Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 98 (всего у книги 158 страниц)

Я вспомнил рассказ Губова о Калиновом мосту, о фигурах в тумане, о том ужасе, который он пережил. И понял, что Морозов прав. Если Губов попытается вернуться в лес с проповедями, его судьба будет незавидной.

– Надеюсь, до этого не дойдёт, – произнес я. – Феоктист очень хитрый, но при этом достаточно мудрый человек. Он найдет нужные слова.

Марина встревоженно взглянула на меня:

– А если не найдет. Может быть, мы сможем объяснить ему, что…

– Что его не съедят, если он будет вести себя тихо? – Морозов усмехнулся и покачал головой. – Сомневаюсь, что это отрезвит человека, который только что нашел свою высшую цель.

– Пусть встретится с Феоктистом, – решил я. – Посмотрим, что ему скажет жрец. А дальше будем действовать по обстоятельствам. Но до поездки пусть дружинники не спускают с него глаз, Владимир Васильевич. Губов не должен уходить за пределы особняка.

– Я тоже присмотрю за ним, – охотно предложила Марина.

– Хорошая мысль, – согласился я, понимая, что в компании сестры у новообращенного миссионера останется меньше времени на глупые мысли.

Марина вдруг тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью:

– Извините, – она прикрыла рот рукой. – Просто подумала… в Северск приехал молодой, амбициозный карьерист. Думал, что станет директором заповедника, сделает себе имя. Вместо этого столкнулся с тем, что вне его понимания, и теперь хочет обратить весь старший народ к вере. Жизнь любит преподносить сюрпризы.

Я не смог сдержать усмешки. Марина была права – судьба иногда становилась злой насмешницей.

– Что ж, – произнёс Морозов, поднимаясь с кресла, – будем надеяться, что Феоктист сможет направить этот религиозный пыл в мирное русло. Он человек бывалый и знает о старшем народе достаточно, чтобы понимать – их нельзя обратить в веру. А нам придется стеречь Губова как особо опасного охранителя. Ради его же блага.

– А где Гаврила? – нахмурился я, только сейчас сообразив, что второго столичного гостя за столом так и не появилось.

Машинально оглядел комнату, будто он мог вдруг объявиться из‑за буфета или выйти из коридора. Но за столом сидели все те же лица, а место, где обычно устраивался Дроздов, оставалось пустым.

– Он помогает дружинникам с растопкой бани, – весело сообщил Морозов.

Воевода сказал это с таким довольством, словно лично придумал для нашего натуралиста это занятие и теперь наблюдал за результатами своего педагогического эксперимента.

– Не слишком ли много дров у нас гости нарубили? – хмыкнул я.

В последние дни складывалось впечатление, что каждый вновь прибывший из столицы проходит здесь одно и то же испытание: сначала лес, потом топор, а там уж как повезёт.

– Гавриле надо показать, что он не лыком шит, – с готовностью пояснил воевода. – Что умеет не только быть умником, но и работать руками.

Он сказал это серьезно, словно речь шла о важной государственной службе. И я невольно представил Дроздова среди поленниц – взъерошенного, с рукавами, закатанными до локтей, и с выражением лица человека, который ещё недавно обсуждал научные трактаты, а теперь учится правильно колоть дрова.

Северск, как всегда, быстро расставлял всё по местам. Здесь столичные привычки слетали с людей так же легко, как пыль с дорожного плаща.

– Это он так Ладе хочет понравиться, – заключила Вера Романовна.

Я невольно поднял на неё взгляд. То, что она оказалась в курсе сердечных дел Дроздова, удивило меня куда сильнее, чем вся эта история с дровами и баней. Но уже через мгновение я вспомнил, что Соколова обладает редким даром замечать то, мимо чего я сам прошёл бы, даже не обернувшись.

Она, между тем, спокойно отпила из чашки, словно сказала самую очевидную вещь на свете.

– Главное, чтобы не разочаровал девушку, – покачал головой Никифор, неторопливо разливая по чашкам ароматный травяной отвар.

