Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 158 страниц)

Я посмотрел на дверь, потом на Морозова. Тот уже потянулся к графину с водой.

– Что ж… – тихо заметил я. – На сегодня собеседование закончилось.

– Ну, хоть белка теперь в безопасности, – философски резюмировал воевода.

– Мурзик, значит, спокойно сидел у камина, а эти ироды как разорались, – донёсся возмущённый голос Никифора из коридора. Он вернулся в кабинет, держа ладони на поясе, как строгая кухарка перед разносом. Бельчонок сидел на его плече, обернув распушенный хвост вокруг шеи своего покровителя.

– Один даже кинул ботинок, – добавил он, глядя на нас с осуждением, будто это мы тот ботинок метнули.

– Не попал? – нахмурился Морозов, уже предвкушая драму.

– Попал в камин, – голос домового стал низким, глухим, с тем оттенком, после которого в старых домах сами собой затухали свечи. – Ваше княжество… – он выдохнул с усилием, – если вы решили пригласить в дом помощника… – тут лицо его скривилось, как будто он только что откусил дольку лимона с уксусом, – … так сначала узнайте, как они относятся к белкам.

Он сделал паузу и, глядя прямо мне в глаза, отчеканил:

– Я никому Мурзика в обиду не дам. Никому. Я понятно объяснил?

– Договорились, – вздохнул я, признавая силу аргумента. И перевёл взгляд в окно.

Снаружи у ворот, стояла стайка кандидатов. Кто‑то активно размахивал руками, кто‑то возбуждённо жестикулировал, а один, судя по выражению лица, уже сочинял жалобу в службу занятости.

– Ну вот, – тихо заметил я. – Подумали бы, что это собеседование. А вышел тест на толерантность к белкам. Сдаётся мне, что найти годного секретаря будет сложно задачей.

– А вы, между прочим, хотели двоих, – напомнил Морозов, не без злорадства, но без лишней издёвки.

– Для городского кабинета, – уточнил я. – Подойдёт кто‑то из тех, кто работать за городом не желает. Тут мотивация хоть какая‑то.

– Конечно, – кивнул Владимир и откинулся на спинку кресла с видом человека, которому уже не впервой наблюдать, как рушатся оптимистичные планы. Он помолчал и, чуть мягче, повторил: – Конечно…

Будто хотел добавить: мечтать, конечно, не вредно…

– Идемте в столовую, князь, – продолжил Владимир. – Время обеда.

Я только кивнул, соглашаясь с предложением.

Глава 3
Домашний обед

Морозов провел меня в столовую, где я оказался впервые с момента, как прибыл в поместье. Это было просторное, светлое помещение, где когда‑то, судя по всему, действительно любили есть. Все здесь на удивление располагало к неторопливой беседе. Сквозь широкие окна падал мягкий свет, посуда звенела по‑домашнему, и всё это напоминало о чём‑то давно заброшенном, но всё ещё живом.

Морозов аккуратно разгладил перед собой салфетку – как человек, который всегда начинает трапезу с чёткого ритуала. Он сидел по правую руку от меня, выбрав место не из вежливости, а потому что ему так удобно.

– Ваш дядюшка любил тут трапезничать, – сказал он, словно между прочим. – Правда, не всегда получалось устроиться. Чаще ел на бегу. Всё торопился, всё что‑то решал.

Он помолчал, оглядел комнату, будто сверяя картину с памятью.

– Никифор ему завсегда с собой пирожки собирал, – добавил Морозов с тенью ностальгии. – У домового они, надо признать, всегда получаются знатные. Даже когда он в настроении не очень.

Я хмыкнул, представив Никифора с кухонным полотенцем на плече, сосредоточенно защипывающего края теста, ворча при этом, что «все вокруг только и делают, что жуют, а он один тут за всех». Но пирожки при этом всё равно выходят – отменные. Потому что, видно, даже ворчание он вкладывает в тесто с душой.

– Раньше так и было, – с достоинством пробурчал Никифор, материализовавшись, как обычно, внезапно. – А теперича другие времена настали.

