Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 55 (всего у книги 158 страниц)

Глава 4
Новые идеи

Здание экологического ведомства встретило меня тишиной. Только у доски, где, судя по всему, висел список выездных проверок, стояли, переговариваясь о чем‑то вполголоса, два человека в синих сюртуках ведомства.

Я успел сделать пару шагов, прежде чем кто‑то окликнул меня.

– Мастер Медведев? – послышался вежливый, но взволнованный голос.

Я обернулся и увидел распорядителя ведомства, худощавого мужчину в немного потертом сюртуке, с аккуратной бородкой. В руках работник держал потрепанный блокнот. И как только я обернулся, он тут же расправил плечи, поспешно поклонился и заговорил с уважением, в котором сквозила лёгкая нервозность:

– Рад приветствовать вас, Николай Арсентьевич, – сказал распорядитель, слегка поклонившись. – Прошу, проходите. Мастер Костомаров уже ждет вас.

Он развернулся и направился к лестнице второго этажа. Я последовал за ним до середины левого крыла. Распорядитель остановился у нужной створки, трижды стукнул, дождавшись приглушенного «Войдите», распахнул передо мной дверь.

– Спасибо, – поблагодарил я и переступил порог.

Кабинет Костомарова был просторный и по‑своему уютный. Напротив входа расположился заваленный бумагами дубовый стол, вдоль стен стояли высокие, до потолка, шкафы, за стеклянными дверцами которых выстроились ровные ряды папок. А на полу лежал местами вытертый и выгоревший ковер. Наверняка когда‑то он был украшением этой комнаты, а сейчас лишь напоминал о хороших временах.

Сам хозяин кабинета сидел за столом, делая какие‑то пометки в толстой книге. Но едва дверь за мной закрылась, хозяин кабинета отложил карандаш и встал с кресла:

– Добрый день, Николай Арсентьевич, – начал он.

– Добрый, – ответил я, подходя к столу. – Я прибыл с приятной новостью. Лесники мастера Дубова заметили в окрестностях Северска редкого северного оленя.

Костомаров застыл, удивленно глядя на меня:

– Северного оленя? – осторожно переспросил он после паузы. – Серебристого? Вы уверены? У нас таких животных никогда не было. Ареал их обитания проходит чуть севернее.

Я пожал плечами:

– Может быть, мигрировал откуда‑то. Но как я понял выглядит он вполне здоровым и упитанным.

Костомаров задумался, затем снял очки и протер стекла платком.

– Странно. Но эту информацию обязательно стоит проверить, – воодушевленно начал он. – Я направлю на территорию мастера Дубова специальную комиссию. Если ваша информация подтвердится…

Глава экологического ведомства не договорил. Вышел из‑за стола и возбужденно заходил по комнате.

– Это же настоящая редкость, – забормотал он. – На территории Империи едва ли найдется два десятка этих особей…

– То есть, в Северске можно будет организовать заповедник? – спокойно уточнил я.

Костомаров, который мерил шагами комнату, остановился и рассеянно взглянул на меня:

– Что? – произнес он. – А, да. Заповедник. Если информация о северном олене подтвердится, мы направим в столицу отчет. Это же редчайший случай, мастер Медведев.

– Я могу вам помочь, – ответил я. – Например, проводить вас вместе с мастером Дубовым к месту, где видели оленя. А то лес в тех краях густой, сами люди из комиссии вряд ли даже следы оленя найти смогут.

Костомаров кивнул, чуть расслабившись.

– Благодарю, Николай Арсентьевич. Это сильно упростит дело.

Он улыбнулся, и в этой улыбке сквозила не чиновничья вежливость, а настоящее уважение.

– Спасибо, мастер Костомаров, – довольно ответил я. – Когда соберете комиссию – сообщите моему секретарю.

– Непременно Николай Арсентьевич, – отозвался глава экологического ведомства. – Пожалуй, я займусь сбором комиссии прямо сейчас.

Он снял трубку со стоявшего на столе стационарного телефона и торопливо принялся нажимать на пожелтевшие от времени кнопки. Я же кивнул и направился к выходу.

