Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 101 (всего у книги 158 страниц)

Воевода покачал головой:

– Можно было просто сдать его в дом скудоумия. Вышло бы проще и дешевле. Да и видно же, что человек хвор на ум.

Я на секунду задержал взгляд на спине Губова, который всё так же уверенно двигался вперёд, хотя в этой уверенности уже ощущалась не прежняя решимость, а скорее попытка удержаться на ногах.

– Это могла бы опротестовать семья. И начались бы долгие судебные разбирательства. А каждое заседание попадало бы в прессу. Поднялся бы шум, что директор Северского заповедника вдруг сошел с ума и бредит про леших и домовых. Это лишнее внимание, Владимир Васильевич. А так все прошло тихо. В общем, оно того стоило. Наверное.

Морозов с сомнением взглянул на меня и покачал головой:

– Может быть, и так, мастер‑князь. Может быть, и так. Только вот в доме скудоумия ему было бы безопаснее.

Он произнёс это спокойно, без возражения, но и без согласия. Как тот, кто привык оценивать результат не по первому впечатлению.

Я искоса посмотрел на него.

– Считаете, что Роман Победович всё ещё готов проповедовать старшему народу?

Воевода коротко хмыкнул.

– Время покажет, – ответил он сдержанно. А затем чуть прищурился, наблюдая за идущим в нескольких шагах впереди Губовым.

– Не стоит недооценивать человека, который поставил перед собой цель спасти тех, кому это спасение вовсе не нужно, – медленно произнес он, и слова прозвучали спокойно, без пафоса, но в них чувствовался опыт. – И уж тем более, если он возомнил эту цель смыслом всей жизни. Такие идеи просто из головы не уходят. Мастер Феоктист дал ему пищу для раздумий, только что там надумает наш столичный гость одному Всевышнему известно.

Я нахмурился. Взгляд сам собой снова вернулся к фигуре директора заповедника, который по какому‑то недоразумению, нелепому стечению обстоятельств оказался в Северске, а княжество его не приняло. Столичный гость шёл ровно, не спотыкаясь, но слишком уж сосредоточенно, будто внутри него продолжался разговор, куда более важный, чем всё, что было сказано вслух.

И я нехотя кивнул. Потому что привык доверять мнению прозорливого воеводы. И потому что в глубине души уже понимал: этот разговор в кабинете Феоктиста вряд ли стал для Романа Победовича окончательной точкой. Морозов был прав, и эта беседа вполне могла сыграть с Губовым еще одну злую шутку. И кто знает, куда эта шутка способна его привести.

– Нам надо отрядить кого‑то приглядывать за гостем, – продолжил Морозов, словно вслух подхватив ту самую мысль, которая и у меня уже начала складываться.

Он говорил негромко, не отрывая взгляда от Губова, но в голосе его звучала привычная деловитость, с которой он обычно распределял задачи, не оставляя места для сомнений.

– Лучше всего с этим справится ваша сестра, – продолжил он.

Я чуть повернул голову, посмотрел на него внимательнее. Удивленно уточнил:

– Марина?

– Она самая, – кивнул воевода.

Воевода на секунду задумался, подбирая слова, и добавил уже с лёгкой усмешкой:

– Она умеет быть очень убедительной, когда нужно.

Я хмыкнул.

– Это вы мягко сказали.

Морозов едва заметно усмехнулся в ответ.

– Зато точно, – согласился он. – К тому же…

Мужчина замялся, словно подбирая слова, и снова посмотрел на Романа, который в этот момент растерянно остановился у поворота, будто не сразу понял, куда идти дальше.

– В её присутствии Победович смущается, – продолжил воевода после паузы. – И это хороший знак, уж поверьте мне.

Я удивленно приподнял бровь.

– Смущается?

– Именно, – коротко подтвердил он.

Мы подошли ближе, и я, не замедляя шага, указал Губову направление. Тот кивнул, словно марионетка, и послушно двинулся вперёд, уже более уверенно.

– И чем же это, по‑вашему, хорошо? – уточнил я, возвращаясь к разговору.

Морозов пожал плечами.

– Потому что человек, который смущается, вовсе не безнадежен, – произнёс он спокойно. – Значит, где‑то глубоко в душе у него еще остались та самая робость и совесть. Но, или их остатки, с которыми можно работать.

Он бросил на меня короткий взгляд и добавил:

– А значит, его можно в чем‑то переубедить.

Я на секунду задумался и потер ладонью подбородок. Потому что в словах воеводы была своя логика.