Он поставил на стол глиняную миску с картошкой в мундире, горячей, с запотевшими боками. Рядом аккуратно водрузил небольшую бутылочку ароматного масла, от которого пахло чесноком, укропом и чем‑то ещё. Казалось бы, просто – но с намёком на кулинарную философию. Мол ешь, что дают, и радуйся, что не репа.

Морозов нахмурился, оглядев угощение с выражением того самого человека, который рассчитывал хотя бы на котлету.

– Никифор, – строго сказал он, – что происходит?

Домовой не спешил отвечать. А лишь придвинул миску ближе к нам, хлопнул по крышке бутылки, вздохнул и с обиженным достоинством выдал:

– Пост. А ещё – сокращённый день. Я, между прочим, тоже не железный. Князю вот и хватит. А вам, воевода, для души полезно.

С этими словами он вытер руки о невидимый фартук и гордо удалился.

– Я устал. Я ухожу, – проворчал Никифор, не оборачиваясь, с выражением абсолютной трагичности в каждом шаге. Шёл медленно, но с осанкой обиженного герцога, покидающего оперу на втором акте.

– Совсем уходишь? – невинно осведомился я, не удержавшись от лёгкой улыбки.

Домовой взвился, словно на пружине. Развернулся ко мне с такой скоростью, что казалось – он потренировался заранее. Глаза у него метали молнии, борода дрожала от внутренней несправедливости.

– Мурзик на нервах! – заявил он с нажимом, будто речь шла о государственном деятеле, а не о белке. – Его надо успокаивать. После такого‑то нервного потрясения!

Он возмущенно сжал маленькие кулаки и уставился на меня, как на человека, уронившего его любимую кружку.

– И, между прочим, – продолжил он, повышая голос, – в этом виноваты вы! Позвали в дом не пойми кого. А меня, между прочим, не спросили. Можно ли! Или я вам тут… ширма декоративная?

Я тяжело вздохнул, стараясь, чтобы это прозвучало театрально. Хмуро уточнил:

– Может, потому, что я тут князь?

Я старался говорить ровно, не повышая голоса. Но это сработало.

– И что⁈ – вспыхнул домовой, всплеснув руками, как человек, который услышал нечто неслыханное. – И что, что князь?

– А то, – спокойно продолжил я, – что в этом доме решения буду принимать я. По тому простому праву, что я здесь князь. Попрошу это запомнить. И желательно – с первого раза.

Домовой приоткрыл рот, явно собираясь что‑то ещё возразить. Что именно – история умалчивает, но, судя по выражению его лица, фраза могла быть громкой, колючей и обязательно с упоминанием «старых времён, когда князья сначала советовались».

Но тут воевода медленно покачал головой. Не угрожающе, а больше устало. Как человек, который уже видел этот спектакль и знает, что сцена заканчивается всегда одинаково.

Никифор закатил глаза так, будто ему снова отказали в повышении, фыркнул… и исчез. Просто растворился в воздухе. Без эффектов, без хлопков. Только лёгкий запах пыли и яблочного уксуса остался в комнате – как напоминание, что спор с домовыми можно выиграть… но не чаще одного раза в неделю.

Я взял с тарелки горячую картофелину – аккуратно, но всё равно чуть не выронил, так и обожглась в пальцах, словно только что достал из недр земных. Ойкнул и торопливо начал перекладывать её из ладони в ладонь, подбрасывая пытаясь не обжечься.

– До чего ж горячая, – выдохнул я, морщась, но упрямо не желая прибегать к стихии ветра. Был в процессе охлаждения этой картошки какой‑то старомодный уют. Что‑то родом из детства, из загородных вылазок, когда еда на природе всегда обжигала, но была самой вкусной на свете.

– Остынет, – весомо пообещал Морозов, наблюдая за мной с боковым прищуром.

И я на миг замер, не совсем уверенный, что он имеет в виду: то ли картошку, то ли домового… А может, ситуацию в целом. В его голосе прозвучала та самая интонация, которой обычно заканчивают семейные советы: всё утрясётся, главное – не мешай кипеть.

– Никифор тут очень давно, – проговорил Морозов, глядя куда‑то поверх тарелки, словно сквозь годы. – Он появился в доме, когда самого дома ещё не было. Была лишь одна комната, да печь. Уже потом к ней пристроили камин, гостиную, первый этаж…

В его голосе звучало нечто почти уважительное – если не к самому домовому, то к возрасту того, что он символизировал. Память, корни, кирпичи, которые помнят ладони строителя.