Пар поднимался тонкими струйками, наполняя столовую терпким запахом мяты и каких‑то лесных трав, которые лесовики умели собирать в таких местах, о которых лучше было лишний раз не спрашивать.

– Вы беспокоитесь о Ладе? – умилилась Марина, с интересом наблюдая за стариком.

– Скорее о Гавриле, – невозмутимо предположил Морозов.

Он произнёс это так спокойно, что Марина на мгновение растерялась, а затем тихо рассмеялась.

Никифор покачал головой, словно подобные разговоры были для него делом привычным. Впрочем, по лёгкому прищуру в его глазах было ясно: он тоже не сомневается, что у нашего столичного натуралиста впереди ещё немало испытаний и далеко не все из них будут связаны с дровами.

– Что мне до Гаврилы? Он в любой момент может сбежать в свою столицу, – продолжил старик. – А вот Ладушка тут останется.

Никифор поставил на стол последнюю чашку и на мгновение замолчал, глядя в окно, будто пытался разглядеть там что‑то, скрытое от остальных.

– Может, её людская часть души и вынесет такое испытание, – продолжил он уже тише. – Но вторая половина будет бесконечно страдать. И это может изменить девицу… сделать её тёмной.

От этих слов воздух в комнате будто потяжелел. Марина перестала вертеть ложку в чашке, Вера Романовна чуть нахмурилась, а я поймал себя на том, что невольно прислушиваюсь к каждому звуку за окнами.

– Тогда нам всем может стать худо, – кивнул воевода.

Он сказал это без тени шутки, потому как речь шла о вполне реальной опасности. Но почти сразу добавил, уже мягче:

– Однако я верю в этого мальца. Он настроен серьёзно. К тому же я видел, как он смотрел на нашу воительницу.

– Как? – почему‑то шёпотом спросила Марина.

Морозов задумался на секунду, словно подбирая точное сравнение, и его обычно суровое лицо неожиданно потеплело.

– Как смотрят на весеннее солнышко после долгой зимы, – сказал он.

И на мгновение в столовой стало тихо и светло, будто кто‑то действительно приоткрыл окно в тёплый мартовский день.

Марина тихо вздохнула и отвернулась к окну. За стеклом уже сгущались сумерки, и тёмные силуэты деревьев казались плотнее обычного, будто лес подошёл ближе к дому и теперь внимательно слушал наш разговор.

Мы с Верой Романовной на мгновение переглянулись. В её взгляде мелькнула короткая, понимающая улыбка. Та самая, которой люди обмениваются, когда понимают друг друга без слов. Я, однако, первым отвёл глаза, сделав вид, что занят чашкой с отваром.

Именно в этот момент с подоконника тихо шмыгнул Мурзик.

Питомец ловко, почти бесшумно перепрыгнул на плечо секретаря, будто проделывал этот трюк каждый день. Устроившись поудобнее, он доверительно прижался пушистой мордой к её щеке и застрекотал что‑то на своём странном, беличьем языке. Он делал это быстро, тихо и очень деловито, словно докладывал последние новости.

Вера Романовна лишь слегка наклонила голову, позволяя ему устроиться удобнее.

Мурзик же, закончив своё таинственное сообщение, медленно повернул голову в мою сторону. Его янтарные глаза прищурились с тем выражением, которое он обычно приберегал только для меня.

Он внимательно посмотрел на меня, словно делал какие‑то выводы, а затем презрительно фыркнул.

И отчего‑то на душе стало легче от мысли, что некоторые вещи не меняются и оставляют ощущение стабильности.

Глава 20
Новости

Мы ещё немного посидели за столом, обмениваясь короткими замечаниями и редкими шутками, которые звучали спокойнее, чем обычно. Разговор постепенно угасал сам собой, как огонь в камине, когда дрова уже почти прогорели и пламя держится лишь на упрямстве последних угольков.

Вера Романовна попрощалась первой. Она аккуратно взяла свой блокнот, который всё это время лежал рядом с чашкой, и, попрощавшись, направилась в кабинет.

Марина вскоре тоже встала из‑за стола. Сказала, что поднимется на второй этаж, чтобы проведать Губова. И ушла, оставив после себя лёгкий запах духов и едва слышный шорох платья в коридоре.

