крошки и не обращая на возмущения домового абсолютно никакого внимания.

– Как ты туда залез⁈ – продолжил допытываться Никифор, но Мурзик не спешил отвечать на его вопросы. Он на мгновение застыл, взглянул на стоявшего внизу домового, и я почти готов был поклясться, что в чёрных бусинах глаз мелькнуло откровенное превосходство.

– Возможно, по полкам, – предположил я, прислонившись к дверному косяку.

Никифор резко обернулся.

– А вы чего подкрадываетесь? – грозно насупив брови, уточнил он. – Все сегодня подкрадываются. Вот этот особенно.

С этими словами, домовой ткнул пальцем в сторону белки. Мурзик посмотрел на нас и демонстративно откусил ещё кусочек.

Никифор побагровел:

– Видали? – повернувшись ко мне, произнес он. – Ни стыда, ни совести. Он просто издевается над стариком.

Я пожал плечами:

– Вряд ли он сможет набрать вес от сушеных фруктов.

Домовой повернулся ко мне.

– Не защищайте преступника, Николай Арсентьевич, – предостерег он и я поднял руки.

– Даже не пытался.

– Вот и хорошо, – пробормотал Никифор и снова посмотрел на Мурзика. – А ты слезай давай!

Мурзик с опаской прижал грушу к груди и отполз от края полки.

– Лучше добром слезай, я же тебя всё равно достану.

Я усмехнулся.

– Вам помочь?

– Сам разберусь, – буркнул Никифор и схватил небольшую табуретку.

Я посмотрел сначала на него, потом на полку.

– Может, всё‑таки… – осторожно начал я, но Никифор меня перебил:

– Княже. Не надо.

В его голосе прозвучало столько достоинства, что я замолчал. Домовой тем временем, поставил табуретку, забрался на нее и потянулся было за белкой, Мурзик ждал, с интересом глядя на подбирающегося Никифора. Но когда кончики пальцев домового почти коснулись рыжей шерсти, белка резво сорвалась с места и в два прыжка оказалась на соседней полке. А затем, словно происходящего ей было недостаточно, принялась копаться в стоявшей рядом коробке.

Я прикрыл рот рукой, стараясь не рассмеяться. И уже сделал шаг к двери, когда Мурзик вдруг прыгнул прямо на плечо Никифора.

Домовой вздрогнул.

– Ах ты… – выругался он. Белка мгновенно перебралась ему за спину, оттуда на соседний ящик, потом на пол и исчезла в коридоре.

Никифор несколько секунд стоял на табуретке неподвижно. Потом медленно спустился, с достоинством поправил жилет, разгладил ладонью рубаху и с сожалением взглянул на дверь. А затем, перевел взгляд на меня:

– Какой хитрый и бессовестный зверь, – сокрушенно произнес он. – Видели, как он издевался над стариком?

– И очень быстрый, – заметил я.

Домовой тяжело вздохнул.

– Я Иволгину жаловаться буду. Раз он его лечит, пусть и объясняет, что воровать нехорошо. И вредно для здоровья.

Никифор покачал головой, а потом добавил:

– А вы идите уже. Вас Вера Романовна искала.

От упоминании имени секретаря я вздрогнул:

– Меня?

– Вас, кого же еще, – ответил Никифор и принялся собирать яблоки с пола.

– Давно?

– Минут десять назад.

– Что она хотела?

Домовой поднял голову и взглянул на меня:

– А мне откуда знать? Она мне не доложила. А спрашивать я уж не стал. Я приличный… домовой.

Он положил яблоко в ящик и продолжил:

– Сказала только, что будет в саду.

Я машинально посмотрел в сторону окна и пробормотал:

– Никифор, а часто Вера Романовна часто туда ходит?

Домовой перестал собирать яблоки.

– Куда? – не понял он.

– В дальнюю часть сада, – пояснил я.

Никифор хитро прищурился.

– А вы чего интересуетесь?

– Да так… – протянул я.

– Ходит иногда, – ответил Никифор, поднял очередное яблоко и тщательно осмотрел его на предмет повреждений. – Только если к колодцу пойдёте, скажите ей, чтобы цветок сегодня не сажала. Земля вечером слишком сырая. Лучше утром посадить.

Я улыбнулся.

– Хорошо, – ответил я и вышел из кладовой.

Тело требовало подняться наверх, умыться и хотя бы минут десять полежать, врожденное любопытство требовало совсем другого. Победило, разумеется, любопытство, поэтому я развернулся и вышел на задний двор.

На крыльце было уже прохладнее. Я спустился по ступеням. У стены дома лежал Аргумент. Увидев меня, поднял голову и завилял хвостом. Затем встал, отряхнулся и не спеша подошел ко мне.

Я погладил его по голове.