– Я не допущу, чтобы меня ни во что не ставили, – оборвал я это проникновенное вступление. Голос мой прозвучал жёстче, чем хотелось, но за этим стояло больше усталости, чем гнева. – Может, я тут временно, пусть я регент, а не настоящий князь, но…

– Никто из нас так не считает, – глухо перебил Морозов, всё так же не поднимая глаз. – И никто не думает, что вы тут временно. Кроме вас самого.

Повисла тишина. Даже картошка на тарелке вдруг перестала быть просто едой, а стала чем‑то вроде свидетеля разговора. Я не ответил сразу. Потому что в этих словах не было упрёка. Только простая констатация. Как когда сообщают, что зима всё же наступила. Или что домовой, как бы ни ворчал, уже всё равно к тебе привык.

– Мы же с вами знаем, что если вдруг найдут настоящего наследника, мне придётся уйти, – тихо произнес я.

– Я знаю, что другого нет, – спокойно ответил Морозов и отвернулся к окну. А затем тихо добавил.– Мы искали. Я искал.

Я молчал. Не потому, что нечего было сказать, а потому что всё, что хотелось, казалось ненужным рядом с этой сухой, но безоговорочной фразой. Она прозвучала как щелчок фиксатора – спокойно, точно, окончательно.

И в этот момент из дверного проёма в столовую, будто снаряд на мягкой тяге, влетел аккуратный пучок укропа и зелёного лука, перевязанный суровой ниткой. Он шмякнулся рядом с картошкой, словно подчеркивая: разговор, конечно, важен, но обед по расписанию.

– Приятного аппетита, – донеслось из коридора почти ласково. Голос Никифора был на удивление нежным. Почти заботливым.

– Хорошо, хоть не кирпич соли, – пробормотал я, глядя на зелень со смесью благодарности и недоверия.

– Не давайте ему идей, – так же едва слышно отозвался Морозов.

Это разрядило атмосферу. И мы оба рассмеялись – негромко, но от души.

– К слову о поисках: куда вы ходили, когда в очередной раз решили тихо сбежать из особняка без охраны? – мирно поинтересовался Морозов, склонив голову набок и изобразив такую добродушную улыбку, что стало ясно: сейчас он будет разбирать меня на винтики. Но почти по‑доброму.

Я в который раз подумал, как всё‑таки повезло, что я не в его дружине. Потому что Морозов умел улыбаться так, словно зубов у него в два раза больше положенного, Как у хищника. Улыбка тянулась до ушей, а взгляд – прямо в печень. В самую мягкую её часть.

Я медленно отложил недоеденную картофелину, скрестил ладони перед собой на столе, как ученик перед строгим, но справедливым наставником. Для полноты картины не хватало только получить линейкой по пальцам.

– Митрич дал мне клубок, – тихо сообщил я, словно признавался в том, что списал домашнюю работу.

– Лопату мне в печень, – закатив глаза, пробормотал воевода. – Не говорите, что вы ходили к Ягине. В её настоящий дом.

– А есть другой? – спросил я невинно, глядя ему в лицо.

– Не уходите от темы, княже, – тут же парировал Владимир и посмотрел на меня так, что даже картошка на тарелке, кажется, поёжилась.

– Мне нужно было уточнить некоторые детали, – уклончиво сообщил я, делая вид, что интересовался исключительно административными вопросами, а не разговорами с женщиной, способной одним словом заварить чай – и распустить человека на нити.

– Вас могли самого разобрать на запчасти, – с тяжелым вздохом покачал головой Морозов. – Я ведь вам пояснял, кто она такая. Или вы не поняли?

Я задумчиво потер шею и протянул:

– Если честно, я так и не понял до конца, кто она такая.

Сказал я это не с жалобой, а с искренним недоумением. Тем самым, что возникает, когда смотришь на старую книгу без обложки: вроде знакомо, а вроде и нет.

– Но одно осознал, – добавил я после паузы. – Она мне не враг.

Морозов мрачно хмыкнул, как человек, который такое уже слышал.

– Но и не друг, – подытожил он с тяжестью приговора. – Не стоит верить ведьмам.