* * *

Я вышел из здания ведомства, на секунду остановился на крыльце. Дождь уже стих, оставив после себя влажный блеск мостового камня и едва заметный аромат мокрой земли. В лужах отражалось серое небо и немногочисленные, прогуливающиеся с зонтами, прохожие. Редкие капли ещё падали с крыш, собираясь в блестящие нити. Я спустился по ступеням крыльца, подошел к авто и сел в салон. Морозов был на водительском сиденье, задумчиво барабанил пальцами по рулю и наблюдал, как капли ещё медленно скатываются по лобовому стеклу.

– Мастер Костомаров назначил комиссию для проверки данных про оленя, – начал я.

– И когда их ждать? – уточнил воевода.

– Судя по тому, как Николай Ефимович заинтересовался этим оленем, не удивлюсь, если они прибудут уже сегодня.

– Замечательно, – произнес Морозов, а затем повернулся ко мне и с интересом уточнил. – Но мы ведь прибыли в город не только ради Костомарова?

Я кивнул:

– Хотелось бы еще поговорить с водяным. Посмотреть, как он устроился на новом месте, а заодно кое‑что обсудить.

Воевода кивнул, завел двигатель. Машина плавно тронулась, выехала на дорогу. Город за окном сиял умытый дождем.

Спустя пару кварталов, мы проехали мимо того самого здания старого архива. И я с удивлением отметил, что перед строением уже суетились рабочие в серых комбинезонах. Они возились у стен, перекрашивая облупившийся фасад. Лепнина оживала под свежей краской, окна блестели от дождя. А рядом с крыльцом лежали свежие доски, брус и несколько паллетов, на которых был сложен кирпич. Часть рабочих таскала в бывший архив мешки из подогнанной к ступеням машины. В углу у здания уже были аккуратно сложены старые деревянные рамы.

Морозов сбавил скорость, и я, опустив стекло, вдохнул этот густой, немного едкий запах ремонта. Один из рабочих, заметив наш автомобиль, поднял голову и, сняв фуражку, уважительно кивнул, приветствуя нас. И я отметил, что его ладони были в белой пыли.

– Похоже, Синод не теряет времени даром, – довольно пробормотал Морозов, глядя на работы. – Не успели подписать договор аренды, а уже вовсю ремонт делают.

– Одной проблемой стало меньше, – произнёс я тихо. – Осталось решить остальные.

Морозов только усмехнулся и выдал:

– И тут же найдутся новые, уж поверьте мне, княже.

Машина свернула на узкую улицу, ведущую к Портовому району.

* * *

Дороги были пустыми, так что до здания рыбнадзора мы доехали быстро. Морозов остановился напротив арки, заглушил двигатель, повернулся и посмотрел на меня.

– Надеюсь, Илья на месте, – пробормотал я, открыл дверь и вышел из машины. Шагнул в арку, и моему взору предстала очень интересная картина.

У забора, рядом с бочками старого конфиската, сидел худой мужчина в промокшей одежде, который был замотан в рваную рыболовную сеть и имел крайне напуганный вид. А над ним нависал Илья. Высокий, в зеленой штормовке с закатанными до локтей рукавами, и внимательным взглядом, в котором теплилась какая‑то необъяснимая, и оттого страшная сила.

– Я еще раз спрашиваю: откуда ты приплыл? – жестко уточнял он, глядя на мужика. – Откуда сети взял? Кто покупает рыбу?

Пленник дрожал, но упорно молчал. Илья тяжело вздохнул, и мне показалось, что собравшаяся на крышке одной из бочек лужа дождевой воды едва заметно задрожала, словно чувствуя злость водяного.

– Ну что же, – спокойно произнёс Илья. – Молчи, коли хочешь. Но помни: если не расскажешь ты – придется спросить у воды, в которой ты безобразничал. Перед этим, правда, я тебя в той реке утоплю.

Браконьер поднял на него глаза мутные, затравленные, будто у зверька, загнанного в угол. Губы дрогнули, он сглотнул:

– Права не имеете! Это не по закону.

Илья устало усмехнулся:

– Не имею, – подтвердил он. – Все верно. Так и ты рыбу на нересте сетями ловить права не имеешь. Так что придется обставить все, как несчастный случай. Что ты в сетях своих запутался и поэтому утоп. А я уже утопца и выловил.

Водяной говорил спокойно, словно бы подтверждая факт, что судьба у несчастного браконьера незавидна. А затем Илья ухватил мужика за ворот куртки и рывком поставил на ноги:

– Ну все, идем.