– Только тихо, – прошептал я и он махнул хвостом, словно соглашаясь.

Мы пошли вдоль дома. Тропа к колодцу начиналась за старой яблоней и дальше уходила между кустами. Густая зелень по обе стороны дорожки казалась темнее, а шорохи в траве слышались отчётливее.

Никакого страха я не чувствовал, только напряжение. Аргумент, казалось, тоже стал внимательнее.

– Что‑то чувствуешь? – едва слышно спросил у него я. Пёс хмуро посмотрел на меня, потом перевел взгляд на дорожку.

Через несколько минут впереди показалась старая крыша над колодцем, рядом с которым стояла Вера Романовна.

Секретарь стояла ко мне спиной. На сгибе локтя висела небольшая плетёная корзина, в другой руке девушка держала садовые ножницы.

Я невольно остановился. Сцена была настолько обычной, что вся моя тревога на секунду показалась смешной. Вера просто стояла возле куста смородины и срезала несколько веточек.

Аргумент тихо фыркнул, и девушка обернулась.

– Николай Арсентьевич? – с удивлением глядя на меня, произнесла она.

– Добрый день, – произнес я и сделал шаг в ее сторону. – Не хотел вас пугать…

Вера улыбнулась.

– Что вы, вы меня не испугали. Просто я думала, что вы будете отдыхать после тренировки. А уже потом придете в сад.

– Признаться, я тоже так хотел, – согласился я. – Но не вышло.

Аргумент спокойно подошёл к Вере и ткнулся носом в её ладонь.

– Предатель, – пробормотал я.

Девушка тихо рассмеялась и погладила пса и он немедленно подался ближе, окончательно выбрав сторону.

– Очень грозная у вас охрана, – с улыбкой произнесла она, глядя на пса.

Я подошёл ближе. Корзина была почти наполовину заполнена веточками, листьями и несколькими небольшими цветами.

– Никифор сказал, вы меня искали.

Вера Романовна на мгновение опустила взгляд. И я заметил на ее щеках едва заметный румянец. И почему‑то тоже почувствовал лёгкую неловкость.

– Да, – она немного смутилась. – Хотела спросить про родимчик.

Вера кивнула в сторону колодца.

– Здесь почва хорошая.

Я проследил за её взглядом. Возле старого каменного кольца действительно была расчищена небольшая площадка. Землю уже рыхлили.

– Вы часто сюда ходите?

Вопрос вырвался почти сам.

Вера посмотрела на меня внимательнее.

– В последнее время – да.

– Почему?

Она не ответила сразу. Прошла к колодцу и положила ножницы на деревянный край.

– Здесь тихо, – произнесла она. – Спокойно.

Колодец был старым, но ухоженным. Камень по краям потемнел от времени, деревянная перекладина давно посерела, железо на вороте местами тронула ржавчина, но всё выглядело крепким. Заглянул в черный провал, чувствуя исходящую от колодца прохладу,

– Здесь можно посидеть, отдохнуть и собраться с мыслями, – продолжила она.

Я осмотрелся вокруг внимательнее.

Вера была права и место и правда оказалось удачным. Дом отсюда был почти не виден, только часть крыши светлела между ветвями да временами доносились приглушённые голоса. Старые яблони стояли плотной стеной, шиповник разросся по обе стороны дорожки, а возле самого колодца росла высокая трава, в которой уже начинали стрекотать кузнечики. А еще, здесь пахло смородиновым листом и мятой.

Я провёл ладонью по старому камню.

– Никогда не думал, что у нас тут есть настолько тихое место.

– Вы просто редко бываете в собственном саду без повода, – заметила Вера.

Я посмотрел на неё и растерянно кивнул:

– Да… наверное, – согласился я.

Некоторое время мы молчали. Аргумент успел обследовать пространство возле колодца, понюхал кусты, потом выбрал участок травы неподалёку и лёг, вытянув передние лапы. На нас он больше не обращал внимания.

Я снова посмотрел на подготовленное место возле каменного кольца.

– Значит, сюда хотите посадить тот самый цветок?

Вера подошла ближе, присела на пятки возле расчищенной земли и осторожно коснулась её пальцами.

– Здесь тень почти весь день. Солнце появляется только утром и немного вечером. Для родимчика будет идеально.

Я наблюдал за её движениями. Вера показалась на редкость спокойной. Привычная служебная собранность словно исчезала. И теперь, передо мной была обычная красивая девушка, которая сидела возле старого колодца и проверяла землю для цветка.

Тонкая прядь волос выбилась и легла на щёку девушки и Вера машинально убрала её за ухо, не замечая моего взгляда. И почему‑то именно такой она нравилась мне особенно сильно. Эта мысль пришла неожиданно и я даже отвёл глаза, делая вид, что рассматриваю камень.