Сказано это было не с осуждением, а с усталой уверенностью человека, который однажды поверил и пожалел об этом.

– Не верьте ведьмам, – с нажимом повторил Морозов. – Особенно ведьмам из нечисти. Они как раз самые опасные.

Он говорил это с тем тоном, каким обычно делятся семейными предостережениями вроде: не ешь грибы, если не знаешь, кто их собрал.

– Говорят, когда‑то они были человечками, – продолжил он, с лёгким прищуром. – Но потом продали души. И стали… ведьмами.

Последнее слово он произнёс почти с благоговейным ужасом. Будто за ним должна была последовать гроза, раскат грома и три скрещённых метлы.

– Не думаю, что там был какой‑то договор купли‑продажи… – попытался я разрядить обстановку шуткой. – Вряд ли у них была при себе печать и бухгалтер.

– Суть одна, – отрезал Морозов, не оценив юмора. – Они опасны.

– Да тут везде опасность, – вздохнул я. – Куда ни глянь – или нечисть, или отчёт. Но мне надо было выяснить, есть ли хоть один шанс не потерять голову на этом посту.

Я сделал паузу, а потом, уже тише, добавил:

– И несмотря на ваши уверения, я всё же думаю, что Ягиня – не сущее зло.

Воевода взглянул на меня так, будто я только что предложил жить с волком в одной избе и делить с ним полотенце для лица и ног.

– А кто⁈ – ошеломлённо спросил он. – Добрая соседка с кореньями в шкафу и совой на подоконнике?

– Она та, кому не всё равно, что случится с этим местом, – спокойно сказал я, глядя на Морозова, как на человека, которому просто нужно чуть больше веры… ну, или чая покрепче.

Воевода прищурился, словно приглядывался ко мне заново. Потом оглянулся через плечо – быстро, но подозрительно, будто проверяя, не стоит ли сама Ягиня за занавеской.

– Мы с вами точно про одну Ягиню говорим? – тихо уточнил он. – Про ту, что вашего дядьку едва в печи не изжарила? Про ту, что деревню прокляла после покоса… на заливном заповедном лугу?

– Заповедном? – уточнил я, не без иронии.

– В тот год травы не росли, дождей почти не было… – начал было Морозов, но голос его всё ещё был полон возмущения.

– При всем уважении к истории – никто не помер? – на всякий случай вставил я.

– Никто не помер⁈ – вспыхнул воевода. – Деревня сгинула! Потому как все жители животами мучились, и, почитай, год жили в лекарне! А когда вернулись, домов уже не было. В землю вросли! Одни крыши наружу торчали, как грибки после дождя.

Он сделал драматическую паузу, будто вспоминал, сколько времени ушло, чтобы найти эти самые крыши.

– Вот такие, княже, у неё «не всё равно», – мрачно добавил он. – У неё, может, и совесть есть, только она…

Он сделал паузу, словно подбирая слово, а затем продолжил:

– Женщина с характером. И со своеобразным чувством юмора. Которое, боюсь, не всем по вкусу.

Я понимал, что к одному знаменателю мы с Морозовым не придём. Он хмурился, негромко вздыхал, при этом методично отщипывал укроп с веточки, закидывая его в рот.

Небо за окном уже наливалось розоватым. Косые солнечные лучи прорезали лужайку. Я вяло смотрел в окно и вдруг заметил странное движение.

Нечто… двигалось. Не просто медленно, а так, как будто каждое движение было взято из учебника по антигимнастике. Ноги волочились, руки висели, спина сутулилась, будто по ней прошёлся трактор.

В этом было что‑то… противоестественное. Даже для наших краёв.

– А упыри ходят при дневном свете? – спросил я почти буднично, как кто‑то мог бы поинтересоваться, работает ли в воскресенье местная булочная.

– Иногда, – так же спокойно ответил Морозов, не поднимая глаз от укропа. – Когда совсем одурели от голода. Или если относятся к высшей нечисти. Но на свету они неповоротливы и видят плохо.

Он прищурился, наконец оторвавшись от своего занятия, и подозрительно покосился на меня:

– А чего это вы интересуетесь?