– Полагаете, Марина справится? – глядя на Морозова, уточнил я после паузы.

Владимир Васильевич кивнул:

– Если кто и сможет отвлечь его от спасения лесной нечисти, так это она. Других кандидатур я не вижу.

Я невольно усмехнулся.

– Звучит почти как план.

– А это и есть план, – спокойно отозвался Морозов. И, судя по его тону, он уже считал его вполне рабочим. – А теперь идемте. Нам нужно сдать куда‑то этого пришлого, будь он неладен, и наконец‑то заняться делами.

Я кивнул:

– Святая правда. Только вот куда его деть…

– Я бы предложил детскую комнату, да туда его не пустят, – глядя на Губова, пробормотал воевода. – Перерос он тот возраст. Хотя по уму капризный, избалованный мальчик. Но ничего, Северск это исправит.

– Уже начал исправлять, – поправил я Морозова, и тот кивнул, соглашаясь с моими словами.

Глава 25
Фонд Завета

Мы спустились по лестнице и вышли из храма. Массивная дверь за нашими спинами с глухим стуком захлопнулась. И мы на мгновение остановились на крыльце. Снаружи нас встретило приветливое северное солнце, которое не слепило, а просто мягко ложилось на лицо, будто напоминая, что мир всё ещё остаётся на своих местах, даже если в голове у кого‑то этот порядок пошатнулся. Тёплый свежий ветерок лениво прошёлся по двору, принеся с собой аромат свежескошенной травы и чего‑то ещё. Простого, земного, совсем не похожего на беседы духовников.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как вызванное разговором напряжение медленно отпускает. Взглянул на раскинувшийся внизу город. С этой высоты Северск выглядел обманчиво спокойным и мирным. Крыши домов поблёскивали на солнце, по улицам спешили по своим делам люди, которые казались отсюда не больше муравьев.

Губов остановился на верхней ступени крыльца, растерянно оглядываясь по сторонам, как будто забыв, где находится. Морозов молча подтолкнул его, направляя к машине.

– Роман Победович, идёмте, – негромко сказал воевода.

– И куда мы сейчас направляемся? – спросил он, переводя рассеянный взгляд с Морозова на меня. – Вы же не станете сдавать меня в лекарню для скудоумных?

Я приподнял бровь и постарался изобразить искреннее удивление.

– Думаете, вам это нужно?

Губов насупился.

– Бросьте, неужто я не вижу, как вы смотрите на меня, – пробормотал мужчина, и я услышал в его голосе легкую обиду.

Морозов тихо хмыкнул.

– И как же? – осторожно уточнил он, едва сдерживая усмешку.

Роман Победович вздохнул, посмотрел на нас, и не пытаясь больше приукрашивать, ответил прямо:

– Как на скудоумного.

Директор заповедника сказал это без злости, скорее с усталой откровенностью.

– Может, я и наивный, – добавил он после короткой паузы, – но далеко не дурак. И прекрасно понимаю, все эти рассказы про старший народ выглядят нелепо.

Я невольно улыбнулся.

– Это уже радует. Значит, шансы у нас есть.

– У вас? – переспросил он, чуть нахмурившись.

– У всех, – поправился я спокойно.

Морозов перевёл взгляд с меня на Губова и покачал головой.

– В лекарню вас никто не сдаёт, – сказал он и добавил. – Пока.

– Очень обнадёживает, – скривился Роман Победович. – Ой, как удобно, найти рычаг давления и пытаться шантажировать. И угрожать в случае чего домом скудоумия.

– Мы люди честные, – невозмутимо добавил воевода. – И никому не угрожаем. Просто предупреждаем, что если вы начнете вести себя странно, и представлять угрозу, нам придется сдать вас в руки лекарей. Вы просто не оставите нам другого выбора, понимаете?

Он внимательно посмотрел на опешившего Романа Победовича и продолжил:

– Дело тут вовсе не в рычаге давления. А в том, что иногда полезно отдохнуть от тягостных мыслей в спокойствии и тишине.

– Но у нас ещё хватает дел, в которых вы при желании, можете принять участие, – поспешно добавил я.

Губов некоторое время смотрел на меня, будто решая, стоит ли верить этим словам. Потом всё же кивнул.

– Хорошо… – произнёс он тихо. – Я… подумаю.

И в этом «подумаю» прозвучало куда больше смысла, чем во всех его прежних заявлениях.

– Значит, нечего вам в лекарне делать, – резюмировал я и без лишних церемоний хлопнул по плечу настороженного Победовича. – Но мы за вас переживаем.