Когда её шаги стихли, в комнате остались только мы с Морозовым.

Воевода неторопливо отодвинул чашку, сцепил пальцы на столе и посмотрел на меня тем самым взглядом, который означал: пора переходить от разговоров к делам.

– Что будем делать, мастер‑князь? – взглянув на меня, уточнил он.

Я поднял взгляд на часы, висевшие на стене. Стрелки лениво подбирались к позднему часу.

– Если вы по поводу нашего проповедника, то лучше всего поговорить с Молчановым, – сказал я. – Если же про людей, которые рвутся в наш лес, то…

– Тоже лучше поговорить с директором фонда, – закончил за меня Владимир.

Я кивнул.

– Верно. Так что придётся нам завтра навестить нашего многомудрого союзника. Заодно отвезём проповедника к Феоктисту. Может быть, жрец посоветует, что с ним делать.

Морозов тихо усмехнулся.

– Например, сдаст его в дом скудоумия, – предположил он.

– НЕ хотелось бы такого развития событий, – признал я.

– Стоит предупредить жреца, чтобы был осторожнее со словами, – заметил он. – С него станется раздухариться, а нам потом придётся разбираться с излишне ретивым Романом Победовичем.

Я только вздохнул. Северск, как всегда, не позволял заскучать ни на день. И, похоже, завтрашнее утро обещало быть не менее насыщенным, чем сегодняшний вечер.

– Признаюсь, он меня удивил, – усмехнулся я, вспоминая торжественный тон Романа Победовича. – Не ожидал, что он окажется настолько верующим.

– Да нет в нём никакой веры, – отмахнулся Владимир Васильевич.

Воевода сказал это спокойно, почти буднично, словно речь шла о чём‑то очевидном.

– Но есть желание вернуть себе уверенность. И иллюзию контроля над жизнью, – продолжил воевода, глядя в чашку с таким видом, будто там мог найти подтверждение своим словам. – Его потрясло произошедшее. И Губов теперь просто пытается восстановить баланс.

Я пожал плечами.

– Может, вы и правы.

И в тот же миг мне пришла в голову неожиданная мысль: Морозов говорит об этом так уверенно, потому что сам пережил нечто похожее. Когда человек вдруг понимает, что мир устроен совсем иначе, чем ему казалось. Когда привычная картина рушится и приходится заново собирать себя по кускам. Воевода, кажется, тоже прошёл через такую ломку.

– Но всё же хорошо, что Роман не забился под кровать и не отказался от еды, – заметил я.

– От моей еды откажется только совсем уж убогий на голову, – проворчал Никифор, появившись рядом с нами и унося остывший чайник.

Мы неторопливо допили отвар, перевернули чашки и поднялись из‑за стола.

Затем вышли в коридор. Дом встретил нас знакомым полумраком, в котором уже начинала медленно прослеживаться наступающий вечер.

Марина сидела в гостиной, устроившись в кресле у камина. Мягкий свет от огня ложился на её плечи тёплым золотистым пятном. Негромко потрескивали поленья, разгоняя по комнате уютный запах нагретого дерева и смолы.

На коленях у сестры расположился Мурзик. Бельчонок вытянулся во весь свой пушистый рост и довольно щурил глаза, позволяя Марине почесывать себя за ухом. Девушка делала это неторопливо, с особой осторожностью, какой гладят существ, способных в любой момент решить, что ласка была недостаточно уважительной.

Мурзик, впрочем, выглядел вполне удовлетворённым жизнью. Он тихо стрекотал что‑то себе под нос, иногда лениво шевелил хвостом и, казалось, был готов признать этот вечер весьма удачным.

Но стоило мне переступить порог гостиной, как идиллия мгновенно закончилась.

Бельчонок приоткрыл один глаз, заметил меня, и в ту же секунду вся его расслабленная поза исчезла без следа. Он выпрямился, принял самый серьёзный и даже немного грозный вид, словно маленький караульный на посту, и возмущённо застрекотал.