– К задней калитке идёт упырь, – спокойно сообщил я, указывая в окно на фигуру, которая с завидным упорством пыталась двигаться вперёд.

Морозов замер. Даже укроп перестал жевать.

– Что ж за напасть такая… неужто Иволгин совсем страх потерял, – пробормотал Морозов, быстро поднимаясь из‑за стола. Он при этом выглядел так, словно речь шла не об упыре у калитки, а о назойливом соседе, который снова пришёл занимать соль.

– Сидите здесь и не суйтесь наружу… – привычно начал он и тут же осёкся, встретившись с моим укоризненным взглядом.

Я даже не успел ничего сказать. Просто выразительно посмотрел на воеводу и тот сдался.

– Ладно, – произнес он. – Идём вместе. Только держитесь позади. И ради Всевышнего – не снимайте опять со стены топор своего прадеда. У него рукоять стоит дороже всего особняка. Если расколете – Никифор будет ныть…

– … ещё неделю, – закончил я за него и пожал плечами. – Одной больше, одной меньше. Разве теперь кто‑то считает?

Морозов скривился, но не возразил. Мы оба знали: если Никифор включит режим «обиженного мастера», жалобы могут идти не только неделями, но и по ночам, и с чётким счётом пострадавших вещей.

Я всё же бросил взгляд на топор, висящий на стене – тяжёлый, с древней патиной, будто только что из легенды. Но подходить к нему не стал. С прошлого раза хорошо запомнил, какой он тяжелый в руке.

– Ну что, – вздохнул я, поправляя воротник. – Пошли спасать поместье от ещё одного сюрприза. Или хотя бы убедиться, что этот сюрприз не требует лопаты.

Мы вышли на заднее крыльцо. Дверь за нами тихо хлопнула, как будто дом вздохнул и решил не вмешиваться. Морозов остановился первым, прищурился и приложил ладонь козырьком ко лбу, глядя на плетущуюся вдоль забора через фигуру.

Свет уже клонился к закату, но всё ещё был достаточно ярким, чтобы слепить глаза и превращать приближающегося в размытый, дрожащий силуэт.

– Похоже, свежая нежить… – пробормотал Морозов с тоской, будто речь шла не о вероятной угрозе, а о дополнительной бумажной работе. – И откуда только берутся…

Он быстро растёр пальцы, щёлкнул ими, и на ладони полыхнул клубок огня. Воздух сразу потеплел, и я почувствовал лёгкий запах горячей пыли.

– Отойдите подальше, князь, – предупредил он не глядя. – Как бы брови не опалило. Потом будете жаловаться, что умываться больно.

Я хмыкнул, но сделал пару шагов назад. Не потому, что испугался – просто опыт подсказывал: если Морозов предупреждает, лучше не испытывать судьбу.

И всё же я не сводил глаз с фигуры, приближающейся по траве. Что‑то в её походке меня настораживало. Не просто вялость или сутулость. А… неправильность.

Голова была опущена слишком низко, как будто шея потеряла силу. А в безвольно повисшей руке что‑то покачивалось. Нежить сжимала в ладони ношу то ли по инерции, то ли из последней уцелевшей воли.

– Она… что‑то тащит, – тихо сказал я.

Морозов уже размахнулся, пламя в его ладони вспухло, занялось жаром, и вот‑вот должно было сорваться вперёд.

Я среагировал за долю секунды – щёлкнул плетью воздуха, и струя ветра хлестнула точно по огненной массе, заставив её взметнуться вверх и рассыпаться в небо сотней ярких искр. Они с шипением осыпались в траву, будто фейерверк перед отменой праздника.

– Ну куда вы вперёд батьки в пекло‑то лезете⁈ – взвыл воевода, раздражённо отшатываясь. – Зачем меша…

– Простите, а это вы меня хотите убить? – раздалось от калитки сипло, но отчётливо.

Морозов осёкся на полуслове. Его лицо замерло в недоверчивом выражении, как будто он одновременно пытался определить, жив ли человек, и если да, то почему с таким голосом.

Мы оба уставились в сторону фигуры. Она стояла, опираясь о калитку, как будто та её держала. Измученное лицо, пыльный воротник, и в глазах… нечто среднее между удивлением и обидой.