Губов чуть вздрогнул от этого жеста, будто не сразу понял, как на него реагировать. Он опустил взгляд, на секунду задумался и, не найдя ничего лучше, пнул носком ботинка небольшой камушек, который лениво откатился в сторону.

– Странно это, – произнёс он после паузы.

Голос его звучал уже без прежнего напора, скорее задумчиво, с осторожностью, которая появляется у человека, начинающего сомневаться не только в окружающем мире, но и в себе самом.

– Не пойму я, зачем вы со мной возитесь.

Он перевёл взгляд сначала на меня, потом на Морозова, словно пытался уловить в наших лицах хоть какой‑то намёк на скрытый смысл.

– И не говорите, что дело в благородном происхождении, – добавил он чуть тише, но с явной уверенностью. – Я уже понял, что здесь никому нет дела до статуса моей семьи.

Морозов хмыкнул.

– Быстро соображаете, – произнес он.

Я едва заметно улыбнулся.

– Это одно из местных достоинств, – добавил я спокойно. – Здесь оценивают за личные заслуги, а не за родовитость.

Губов на секунду задумался, потом снова пнул камушек, но уже без прежней решительности.

– Впрочем… – начал он и замолчал.

Нахмурился, будто сам испугался той мысли, которая только что пришла ему в голову. Пальцы его чуть сильнее сжались на корешках книг, словно Губов искал в них опору.

– Может… и впрямь здесь это не важно, – сипло закончил директор заповедника.

Я посмотрел на него внимательнее.

– Здесь многое неважно из того, к чему вы привыкли, – сказал я ровно. – А другие вещи, наоборот, приобретают значение.

Роман Победович поднял на меня взгляд.

– И что из всего этого по‑настоящему важно? – спросил он тихо.

Я усмехнулся.

– Это вам ещё предстоит понять.

Морозов рядом коротко кивнул и добавил.

– Но процесс уже начался.

И, судя по выражению лица Губова, Роман Победович это чувствовал.

Внезапно откуда‑то из‑за угла выскочил небольшой лохматый пёс. Он был взъерошенный, с радостной мордой и таким видом, будто весь мир для него – одна большая игра. Зверь подбежал к Губову, остановился прямо перед ним, задрал голову и заливисто залаял. От этого резкого звука директор заповедника буквально подпрыгнул на месте и, не удержавшись, выронил обе книги, которые всё это время прижимал к груди, словно спасательный круг.

– Да чтоб тебя… – выругался он.

Пёс же еще пару раз гавкнул, а затем вдруг схватил один из томов зубами, тот самый, с потёртым переплётом, и, радостно виляя хвостом, побежал прочь.

– Эй! – вырвалось у Губова. – Ты куда! А ну, стой!

Он растерянно наклонился, подхватил вторую книгу… и тут же вскрикнул, словно его действительно кто‑то ужалил.

– Ай!

Он резко разжал пальцы, уронил том на землю и, не раздумывая, бросился вслед за псом.

– Стой! – закричал он на редкость громким голосом, который эхом отскочил от стены храма.

Мы с Морозовым остались на месте. Воевода хмыкнул и неспешно наклонился, поднимая оставленную на камнях книгу. Перевернул её, взглянул на обложку и с явным удовольствием продемонстрировал мне.

– Вот вам и ответ, – сказал он с усмешкой.

Я взглянул на книгу.

– Каким бы талантливым ни был наш Феоктист, – продолжил Морозов, чуть прищурившись, – а сам Губов хочет верить в сказки.

Он постучал пальцем по обложке.

– Даже если они страшные.

Я усмехнулся, наблюдая за происходящим чуть поодаль. Роман Победович уже догнал пса. Тот, похоже, решил, что игра удалась, и попытался ускользнуть, но Губов оказался настойчивее, чем можно было ожидать. Он ухватил книгу, вырвал её из пасти животного и отступил на шаг, тяжело дыша.

Пёс остановился рядом, явно довольный собой. Сел на брусчатку и с любопытством уставился на человека, будто ждал продолжения игры. Губов же крепко сжимал в руках ту самую книгу, которую читал накануне.

И, судя по тому, как он прижал её к груди, верил в неё по‑прежнему куда больше, чем следовало.

Я возвёл глаза к небу и, тяжело вздохнув, произнёс с неподдельной мукой:

– За что? Вот за что нам всё это?

Морозов же, наоборот, даже не попытался скрыть удовольствия.

– А я, признаться, рад, – выдал он, наблюдая за происходящим с интересом, с каким обычно смотрят на удачно разыгранную сцену. – Всё же здорово, что у Губова есть характер.