Браконьер задергался, пытаясь вырваться. Но водяной держал крепко. Зашагал к пристани, таща за собой насмерть перепуганного мужика.

– Не надо, – взмолился тот, когда под подошвами тяжелых ботинок водяного заскрипели доски настила. – Я все расскажу, только не топите.

Илья остановился, обернулся и вопросительно посмотрел на браконьера, явно ожидая продолжения.

– С Беломорья я, – затараторил тот. – Нас там пятеро было. Сети купил в порту, у людей каких‑то не местных. Рыбу везли торговцам. Они платят. Хорошо платят…

Илья слушал молча, не перебивая, только нахмурился. Дождь снова начал моросить, и редкие капли, блестя, скатывались по его волосам. Он на миг прикрыл глаза, будто прислушиваясь к чему‑то. А затем тяжело вздохнул и уточнил:

– Где искать этих купцов?

– В городе! На пристани! Они каждый вторник приходят. С баржи торгуют, – торопливо выпалил мужчина. – Только не трогайте, я всё сказал!

Илья медленно выдохнул. Сжал и разжал кулаки.

– Вот, видишь, – произнес он негромко. – А ведь можно было и без лишних разговоров. Только времени у меня сколько отнял.

Из здания рыбнадзора выскочил юноша, явно стажер, и Илья тут же его окликнул:

– Эй, пацан, позвони начальнику жандармерии Зубову. Браконьер во всем сознался и хочет, чтобы его судил самый гуманный суд в мире.

Илья же провёл рукой по лицу, будто стирая раздражение:

– Ну вот, поедешь в острог, потом может быть, на каторгу.

– Не надо каторгу, – пискнул мужик. – У меня семья и дети.

– И у рыбы той, которую ты сетями тягал, дети были, – спокойно парировал водяной. – Только вот тебя это не останавливало. Хотя в чем‑то ты прав. Утопить бы тебя по справедливости. Чтобы тем же рыбам, которых ты ловить пытался, корм был.

Последние фразы водяной произнес с какой‑то мечтательной интонацией. От которой мужик вздрогнул и как‑то мелко затрясся. И, видимо, после этого каторга не казалась ему каким‑то страшным наказанием.

Илья вдруг замер, словно почувствовав мой взгляд. Затем резко обернулся, и на его лице появилась лёгкая, усталая улыбка:

– Добрый день, Николай Арсентьевич, – начал он. – Вы к руководителю?

Я покачал головой:

– Как раз нет. Вас собирался навестить. Узнать, как вам новая работа.

Илья коротко усмехнулся, опершись рукой о бочку:

– Чувствую себя как рыба в воде, – ответил он. – Спасибо, что помогли с устройством.

– Я вижу, – произнес я, глядя на пленника. Тот, съёжившись, сидел у забора и явно старался стать меньше.

– Этот решил половить форель сетями. Да не рассчитал: у нас нынче течения сильные.

Я только кивнул.

– А вообще, в последнее время развелось таких ловцов, как тины весной, – продолжил водяной, глядя на браконьера. – На протоках, в устьях. Не местные, все из Беломорья. О реке не думают. В глазах только жажда наживы. Придётся, наверное, поговорить с начальством, чтобы усилили патрули вдоль водоемов.

Я задумчиво потер ладонью подбородок. Сказанное Ильей напомнило мне слова Митрича о браконьерах, которые пробрались в его лес. И такое совпадение невольно натолкнуло меня на мысль, не одна ли компания кроется за всеми этими делами.

Илья хмыкнул и вдруг прямо спросил:

– Неужто вы пожаловали просто так, Николай Арсентьевич?

– Не совсем, – честно ответил я. – Можно вас на пару слов?

Водяной кивнул, и широким шагом пересек двор.

– Бежать тебе некуда, – предупредил он, проходя мимо пленника. – Только если в воду прыгнешь. Но там ты или утопнешь, или я тебя настигну. Хотя, скорее всего, первое.

По моему скромному мнению, сидевший у забора бедолага был так напуган, что даже не помышлял о побеге. Мужик затравленно взглянул на водяного, шумно сглотнул, словно пытался проглотить вставший в горле ком и быстро закивал, соглашаясь не убегать. Водяной довольно улыбнулся, потрепал пленника ладонью по голове, словно пса, и подошел ко мне:

– Итак, о чем вы хотели поговорить? – уточнил он.