Марина тихо рассмеялась и, погладив его по спине, мягко сказала:

– Спокойно, спокойно… Это всего лишь мой братец.

Я развёл руками с самым примирительным видом.

– Родню не выбирают.

Мурзик внимательно выслушал моё замечание, прищурился ещё сильнее и фыркнул. Причём сделал это с таким выражением, словно хотел сказать, что в данном конкретном случае судьба допустила явную ошибку.

Затем бельчонок демонстративно отвернулся, уткнувшись носом в плечо сестры. Его пушистый хвост слегка подрагивал, будто он продолжал тихо ворчать на своём беличьем языке.

Марина едва слышно рассмеялась.

– Кажется, ты так и не смог завоевать его расположение, братец.

Я вздохнул, признавая поражение.

– Похоже, что нет. Хотя я, между прочим, очень старался.

– Не сомневаюсь, – улыбнулась она. – Но у Мурзика характер непростой. Ему нужно время.

– Сколько? – уточнил я. – Год? Два? Или, может быть, пока я окончательно не состарюсь?

Бельчонок снова фыркнул, на этот раз ещё выразительнее. Он чуть приподнял голову и бросил через плечо короткий, оценивающий взгляд полный сомнения в моих перспективах.

Потом снова отвернулся. Я покачал головой.

– Ну что ж… – пробормотал я. – Надеюсь, хотя бы к пенсии он признает, что я не худший из возможных родственников.

Мы с воеводой прошли ближе к камину. Тепло от огня приятно обдало лицо, и я невольно почувствовал, как остатки дневной усталости понемногу начинают отступать. Поленья в очаге тихо потрескивали, огонь колыхался мягкими языками, отбрасывая на стены длинные, казавшиеся живыми тени.

Я опустился в одно из кресел, украдкой покосился в сторону коридора. Дверь моего кабинета была приоткрыта, и из‑за неё в гостиную падал косой луч электрического света. Он вытягивался по полу длинной полосой, словно тонкая дорожка, ведущая обратно к делам, бумагам и неизбежным решениям.

– Тебе с ней очень повезло, – тихо заметила Марина.

Она говорила спокойно, но в голосе её прозвучало одобрение. Сестра чуть повернула голову в сторону коридора, будто тоже заметила свет из кабинета.

– Соколова очень ответственная. Даже вечером работает.

Я невольно усмехнулся.

– Вера вообще редко отдыхает, – признался я откровенно. – Иногда мне кажется, что она делает больше меня.

Я на секунду задумался, вспоминая бесконечные списки задач, аккуратные записи в её блокноте, тот самый сосредоточенный взгляд, которым она смотрит на бумаги, словно пытается выжать из них всю возможную правду.

– Причём делает это без жалоб, – добавил я. – А это, как выяснилось, редкое качество.

Морозов, который всё это время сидел в кресле напротив, лениво вытянув ноги к огню, негромко хмыкнул.

– Хороший секретарь всегда на вес золота, – произнёс он рассудительно. – Особенно такой, который умеет не только записывать, но и думать. И принимать решения, когда хозяин занят чем‑нибудь более героическим.

Он бросил на меня короткий взгляд, в котором читалась лёгкая насмешка.

Я только усмехнулся.

– Это точно, – согласился я. – Без неё я бы давно утонул в бумажной работе.

Я представил себе груды документов, отчёты, договоры, письма, которые ежедневно оседают на моём столе, и вздохнул.

– За то, что она такая умелая, можно и простить ей… особенности, – нехотя заметил воевода.

Слова его прозвучали чуть глуховато, словно он не собирался говорить их вслух, но всё‑таки сказал.

Я на секунду перевёл на него взгляд, пытаясь понять изменил ли он мнение относительно только одной ведьмы или готов к переменам большего масштаба. Но Морозов уже отвёл глаза и смотрел в огонь, как человек, которому куда интереснее наблюдать за танцем пламени, чем объяснять собственные мысли.

Марина же сидела чуть поодаль и задумчиво смотрела на камин. Огонь отражался в её глазах мягкими золотыми отблесками, и казалось, что она в этот момент размышляет о чём‑то своём, далёком. Похоже, оговорку воеводы она не заметила.