– Вы разбираетесь в растениях лучше, чем я думал, – сказал я.

Девушка взглянула на меня:

– Это несложно, – произнесла она. – Как я успел выяснить – родимчик вообще неприхотливый. Он просто не любит, когда его слишком часто трогают.

Я усмехнулся и присел рядом. Тело немедленно напомнило о недавней тренировке. Поясницу потянуло так, что я невольно поморщился и Вера заметила это:

– Всё‑таки зря вы сюда пришли, – заметила она. – Вам надо отдыхать.

– Морозов сегодня уже объяснил мне, что отдых вреден.

– Вряд ли он сказал именно так, – улыбнулась девушка и посмотрела на меня с подозрением. – Я знаю Владимира Васильевича. Он бы сказал, что отдых должен быть своевременным.

Вера поднялась на ноги, отошла к корзине, поправила веточки внутри и неожиданно спросила:

– Вам понравилась тренировка?

Вопрос застал меня врасплох:

– Странно, но да, – ответил я после паузы.

Она посмотрела на меня с интересом.

– Несмотря на то, что сейчас всё болит?

– Именно поэтому, наверное, и странно, – я прислонился к каменному краю колодца. – Раньше сила была чем‑то отдельным. Как инструмент. Иногда удобный, иногда опасный. А сегодня впервые возникло ощущение, что я начал действительно понимать, как она работает.

– Это уже хороший результат, – улыбнулась девушка и я посмотрел в сторону сада.

– Морозов тоже так сказал.

Вера тихо рассмеялась.

– Значит, точно много. Владимир Васильевич редко хвалит.

Ее смех как‑то естественно растворился в вечернем саду, и я вдруг понял, что никуда не хочу спешить.

– В доме сейчас слишком много всего, – вдруг произнесла секретарь. – И людей много. Все что‑то решают. Постоянно кто‑то приезжает. Иногда хочется просто выйти сюда и десять минут никому ничего не объяснять.

Несколько мгновений мы молчали, и эта пауза неожиданно оказалась приятной. Не той неловкой тишиной, которую хочется немедленно заполнить хоть каким‑нибудь вопросом. Наоборот, мне было хорошо молчать.

Аргумент тем временем успел обойти колодец, проверить все ближайшие кусты, несколько раз понюхать землю, а затем выбрал участок травы неподалёку и лёг, вытянув передние лапы.

– А вы? – неожиданно спросила Вера. – Где вы отдыхаете?

Я хотел было ответить, и не смог. Потому что простой вопрос на деле оказался неожиданно сложным.

– Не знаю, – признался я. – Наверное, дома.

Девушка удивленно подняла бровь:

– Но здесь вы почти всегда работаете.

Я посмотрел на неё.

– Тогда не знаю.

Вера немного нахмурилась

– Человек должен иметь место, где он не обязан быть кем‑то, – пробормотала она. – Где он может просто расслабиться.

Я ничего не ответил. Фраза неожиданно оказалась слишком точной.

– Тогда, кажется, я его нашёл, – произнес я и кивнул на колодец. – Место.

Она несколько секунд молчала, потом улыбнулась.

– Только не занимайте его постоянно. Все‑таки я первая его нашла.

Посмотрел на старый сад, лежавшего неподалеку пса, перевел взгляд на секретаря. И подумал, что, возможно, именно сейчас впервые за долгое время действительно не обязан был быть князем.

Где‑то у кухни снова раздался возмущённый писк, а следом возмущенный голос Никифора. Мы с Верой одновременно посмотрели в сторону дома, а затем переглянулись.

– Кажется, лечение продолжается, – предположила она и я кивнул:

– У Никифора сегодня сложный пациент.

– У Иволгина, – поправила меня девушка, но я усмехнулся и покачал головой:

– Иволгин его только лечит. А вот страдает от беличьей хвори именно Никифор.

– Страшно подумать, как на обычного человека может подействовать Древний. Если он только одним присутствием смог так повлиять на Мурзика, ‑девушка слегка нахмурилась. – Иволгин обмолвился, что теперь Бросающий кости может открыто жить в Северске, верно?

– Старая поговорка гласит, что врагов стоит держать поблизости, – заявил я.

– Надеюсь, эта поговорка не касается меня, – Соколова неожиданно усмехнулась и добавила, – Знаю, что Морозов считает меня ведьмой.

Я на мгновенье замер, а потом кивнул. Девушка вздохнула и пожала плечами.

– Мама когда‑то сказала, что все женщины немного ведьмы. И не стоит делать из этого трагедию.

С ответом я не нашелся и понял, что он и не требовался. Отчего‑то мне подумалось, что найденная рыжая шерсть вовсе не важна. И узнавать про нее не стоит. Не сейчас. Может и вовсе никогда.

– Значит, вы меня искали только для того, чтобы показать землю?