– Мне пришла в голову одна идея, – осторожно начал я. – Открыть несколько рыбных ферм под контролем княжества.

Илья поднял бровь.

– Ферм? – переспросил он, будто пробуя слово на вкус. – Чтобы разводить рыбу как домашний скот?

– Чтобы кормить людей, – поправил его я. – Чтобы контролировать промысел. Чтобы разводить рыбу для продажи в больших бассейнах. Хочу, чтобы все работало на княжество, а не на пришлых торговцев. Тогда и деньги на ремонт и расширение штата появятся. И ловить всяких ушлых, нечистых на руку скупщиков станет проще.

Илья приподнял бровь, потом задумчиво провёл ладонью по мокрой поверхности бочки, где под его пальцами дрожали тонкие круги. Потом посмотрел в сторону реки, где вяло колыхалась серая поверхность, покрытая редкими кругами дождевых капель.

– Вот уж не думал, что вы решите заняться рыбой, – произнес он.

– Не я, – ответил я. – Княжество.

Водяной повернулся ко мне, и в глазах его мелькнул знакомый блеск, похожий на солнечный отсвет на воде.

– Серьёзное дело, – наконец произнёс он. – Но, пожалуй, стоящее. Если ради княжества.

Илья согласился так быстро, что от удивления я приоткрыл рот. И заметив мою реакцию, водяной усмехнулся:

– Реке от этого убытка никакого. А что до промысла в специальных озерах, так люди выращивают коров и свиней на забой. Я даже готов вам помочь и дать мальков. Каких скажете. А мои девочки за рыбой присмотрят. Они умеют следить, чтобы вода не застаивалась.

Я слегка улыбнулся.

– Благодарю, мастер Илья. Это даже больше, чем я ожидал.

– Да было бы за что, – отмахнулся водяной и протянул влажную, прохладную ладонь. И я ответил на крепкое рукопожатие, словно скрепляя сделку.

Ветер принес запах мокрого песка и глины. Где‑то за зданием журчала труба, в которой тонкой струёй стекала дождевая вода. Илья на мгновение поднял взгляд к небу, где между туч мелькнуло бледное солнце. И водяной усмехнулся. А затем повернулся ко мне:

– Составьте список рыб, которые вам нужны, Николай Арсентьевич, – продолжил он. – И пришлите мне.

– Спасибо, – еще раз поблагодарил я водяного. Тот только развел руками, словно извиняясь:

– Если это все – прошу меня простить. Мне еще надо составить протоколы задержания и допроса этого субъекта, – произнес он и кивнул в сторону браконьера. – А потом дальше ловить ему подобных. Забот полон рот. Кто ж знал, что эту работка окажется такой интересной.

– Не буду вас отвлекать, – ответил я.

Мы коротко кивнули друг другу. Я направился обратно к арке, чувствуя за спиной его спокойный, внимательный взгляд.

Морозов уже сидел за рулём. Я открыл дверь и тяжело опустился в кресло, чувствуя, как тёплый воздух из обогрева вновь возвращает уют дороги.

– Ну что? – спросил сидевший за рулем воевода. – Как водяной? Освоился?

– Вполне, – ответил я. – Сказал, что чувствует себя на новой работе как рыба в воде. И ему даже нравится.

Морозов рассмеялся:

– Раз так сказал, то значит и впрямь доволен., – произнес он.

– И даже обещал помочь с рыбхозяйствами, – добавил я. – Причем согласился на удивление быстро.

– Раз водяной спорить не стал, то значит, что вы ему понравились, – заключил воевода. – Обычно Илья вредный, а тут…

Морозов покачал головой и продолжил:

– Значит, день всё же не зря.

Я смотрел в окно на реку, которая тянулась вдоль улицы. Тяжёлая, полная, с редкими бликами солнца на воде. Ветер поднимал на ее поверхности рябь и казалось, будто она дышит.

– Не зря, – тихо сказал я. – Совсем не зря.

– Куда дальше, князь? – уточнил воевода, заводя двигатель. – Домой.