Во всяком случае, сестра не стала уточнять, о чём именно шла речь. И за это я был ей благодарен.

– А как там наш миссионер? – уточнил я, решив, что разговор лучше направить в более безопасное русло.

Марина на мгновение отвела взгляд от огня и чуть повернула голову в мою сторону.

– Сидит в своей комнате, – спокойно ответила она. – Читает какую‑то книгу.

Сестра чуть улыбнулась уголками губ, словно сама находила эту картину немного забавной.

– Кажется, что‑то про жизнь святых.

Я вздохнул и покачал головой.

– Собирает материал для проповедей, – пробормотал я, больше для себя, чем для остальных. – Ну… хотя бы до встречи с Феоктистом он будет занят делом.

Огонь в камине тихо треснул, выбросив вверх несколько искр. Я некоторое время смотрел на них, представляя, как Роман Победович, ещё недавно столичный щёголь и скептик, теперь сидит у лампы, листает страницы старой книги и пытается понять, каким образом ему предстоит наставлять на путь истинный весь старший народ Северска.

Картина получалась настолько странной, что я даже не стал озвучивать вслух все мысли, которые приходили на этот счёт.

Морозов, однако, оказался менее деликатен.

– И где только нашёл такую литературу? – хмыкнул он, слегка наклонившись вперёд и опершись локтями о колени. – Не удивлюсь, если Соколова ему всучила что‑нибудь из библиотеки старого князя.

Я невольно усмехнулся.

В этом предположении была своя логика. Библиотека поместья хранила немало странных книг: от серьёзных богословских трактатов до таких сочинений, после которых даже самый уверенный в себе читатель начинал сомневаться в собственном здравомыслии.

Марина, однако, лишь пожала плечами.

– Может быть, – сказала она спокойно. – У Веры всё быстро находится.

В это время Мурзик, которому наш разговор, по всей видимости, окончательно наскучил, громко чихнул.

Он некоторое время сидел на коленях у Марины с тем видом, будто выносил человеческие беседы исключительно из вежливости. Но теперь, скорее всего, решил, что его терпение на сегодня исчерпано.

Бельчонок широко зевнул, показав крошечные острые зубы, потом легко соскользнул с колен сестры и мягко приземлился на ковёр.

Несколько секунд он постоял, оглядывая комнату так внимательно, словно проверял, всё ли здесь по‑прежнему находится на своих местах. Затем неспешно направился к камину.

Ловким прыжком Мурзик забрался на каминную полку, прошёлся по ней с достоинством маленького хозяина дома и устроился у самого края. Там он свернулся аккуратным рыжим калачиком, распушил хвост, прикрыл глаза и замер, словно собирался наблюдать за происходящим лишь вполглаза.

Но я уже знал: даже в таком виде этот маленький страж слышит и замечает куда больше, чем кажется.

В комнате повисла приятная, мягкая тишина. Огонь в камине негромко потрескивал, лениво гладя поленья, и от его света стены казались теплее, чем были на самом деле.

Я довольно откинулся на спинку кресла, вытянул ноги к огню и на мгновение прикрыл глаза, позволяя себе просто сидеть и ни о чём не думать. Такое случалось редко. Но когда всё‑таки удавалось, я всегда ловил себя на мысли, что именно ради этих коротких спокойных минут стоит пережить все остальные хлопоты.

– Всё же здесь хорошо, – протянул я с довольством.

Марина тихо хмыкнула и покачала головой.

– Кто бы мог подумать, что тебе здесь понравится, – пробормотала она.

Я кивнул.

– Это верно.

На мгновение я задумался, вспоминая тот день, когда сюда приехал: недовольный, упрямый и уверенный, что судьба сыграла со мной злую шутку.

– Ссылка за непослушание обернулась тем, что я наконец обрёл свой дом.

Слова прозвучали спокойно, но я сам удивился тому, насколько искренними они оказались.

Марина некоторое время внимательно смотрела на меня, будто пыталась понять, шучу я или говорю серьёзно.