– Я, между прочим, на собеседование, – сообщила гостья. – Но если меня тут поджарят, то работать на вас я не стану.

Морозов перевёл на меня взгляд, полный той самой эмоции, которой обычно сопровождается фраза: Вот уж действительно – не ждали.

Глава 4
Неожиданная гостья

Это был не упырь. И, пожалуй, именно это выбило Морозова из колеи сильнее всего. Он замер, нахмурился, будто пытался перемотать увиденное назад, и, не сказав ни слова, достал из кармана тот самый чёрный камень на ремешке. Повернул его в ладони, глядя то на него, то на девушку, стоявшую у калитки.

– У вас так принято встречать гостей? – с лёгкой досадой уточнила она, переводя взгляд с воеводы на меня. Голос был ровный, но в нём сквозила недоумение. Я бы на её месте тоже не сразу понял, чем вызвана такая встреча.

– Гости не заходят с задней калитки, – глухо заметил Владимир. – Да и вообще, со стороны леса никто не заходит.

Девушка оглянулась через плечо, словно ожидая увидеть там нечто угрожающее. Но за её спиной был только лес, затихший и настороженный. Пожала плечами:

– Мне показалось, так получится быстрее. Угол срезать хотела.

– Какой угол? – подозрительно переспросил Морозов и поднял камень перед собой, словно он должен был дать окончательный ответ.

– У моего деда был такой же, – сказала незнакомка и невесело улыбнулась. – Он мне его завещал. Вместе с другим хламом.

– Хламом? – переспросил Владимир, будто не поверил ушам. Смотрел на неё, потом на меня, ища хоть какой‑то намёк на поддержку. – Ну вы слышали? Она оберег за вещь не считает!

Я не ответил. Хотя понимал, что оберег – это не безделушка. Особенно в этих местах. Особенно при таких обстоятельствах.

– Дед считал его вещью, – спокойно продолжила девушка. – Полезной, но всё же вещью.

С этими словами она, наконец, шагнула ближе. Отошла от калитки, медленно, но без опаски.

– Меня зовут Вера Романовна, – добавила она. – Я к вам на собеседование…

На последних словах замолчала. Будто только сейчас осознала, как это всё выглядит со стороны: лес, калитка, два напряжённых мужчины с оберегом наготове – и она пыльная, взлохмаченная, вышедшая из чащи.

Молчание затянулось. В нём не было вражды, но тревога никуда не исчезла.

– Пожалуй, для начала мне нужно привести себя в порядок, – произнесла она, спокойно, но с нарастающим раздражением. – Быть может, вы перестанете вести себя как варвары и предложите мне помощь?

Она подбоченилась, и в этом движении было больше усталости, чем вызова. Я чуть склонил голову – и только тогда заметил, что в одной руке Вера держала туфли‑лодочки. Вполне себе приличные, на вид даже дорогие. А вот на ногах…

На ногах у неё были лапти. Настоящие. Сухие, плотные, немного перекошенные.

– Интересный выбор обуви, – пробормотал я, прежде чем успел остановиться. Сказал без насмешки, но и без попытки скрыть удивление.

Она чуть вскинула подбородок, будто ожидала комментария.

Я спохватился:

– Меня зовут Николай Арсентьевич.

Сказал это спокойно, в попытке хоть немного уравновесить странность момента.

– А это, – я кивнул в сторону, – Морозов.

– Владимира я знаю, – неожиданно ответила Вера, глядя на воеводу, будто встреча эта была для неё давно ожидаемой.

Морозов напрягся, нахмурился:

– Откуда?

– Когда я была ребёнком, вы приходили к нам домой, – спокойно сказала она. – Правда, тогда вы казались мне намного выше.

Воевода не ответил сразу. Лицо его стало жёстче. Он медленно произнёс:

– Фамилия?

– Соколова, – не отводя глаз, сказала Вера.

Он смотрел на неё долго. Словно пытался вспомнить сразу и ту девочку, и дом, и всё, что было между ними. А может, просто проверял, не врёт ли.

– Значит, всё же вернулась в Северск, – проговорил он наконец. Негромко. Почти себе под нос.

– Вернулась, – просто подтвердила она.

Молчание повисло между ним. В нём было что‑то недосказанное, что оба пока не спешили вытаскивать на свет.