– Да, – ответил я и довольно откинулся на спинку сиденья. – Чует мое сердце, что скоро нужно будет водить по лесам Митрича комиссию.

Морозов кивнул и завёл двигатель. Машина плавно тронулась, фары скользнули по мокрой мостовой. В зеркале заднего вида медленно уплывал двор с серыми стенами и блестящей от дождя рекой. И где‑то внутри было странное чувство: будто всё, наконец, становится на свои места. Но ненадолго, как затишье перед предстоящей грозой.

Глава 5
Разговоры

Машина катилась ровно. Я смотрел в окно, за которым проплывали тёмные ели, редкие поляны, серые облака, словно застрявшие между верхушками деревьев. Только странное ощущение не отпускало: будто что‑то вот‑вот должно было произойти, но не произошло. А еще, я с удивлением отметил, что вновь не увидел лисы. Ни на обочине, ни между кустов, ни на повороте, где она обычно появлялась, мелькнув рыжим отблеском и исчезнув за деревьями.

Конечно, это могло ничего не значить. Вдруг это и впрямь был обычный зверь, который вполне мог отправиться по своим лисиным делам. Но я понимал, что в Северске всё имело значение. И я уже знал, что случайности здесь редко оказывались случайными.

Я перевёл взгляд на воеводу. Он спокойно сидел и чуть прищурившись, смотрел на дорогу.

– А вы заметили, что пропала лиса? – уточнил я.

Морозов повернулся ко мне и нахмурившись, уточнил:

– Какая лиса?

Голос его прозвучал ровно, но с тем оттенком, в котором едва заметно слышалось тревожное: «Вот только этого нам не хватало».

Я не сразу ответил. Просто не мог подобрать слова. И сам не знал, что именно хотел услышать в ответ: подтверждение, что он тоже замечал её, или, наоборот, уверение, что всё это мне только показалось.

Машина между тем плавно миновала небольшой мост, и тёмная вода под ним блеснула коротким холодным светом. Я тяжело вздохнул, понимая, что теперь разговора всё равно не избежать.

– Ну… – я немного смутился, чувствуя, как неловко звучит то, что собирался сказать. Но, раз уж начал, останавливаться было поздно. – С самого первого дня я видел здесь лису. Каждый раз, когда мы уезжали, и когда возвращались. Всегда где‑то рядом появлялась лиса, которая перебегала дорогу, останавливалась, глядя на нас, и скрывалась в лесу.

Я говорил спокойно, стараясь не придавать словам никакого скрытого смысла, хотя внутри всё же чувствовалось лёгкое волнение. Морозов слушал, не перебивая, лишь изредка поворачиваясь ко мне и кивая.

– А однажды, – продолжил я, чуть понизив голос, – я видел её… в человеческой форме.

Воевода слегка повёл бровью, но виду не подал. Будто речь шла о чём‑то обыденном, вроде пробравшейся в сад соседской собаки.

– Лису? – уточнил он с привычным спокойствием, словно проверял, правильно ли расслышал.

– Да, – подтвердил я. – Она стояла в траве у ограды. Сначала была зверем. Я отвёл взгляд, буквально на секунду, и… – я запнулся, не зная, как закончить, – через мгновение на ее месте стояла девушка.

Владимир молчал. Руки его по‑прежнему лежали на руле, но пальцы чуть сильнее сжали обод. Он выглядел всё так же спокойно, но по глазам я понял, что воевода насторожился.

– Лиса? – почему‑то снова переспросил он, чуть растягивая слово.

Я кивнул, чувствуя, что с каждым разом звучит это всё нелепее.

– Лиса, – повторил я. – Рыжая, с пушистым хвостом. Только теперь я не уверен, что она была обычной.

Морозов хмыкнул, но не ответил. Машина ехала по дороге, а я никак не мог отделаться от ощущения, будто с каждым его вопросом мой рассказ становился не менее странным. Напротив, словно приобретал какую‑то пугающую правдоподобность.

– И она обернулась… – начал было воевода после паузы.

– Да я о том и говорю, – нахмурился я, чувствуя, как тон воеводы начинает меня раздражать. – Обернулась в девушку. Самую настоящую, в сарафане.

Морозов кивнул, не выказывая ни удивления, ни сомнения. Ну, или стараясь не показывать.