Владимир Васильевич кивнул в сторону столичного гостя, который в этот момент пытался одновременно отдышаться и привести себя в порядок.

– Значит, он не безнадёжен, – продолжил воевода. – Значит…

– Плохая собака! – воскликнул Роман Победович, принявшись воспитывать виновницу происшествия.

Он стоял перед псом, грозил ему пальцем и старался придать своему голосу строгость, но выходило это не особенно убедительно.

– Нельзя так! Это… это чужие вещи! Портить их неправильно.

Пёс наклонил голову набок и смотрел на него с таким вниманием, будто действительно пытался понять, где именно допустил ошибку. Я покосился на эту сцену и невольно покачал головой.

Мне подумалось, что размахивать руками перед бездомным животным – идея, мягко говоря, сомнительная. Особенно в наших краях, где любая живность может оказаться вовсе не безобидным зверьком.

Но собака, к моему удивлению, была на редкость совестливой. Она тихо тявкнула, поджала хвост и, словно признавая свою вину. И, опустив голову, направилась прочь, не пытаясь больше ни играть, ни спорить. Я проводил её взглядом. И на мгновение мне показалось, что её хвост изменился. Он будто стал чуть темнее, вытянулся, и на нём мелькнул странный зеленоватый отблеск, словно шерсть на секунду превратилась в чешую.

Я моргнул. Видение рассеялось. По дорожке уже бежал обычный лохматый пёс, ничем не отличающийся от сотни таких же. Я медленно выдохнул.

И, не говоря ни слова, снова перевёл взгляд на Губова, который продолжал прижимать к груди книгу, будто именно она сейчас была единственной опорой в этом странном, слишком живом мире.

Губов вернулся к нам с видом победителя. Шёл он уже ровнее, увереннее, прижимая к груди отвоёванную книгу так, будто только что спас не переплёт с пожелтевшими страницами, а что‑то куда более ценное.

На лице его даже появилось нечто вроде удовлетворения.

– Стоило ли рисковать здоровьем ради макулатуры? – окинув директора заповедника оценивающим взглядом, хитро осведомился Морозов.

В голосе воеводы звучала лёгкая насмешка.

– Может, и нет, – запальчиво заявил Роман Победович и откинул со лба растрепавшуюся чёлку.

Он говорил уже живее, чем пару минут назад, словно короткая погоня за псом вернула ему часть утраченной уверенности.

– Но старинную книгу стоит вернуть туда, откуда я её взял, – добавил он, чуть понизив тон. – Может, это всё сказки… просто выдумки.

Губов на секунду замолчал, глядя на переплёт.

– Но нельзя позволять глупой животине их испортить.

Морозов коротко хмыкнул.

– Кажется, у вас появилась новая миссия, – бросил он словно между прочим.

Воевода протянул Губову вторую книгу – ту самую, что тот уронил – и, не дожидаясь ответа, сунул её ему в руки.

– И может это и неплохо, – добавил он уже на ходу.

И, развернувшись, направился к машине, будто разговор на этом был завершён.

Губов остался стоять на месте чуть дольше, чем требовалось.

Он посмотрел на книги в своих руках, затем на меня, и в его взгляде мелькнул немой вопрос.

Я лишь пожал плечами.

– Не знаю, что он имел в виду. Стоит спросить, чтобы быть уверенным, – спокойно сказал я.

Губов кивнул, будто принял этот ответ и поспешил следом за воеводой.

Шёл директор заповедника уже иначе. Не так, как человек, нашедший истину. Но и не так, как тот, кто окончательно её потерял.

Мы подошли к авто, Роман Победович сам открыл заднюю дверь и разместился на сиденье.

– Куда едем? – спросил воевода, заводя двигатель. – К Молчанову?

Я кивнул. Морозов вывернул руль, и авто выехало на дорогу. Губов молчал, уставившись в окно и словно все еще пытаясь переварить услышанное в кабинете жреца.

Машина свернула на знакомую улицу. Остановилась у здания фонда Завета. Воевода заглушил двигатель и повернулся ко мне:

– Прибыли, мастер‑князь. Готовы к очередному интересному разговору?

– Само собой, – с улыбкой ответил я и коснулся ладонью ручки двери.

– А что делать с ним? – воевода едва заметно повернулся в сторону Губова.

Я обернулся. Директор заповедника всё так же молчал, отрешённо смотрел в окно, погружённый в свои мысли. Он по‑прежнему прижимал к груди книги, словно боялся расстаться с ними хоть на секунду.