Воевода качнул головой, будто про себя, и махнул рукой:

– Заходи, коль пришла.

Повернулся и направился к дому. Шёл не спеша, но с тем видом, как будто вопросы остались – только задавать их пока не время.

Я шагнул к гостье, собираясь предложить помощь. Но Вера меня проигнорировала. Просто обогнула и пошла по тропинке к дому, будто у нас тут не приёмная комиссия, а обычная прогулка после обеда.

Солнце немного спряталось за облако, и я наконец смог рассмотреть гостью. Девушка была не старше меня. Невысокая, с русыми волосами, собранными в пучок, который успел растрепаться. На ней был скромный костюм – пиджак и юбка ниже колена. Всё сидело по фигуре, но ткань была дешёвой, уже немного выцветшей. Видно было, что вещи пережили не один заход в стиральную машинку, но пока держались. Упорно. Как и их хозяйка.

Когда Вера прошла мимо, я понял, почему она несла туфли в руках. Над пятками виднелись натёртые следы – яркие, свежие мозоли. Та самая классика: красивое оказалось неудобным, но снять вовремя не позволила гордость. Или предстоящее собеседование. Или всё сразу.

Я ничего не сказал. Просто посмотрел ей вслед, чувствуя, что вот этот набор мелочей – он о человеке говорит куда больше, чем анкета.

Гостья переступила через порог и на секунду замерла в нерешительности.

Однако стоило ей поймать мой изучающий взгляд, как она тут же расправила плечи. Словно внутри девушки развернулась пружина, и она уверенно пошла дальше.

В гостиной горел камин. На столике виднелся фарфоровый колпак, под которым обычно прятали чайник. Рядом были три чашки на блюдцах, все пустые, будто кто‑то вот‑вот собирался наливать отвар, да передумал.

– Вы ведь здесь никогда не бывали? – спросил Морозов, стоя у кресла. В голосе у него особой теплоты не наблюдалось, но и холода пока не было.

– Всё так, – кивнула Вера и аккуратно поставила туфли у стены.

– Может, расскажете, как оказались у задней калитки? – спросил я, усаживаясь в кресло, но взгляд от неё не отводя.

– Начать с начала? – уточнила Вера, чуть приподняв подбородок. В голосе – лёгкое напряжение, но без дерзости.

– Ну не с конца же, – скривился Морозов морщась. Потом повёл носом, поморгал и уточнил: – Чем это пахнет?

– Я полынью натёрлась, – спокойно ответила она, как будто речь шла о чём‑то вроде духов от кутюр.

– И зачем? – спросил я, всё ещё не вполне улавливая логику.

Оба – и Морозов, и Вера – посмотрели на меня с одинаковым выражением на лицах. Как будто я пропустил вводную лекцию, на которой объясняют базовые принципы выживания.

– Чтобы насекомые не кусали, – пояснила она терпеливо. – Я ведь шла через лес.

Сказала это так, будто на собеседование обычно ходят через чащу и заднюю калитку.

– Да как же вам не стыдно? – раздался вдруг возмущённый голос из глубины дома.

Из тени дверной арки вышел Никифор – степенно, с достоинством, как генерал, возвращающийся на передовую. Подошёл к гостье, не удостоив нас ни единым взглядом, и произнёс:

– Давай‑ка я провожу вас в гостевую. Там можно умыться и привести себя в порядок. Люди вон сидят, рассуждают, а девчонка с дороги – босая да в пыли.

– Никифор, – процедил Морозов, с ноткой предупреждения, как будто уже не в первый раз.

– Я помню своё имя, – не моргнув, отозвался домовой. Тон у него был торжественно‑надменный, с лёгкой обидой. – Но законы гостеприимства никто не отменял. Я прослежу, чтобы Вера Романовна нашла нужную комнату и ни в чём не нуждалась. А потом она с вами поговорит. Но не раньше.

Морозов шумно выдохнул, но спорить не стал. Видимо, понял, что это бессмысленно. Или не захотел усугублять.

– Спасибо за вашу заботу, – вежливо отозвалась Вера, наконец улыбнувшись. – Дорога и впрямь была ужасной.