– И как вы поняли, что это та самая лиса? – спокойно спросил он, выворачивая руль. Машина плавно свернула к воротам, колёса захрустели по гравию, и через мгновение мы уже въезжали во двор.

– Заметил хвост, – нехотя признался я, чувствуя, как щеки заливает жар. – Только не подумайте, что я заглядывал под сарафан незнакомой девушке, – поспешно добавил я, бросив на него косой взгляд. – Просто… он мелькнул. Из‑под подола. Совсем немного, кончик. Рыжий, с белым мехом. Но я его узнал.

Воевода молчал, но я видел, как у него дрогнули губы. И непонятно было: то ли он сдерживал усмешку, то ли что‑то прикидывал в уме.

– А ещё… – продолжил я, опустив голос, – глаза у неё были… такие, что не перепутаешь. Рыжие, как у зверя, но не хищные. Смотрела прямо, спокойно, будто знала меня. И от этого стало… странно. Не страшно, нет, а именно странно.

Морозов не ответил. Только выдохнул и тихо сказал больше себе, чем мне

– Значит, перевёртыш появился перед вами в виде девушки в сарафане…

В его голосе не было насмешки, но что‑то в интонации всё же задело.

– Владимир Васильевич, вы меня удивляете, – внезапно вспыхнул я. – Зачем всё время меня переспрашиваете? Вы ведь слышите, что я сказал.

Воевода не сразу ответил, как будто давая мне время выговориться. Но мне больше нечего было сказать.

– Вы уж простите меня, княже, – произнёс он слишком вежливо, почти официально, и в этой подчеркнутой учтивости чувствовалась усталость.

Он заглушил двигатель, и тишина тут же обрушилась, густая, тягучая. Где‑то за домом коротко взвизгнула коса, которую то ли точили, то ли косили высокую траву. Хотя это было странно, учитывая недавний дождь. Звук пронзительно резанул воздух и стих. В следующее мгновение в боковое стекло с тяжелым гулом ударился толстый, ленивый шмель. Он сердито прожужжал, словно высказал всё, что думает о людях, которые прячутся за чудными прозрачными преградами и мешают порядочным насекомым, и улетел по своим делам.

Морозов повернулся ко мне, насколько позволяла теснота водительского сиденья. Его взгляд стал внимательным, цепким. Он не говорил ни слова, просто смотрел. Будто не пытался уловить ложь, а проверял, не сошёл ли я с ума.

Я вдруг почувствовал, как лёгкий холод прошёл по спине. Вдруг понял, что впервые за всё время вижу воеводу по‑настоящему серьёзным. Не раздражённым или ироничным, а именно сосредоточенным. Как человек, который понимает: если всё сказанное – правда, то дело совсем нешуточное.

– Были бы вы подростком, – медленно проговорил Морозов, всё ещё не сводя с меня взгляда, – я бы решил, что вы просто придумали себе эту встречу.

– И почему же? – спросил я, чувствуя, как раздражение борется с любопытством.

Воевода задумчиво почесал подбородок, словно подбирал слова, потом ответил спокойно, без насмешки:

– Дело в том, что перевёртыши не меняют облик в одно мгновение, как в сказках. Это не волшебный трюк, а долгий, мучительный и… довольно неприглядный процесс. Кости ломает, кожа тянется, тело выворачивает. Это боль, княже, настоящая, звериная.

Он замолчал, бросил короткий взгляд в окно, где на ветру качались травы, и добавил:

– Опытные перевёртыши никогда не делают этого при посторонних. В момент оборота они беззащитны, а беззащитность для хищника подобна смерти. Ни один из них не допустит, чтобы кто‑то видел его в уязвимом состоянии. Особенно человек.

Я перевёл дух, глядя в сторону двора. Ветер шевелил листву, и где‑то глухо хлопнула дверь, будто подтверждая его слова. Всё это звучало слишком убедительно. И всё же…

– Ну, может, у этой лисы всё иначе, – возразил я, не понимая, к чему он клонит.

Морозов усмехнулся, но без веселья. Уголки губ чуть дрогнули, и взгляд стал холоднее.

– В Северске, – сказал он негромко, – такие вот 'иначе'редко бывают добрым знаком.