– У меня есть идея, – ответил я после паузы и обратился к Губову. – Роман Победович, вы с нами?

Директор заповедника резко моргнул, с трудом сосредоточив на мне мутный взгляд:

– Да… да, конечно, – пробормотал он. – А куда мы идём?

– К одному очень интересному человеку, – хитро прищурившись, ответил я.

Губов помрачнел. Видимо, считал, что с него на сегодня хватит разговоров с интересными людьми. Но спорить не стал. Открыл дверь и вышел из авто. Двигался он почти механически, как заведенная игрушка.

Мы тоже покинули салон и направились к крыльцу. Поднялись по ступеням, и я потянул на себя тяжелую створку. И мы вошли в холл.

– Сколько бы раз я ни был здесь, – тихо заметил я, оглядываясь по сторонам, – Каждый раз это здание поражает своим размахом.

– Фонд очень любит производить впечатление на посетителей, – усмехнулся воевода. – Иначе никто денег на благие дела не даст.

– Ну почему же? – удивился я. – Бывший директор рыбнадзора дал. Да еще и умолял, чтобы их взяли.

По старой традиции Молчанов уже ждал нас у стойки. Он о чем‑то вполголоса беседовал с девушкой, которую я видел здесь еще в свой первый визит. Довольно улыбнулся:

– Роман Победович, за мной, – решительно произнес я и шагнул к беседующим. Заметив нас, Молчанов обернулся. И на его губах заиграла улыбка:

– Добрый день, мастер‑князь, – поприветствовал он меня. – Признаться. Не ждал вас сегодня.

Я кивнул, заметив лукавые огоньки в глазах директора фонда. Я был уверен, что Молчанов точно знал не только когда мы приедем. Но и даже примерное время нашего прибытия. И скорее всего, он догадывался о том, с кем именно мы будем.

– Добрый, – ответил я. – Прошу меня извинить, что прибыли без звонка. Просто у нас есть один очень важный разговор. Наедине.

– Тогда прошу за мной, – согласился директор фонда и обратился к девушке. – Инга, не присмотрите за нашим гостем? Судя по его виду, он растерян. И по правилам хорошего тона ему нужно предложить горячий успокаивающий чай.

Инга смерила взглядом явно растерявшегося Губова и неожиданно тепло улыбнулась:

– Конечно, присмотрю, – мягким, убаюкивающим голосом произнесла она. – Мастер…

Она с интересом взглянула на директора заповедника.

– Р‑р‑р‑роман Победович Губов, – с трудом выдавил тот.

– Идемте, Роман Победович, – промурлыкала распорядитель и направилась вглубь зала. Губов бросил на меня растерянный взгляд, но я кивнул:

– Идите с ней.

– Поверьте, она не причинит вам вреда, – добавил воевода, и я заметил, с каким трудом ему дается скрыть улыбку.

Губов кивнул и поплелся за девушкой, то и дело оборачиваясь в нашу сторону.

– Простите, что пришлось приехать с гостем, – начал я, как только Губов и Инга скрылись в коридоре. – Просто у него было острое желание побеседовать с мастером старшим жрецом. И сделать это именно сегодня.

– Судя по виду вашего приятеля, разговор не задался, – заметил Молчанов.

– Он вышел очень сложным, – подбирая слова, осторожно ответил я. – В Романе Победовиче проснулся дар миссионера‑проповедника, и он очень хотел получить благословение на свою миссию от мастера Феоктиста. Но жизнь, как водится, внесла в эти планы коррективы.

– Скорее уберегла от верной смерти, – поправил меня директор фонда. – Проповедовать старшему народу…

Он не договорил. Просто сокрушенно покачал головой, словно давая понять, что есть куда более легкие способы самоубийства. Я же довольно усмехнулся, в очередной раз подметив: Молчанов в курсе всего, что происходит в Северске.

– Хотя наверняка это был бы первый случай в истории, – продолжил дампир, заметив мою реакцию. – И он бы стал примером для остальных. Но можете не беспокоиться, жизнь вытравит всю дурь, что забродила в голове вашего столичного гостя.

– Очень на это надеюсь, – произнес молчавший до этого момента воевода. – Губов хороший. Просто… не от мира сего. Было бы жаль, если бы он скоропостижно скончался. Или без вести пропал.

– Глупые мысли в его голове от безделья, – тяжело вздохнул директор фонда. – Ладно, идемте в мой кабинет. Обсудим вопрос, ради которого вы проделали такой долгий путь.