Она посмотрела на нас уже спокойнее. А Никифор, гордо расправив плечи, повёл её по коридору, бросив напоследок взгляд, в котором ясно читалось: вот кто в этом доме знает, как себя вести.

Спустя пару мгновений мы с воеводой остались одни. Владимир потер переносицу и со вздохом опустился в кресло.

– Не было печали, так приперлась же эта зараза, – пробурчал он.

Я разлил по чашкам чай и осторожно устроился во втором кресле, чуть придвинулся вперёд. Стараясь не выглядеть слишком заинтересованным, хотя было любопытно.

– Что с ней не так? – спросил я вполголоса.

Морозов повернул ко мне голову, прищурился.

– Княже, вы сами подумайте, – начал он устало. – Что может быть так с человеком, который просто так из нашего леса выбрался?

Сказано это было спокойно, по делу. Но именно от этого в животе холодком и повело.

Спустя полчаса наверху послышались шаги. Уверенные, неторопливые. В гостиную вошла Вера Романовна – всё в том же костюме, но теперь он выглядел куда опрятнее. Видимо, домовой умеет исполнять свои обязанности, когда считает нужным. Особенно если решит, что гостья достойна.

Лицо у неё стало сильно посвежевшим, а все ещё влажные волосы были аккуратно заплетены в косу. Запах полыни, слава Всевышнему, исчез. Теперь в воздухе ощущался тонкий аромат мыла и, кажется, что‑то вроде шалфея.

– Простите, что заставила вас ждать, – произнесла она. Голос был спокойный, но в том, как она переступила с ноги на ногу, ощущалась лёгкая неловкость.

Я опустил взгляд и сдержанно кивнул. Лапти исчезли. Их место заняли домашние тапочки, валяные из цветной шерсти – зелёной, с вкраплениями чего‑то оранжевого. Честно говоря, даже не знал, что подобные бывают. Видимо, ручная работа от того же Никифора, у которого гостевой сервис на высшем уровне.

Сам я, признаться, в своей спальне вообще предпочитал ходить босиком. Но вид у девушки был собранный. Вполне по‑деловому, несмотря на тапочки.

– Понимаю, что я вас смутила своим появлением… – продолжила Вера, глядя то на меня, то на воеводу. – Но так сложились обстоятельства.

– Расскажите, – коротко предложил Морозов и кивнул на свободное кресло у камина.

Девушка подошла, села аккуратно, не опираясь на спинку, как будто это была табуретка на экзамене. Ровно сложила на коленях руки.

– Я приехала пару недель назад, – начала она. – Когда нотариус со мной связался и сообщил, что деда не стало.

Я невольно сглотнул. Слишком уж знакомая завязка.

– Дед оставил мне всё, чем владел, – спокойно сказала Вера. – Признаться, поначалу я не хотела сюда приезжать.

– Конечно, – сухо кивнул Морозов, который, казалось, ни капли не удивился.

Вера чуть нахмурилась, но сдержалась. И продолжила говорить так же ровно, без лишних эмоций:

– Я хотела решить вопрос с наследством дистанционно. Отправить доверенность, оформить всё через нее. Но нотариус настаивал на личном присутствии. Сказал, что иначе всё имущество отойдёт городу.

– Такие у нас законы, – подтвердил воевода. – Если наследник не прибыл лично – значит, пренебрёг своим правом. А посему, город оставляет за собой всё, что было у усопшего. Тут, как говорится, не обижайся, если сам не пришёл.

Он говорил буднично, как будто обсуждал правила покупки хлеба в лавке, но в словах чувствовалась усталость. Видимо, таких историй он уже переслушал с десяток. И ни одна не закончилась просто.

– Это какая‑то дикость, – произнесла Вера, поджав губы. Смотрела на пламя в камине, будто оно могло ей возразить. – В Империи таких законов нет.

– В Северске есть, – упрямо ответил Морозов не моргнув. – И на это у нас свои причины.

– Какие? – спросила она. Тихо, но уже с нажимом.

– Чтобы город оставался цельным, – сказал он. – И принадлежал только тем, кто снизошёл до того, чтобы лично сюда приехать. Чужие нам не нужны.

Слова прозвучали спокойно, но в них была та самая северская прямота, от которой даже чай в чашке, кажется, остывает быстрее.