Воевода ненадолго замолчал, откинувшись на спинку кресла и глядя в лобовое стекло. А затем продолжил:

– Ко всему прочему, перевёртыши при обороте не обретают одежду. Как я уже говорил, это не волшебное превращение с дымом и фанфарами, как в сказках. Когда они переходят из человека в зверя, одежда рвётся, остаётся на земле клочьями или болтается на них, как тряпьё. А при обратном переходе, – он кивнул в мою сторону, – никакой сарафан на теле сам собой не появляется.

Я растерянно моргнул и пробормотал:

– Но… я ведь видел. Точно видел.

Морозов чуть вздохнул, словно объяснял очевидное, с ипокойно произнес.

– Даже если это была очень застенчивая лиса‑перевёртыш, она бы перетекла из зверя в человека, будучи абсолютно обнажённой. Такой уж закон природы. Иначе не бывает.

Я на миг замер, чувствуя, как мысли путаются, а слова не слушаются. Всё, что я видел тем вечером, казалось теперь странным, будто нарочно подстроенным, но… ведь я не мог всё это выдумать.

– Тогда я не понимаю, – сказал я наконец и развёл руки в стороны, будто сдаваясь.

Воевода глухо хмыкнул, посмотрел на меня с усталым выражением, в котором смешались и сочувствие, и лёгкое раздражение.

– Вот и не пытайтесь пока понимать, княже. Здесь, знаете ли, бывает полезнее не лезть с логикой туда, где ей места нет.

– Как скажете, – выдохнул я.

– Но я не понимаю, – продолжил Морозов, чуть нахмурившись, – как вы вообще могли увидеть подобное существо. Потому как, насколько мне известно, лис‑перевёртышей не бывает. По крайней мере, в наших местах точно.

– Вы уверены? – насторожился я, не то, чтобы сомневаясь в его знании дела. Скорее, цепляясь за надежду, что он скажет: «Ну, может, один случай был».

– Совершенно точно, – кивнул воевода, не оставив и тени сомнения. – Волки – да, бывают. Медведи тоже случались. Кошки встречаются. Но лиса… нет. Ни разу о таком не слышал в наших краях.

Я молчал, глядя, как лёгкий ветер колышет траву за окном машины. В памяти тут же всплыла та картинка: белая шерсть на кончике рыжего хвоста, настороженный взгляд.

– Не привиделось же мне, – растерянно пробормотал я, но воевода только пожал плечами. А мне вдруг вспомнился один важный момент и я поспешно выпалил:

– Дружинник, который проводил обход в тот вечер, уверял, что тоже замечал лису.

Морозов медленно повернул ко мне голову, прищурился.

– В виде девицы? – уточнил он с лёгкой усмешкой, но взгляд оставался серьёзным.

Я мотнул головой:

– Нет. Речь шла про обычную. Вроде.

Воевода постучал пальцами по рулю, будто отбивая невидимый ритм, и хмыкнул:

– Ну что ж… тогда всё куда интереснее, чем я думал. Обычные звери редко появляются в одном и том же месте без причины. Особенно если рядом живут десяток дружинников.

Я молчал, понимая, что стоило рассказать обо всем Морозову сразу.

– Она пыталась с вами заговорить? – спокойно, но с тем самым вниманием, от которого хотелось поёжиться, спросил Владимир.

– Нет, – ответил я после короткой паузы. – Молчала. Только смотрела.

Я на мгновение запнулся, прикусил язык. Не знал, стоит ли рассказывать дальше. Всё это звучало глупо. почти по‑детски. И всё же Морозов ждал.

– Потом… – начал я, но осёкся.

Воевода чуть повернул голову, не отводя взгляда. В его голосе не было ни нажима, ни подозрения, только мягкость:

– Продолжайте, Николай Арсентьевич, – попросил он. – Даже если вам кажется, что это пустяки. В Северске, знаете ли, пустяков не бывает. Скажите, что произошло.

Я вздохнул, вперил взгляд на руки, которые зачем‑то сжал в кулаки. И тихо произнес:

– Я поначалу решил, что это просто зверь. Ну, лиса как лиса. Сидела у скамейки, настороженная, но не пугливая. Я подумал, что, может быть, она голодная.

Морозов кивнул не перебивая.

– В кармане куртки, – продолжил я, – той, которую я снял с крючка у выхода их дома, нашёлся кусочек печенья. Остался с прошлого года, кажется, не иначе, до того он был сухой. Я положил его на скамейку рядом и сказал, что это, мол, угощение для неё.