– Не жалеешь? – тихо спросила она. – Что оставил столицу?

Я покачал головой.

– Нет, – ответил я твёрдо. – Хотя порой бывает нелегко.

И это была чистая правда. Северск не баловал своих хозяев покоем. Но странным образом именно здесь всё казалось настоящим – и трудности, и люди, и даже тишина леса за окнами.

Морозов, сидевший напротив, одобрительно взглянул на меня.

– Это правильные слова, – сказал он негромко. – Человек должен быть там, где он нужен. А не там, где удобно.

Воевода произнёс это без всякого пафоса, но я знал: для него эти слова значат куда больше, чем обычное рассуждение.

Марина улыбнулась и проговорила:

– Я тоже очень довольна, что оказалась здесь.

Я посмотрел на неё и вдруг понял, что и правда рад её присутствию в этом доме. Даже если её приезд был продиктован не самыми приятными обстоятельствами.

– Я рад, что ты здесь, Маришка, – ответил просто.

Воевода кашлянул. Он явно чувствовал себя немного неловко среди этих семейных разговоров и теперь с явным облегчением поднялся из кресла.

– Ладно, не буду вам мешать, – сказал он, расправляя плечи. – Пойду проверю дружину.

Морозов направился к двери, но уже на ходу добавил, словно вспомнил о важной детали:

– Заодно посмотрю, как Гаврила справился с растопкой бани.

Стало ясно, что воевода не столько переживает за баню, сколько искренне интересуется судьбой столичного умника, впервые взявшего в руки топор. Морозов вышел из гостиной, и шаги его вскоре стихли в коридоре. Мы остались с Мариной вдвоём.

Если, конечно, не считать Мурзика. Бельчонок по‑прежнему лежал на каминной полке, свернувшись аккуратным рыжим клубком. Он тихо дремал, лишь изредка шевеля хвостом, будто даже во сне продолжал следить за порядком в доме.

От его света огня стены гостиной казались живыми, а тени на потолке мягко колыхались, словно кто‑то осторожно раскачивал их невидимой рукой.

Марина некоторое время молча смотрела на плямя, а потом тихо произнесла:

– Сказочное место.

Я невольно усмехнулся.

– Да, – признался я. – Только в сказках обычно всё заканчивается хорошо.

Я на секунду задумался и добавил уже тише:

– А здесь… здесь всё сложнее.

– Но ты справляешься, – сказала она.

В голосе сестры прозвучала искренняя гордость.

– Ты стал настоящим князем.

– Стараюсь, – я пожал плечами.

Мне не хотелось говорить об этом больше. Потому что всякий раз, когда я задумывался о своей новой роли слишком серьёзно, тотчас находилось с десяток причин усомниться в собственных силах.

Именно в этот момент за спиной послышались лёгкие шаги.

Я обернулся. В дверях стояла Вера Романовна. В руках она держала небольшую стопку бумаг. Свет из коридора падал на её плечи, и на мгновение показалось, будто она колебалась входить или всё‑таки оставить нас наедине.

– Простите, что отвлекаю, – произнесла она наконец.

Голос её был тихим, но в нём чувствовалась привычная деловая сосредоточенность.

– Я разбирала утреннюю почту… и, кажется, здесь есть кое‑что важное.

В душе зашевелилось уже знакомое чувство беспокойства. И я выпрямился в кресле. Уточнил:

– Что там?

Вера подошла ближе и протянула мне один из конвертов. Я взял его почти машинально и сразу узнал почерк. Адрес отправителя был написан знакомой рукой. Письмо пришло из отчего дома. На секунду мир словно замер. ладонь предательски дрогнула сама собой. А за моей спиной послышался тихий, испуганный вздох. Я обернулся. Марина смотрела на конверт так, будто он мог в любую минуту обжечь её. Похоже, она тоже узнала почерк.

– Он… – пробормотала Марина.

Я покачал головой.

– Сомневаюсь, – сказал спокойно. – В этом случае он бы позвонил.

Я на секунду задержал взгляд на почерке, который так хорошо знал с детства.

– Так или иначе… сейчас узнаем…