– Так и сказали? – уточнил воевода.

– Да, – кивнул я. – Вслух. Просто… не знаю зачем. Наверное, чтобы не показалось, будто я кидаю.

Я усмехнулся, но без веселья.

– Глупость, конечно. Но она, кажется, поняла. Смотрела так внимательно, будто и правда ждала.

Морозов чуть заметно улыбнулся краешком губ, но глаза его оставались серьёзными.

– В Северске, – тихо произнёс он, – глупость и вежливость часто одно и то же, княже. Только первое опаснее второго.

– Это я уже понял.

– И что случилось с этим печеньем? – тихо уточнил Морозов, глядя прямо перед собой, будто боялся спугнуть мое воспоминание.

– Когда я обернулся на шаги дружинника, – начал я, стараясь говорить ровно, – гостья исчезла. Просто враз ее не стало. И печенье это тоже пропало. Я даже не успел понять, как всё произошло.

Слова прозвучали тише, чем я хотел. Я сам услышал, как в них дрогнула неуверенность. Но ведь всё было именно так. Никаких теней, никаких видений, а просто факт: она была, а потом нет.

Морозов молчал несколько секунд, затем тяжело выдохнул и потер пальцами лоб, словно пытаясь уложить услышанное по полочкам.

– То есть, угощение она приняла, – произнёс он глухо. – Вот как…

Я кивнул, хотя он, кажется, и не ждал подтверждения. В груди нарастало странная смесь смущения и тревоги.

– Но она там точно была, – добавил я. – Мне не померещилось. Я видел её ясно, и лису, и девушку…

Воевода поднял взгляд. В его глазах не было ни тени сомнения, а только усталое понимание.

– Верю, княже, – сказал он спокойно. – Верю, что так всё и было.

Он чуть откинулся на спинку сиденья, провёл рукой по подбородку и добавил уже тише, почти себе под нос:

– В Северске привидеться может многое, но то, что оставляет за собой пустую скамейку и исчезнувшее печенье… уж точно не из мира снов.

– Я что‑то не так сделал? – спросил я, чувствуя себя неловко, будто гимназист, которого застали за чем‑то недозволенным.

Морозов покосился на меня, прищурился, но в голосе его не было ни укора, ни насмешки. В нем слышалось лишь спокойствие, в котором всегда пряталась тень усталого знания.

– Вы поступили правильно, – сказал он. – Любой представитель высшего народа опасен по умолчанию. Но угостить его всегда хорошая идея.

Он задумчиво вздохнул будто вспоминая, сколько раз сам делал то же самое, а потом добавил:

– Это по сути, договор. Вы ему что‑то даёте, и он вам тоже что‑то должен дать. Вот только никогда заранее не знаешь, что именно получишь взамен.

Я нахмурился, пытаясь осмыслить сказанное.

– Договор? Из‑за куска печенья?

Воевода хмыкнул.

– Не в печенье дело, княже. Для высшего народа важнее не само подношение, а намерение. А теперь вот и думай: что она вам даст взамен, эта самая лиса. И кто она вообще такая. Как давно обитает рядом с княжеским домом. Для чего она тут. И… что нам с этим всем теперь делать.

Он говорил негромко, но каждое слово ложилось точно, как камень в воду. Словно уходило в глубину, оставляя за собой круги.

– Я был уверен, что она перевёртыш, – смущённо признался я, потупив взгляд.

Морозов чуть усмехнулся уголком губ, будто хотел сказать «вы не первый».

– В Северске, – заметил он тихо, – уверенность это самая обманчивая вещь на свете. Особенно когда дело касается тех, кто ходит между мирами.

– Между мирами? – нахмурился я.

– Всё в порядке, – криво усмехнулся воевода, словно пытался меня успокоить. – Вам не о чем переживать.

Он сделал короткую паузу, глянул на меня из‑под бровей и добавил уже тише:

– Только если надумаете прогуляться, то зовите с собой пройтись Аргумента. Он у нас на редкость смышленый пес.

Я поднял взгляд и не сразу понял, шутит он или говорит вполне серьёзно. Морозов между тем хлопнул ладонью по рулю и заключил: