Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 94 (всего у книги 158 страниц)

– Здорово же у вас оставляют послания, – произнесла она, когда я замолчал. – Бедный человек. Наверное, ему было очень страшно.

В голосе сестры я с удивлением уловил искренность. Ей и правда было жаль Губова.

– И судя по его состоянию, это был самый страшный опыт в его жизни.

Вера задумчиво забарабанила пальцами по подлокотнику кресла:

– Старший народ запретил директору заповедника входить в лес… – протянула она, но я покачал головой:

– Губов сам поклялся. Никто от него этого не требовал.

Повисла напряжённая тишина. Марина нервно теребила край платья. Вера хмурилась.

– Ну, ты сам думал, как от него избавиться, – произнесла сестра после паузы.

– Так, чтобы получить человека, с которым можно сработаться, – ответил я. – И Дроздов подошел бы идеально. Но раз Губов был назначен в чьих‑то интересах…

Беседу прервал появившийся в дверях Никифор с подносом, на котором стояли чашки с горячим отваром и тарелка со свежим печеньем.

– Пейте, – произнес, ставя поднос на столик. – После такого дня нужно успокоить нервы.

– Спасибо, Никифор, – поблагодарил я.

Я взял чашку, сделал глоток. Тёплый напиток с травами мягко растекался по телу, прогоняя усталость и тревогу.

Домовой кивнул и покинул комнату. Я же сделал еще глоток и протянул ноги к огню.

– Нужно решать проблему не бесконечной сменой директоров, – продолжил я. – И как‑то убедить заинтересованных в местных лесах отступиться от своей затеи…

Глава 12
Разговоры о важном

Гаврила вошёл в столовую с таким видом, будто его ждала плаха. Он робко кивнул сидящим за столом, но даже не попытался улыбнуться, а сразу опустился на край стула. Осторожно, словно присел на холодный камень.

У него был такой виноватый вид, что мне невольно стало его жаль.

– Что случилось? – спросил я нахмурившись.

Парень шумно втянул воздух, будто собирался нырнуть под воду.

– Губов… – выдохнул он так, словно одно имя уже само по себе было оправданием.

Он закусил губу, взгляд спрятал в стол, руки сжал.

– Вы видели, как он вернулся? – уточнил я, и Гаврила судорожно кивнул.

По его выражению стало ясно: да, видел. И ему это зрелище явно не давало покоя.

– Он попал в неприятности, – начал я, осторожно, подбирая слова.

Но Гаврила поднял голову быстрее, чем я ожидал.

– Я слышал, что вы говорили Никифору, – перебил он взволнованно.

А потом, словно оправдываясь перед судом всей Империи, поспешно добавил:

– Я был в своей комнате. Но окно было открыто… и потому…

Парень спрятал глаза, покраснел и явно готовился, что его сейчас отругают.

– Я не нарочно подслушивал, – признался он. – Правда.

Я посмотрел на него внимательнее и оценил дрогнувшие пальцы, прикушенную губу, виноватую сутулость.

Он выглядел не как человек, который вылавливал сплетни, а как мальчишка, который случайно наступил на клумбу с цветами и теперь отчаянно ждёт приговора.

– Всё в порядке, – мягко сказал я, стараясь вложить в голос как можно больше спокойствия. Вид у Гаврилы был такой, будто он вот‑вот попросит у всех прощения и уйдёт в ссылку по собственной инициативе.

– Ничего не в порядке, – вскинул он на меня взгляд, полный боли. – Это моя вина. Я виноват…

– В чём же? – искренне удивился я.

Парень замер, будто собирался признаться в страшнейшем преступлении.

– Он сказал про хозяина леса… а мне надо было смолчать. Или на худой конец тихонько согласиться, – проговорил он. – Но я… но я привлёк внимание к его глупой фразе этих…

Он осёкся, оглянулся по сторонам, будто даже стены могли его услышать, и сухим шёпотом закончил:

– Старших людей.

Я моргнул.

– Народа, – автоматически поправил я. – Старшего народа.

И только потом осознал, насколько странно выглядит разговор.

– Вы понимаете, о чём речь? – осторожно спросил я.

Гаврила опустил плечи, но в глазах его уже не было растерянности. Он выглядел человеком, который внезапно увидел мир без прикрас.

– Я… думаю, да, – прошептал Дроздов. – Я природник. Иногда я чувствую… больше, чем положено.

И в этот миг я увидел в нем не наивного натуралиста, а человека, которому Северск принялся приоткрывать свой настоящий лик.

– Поначалу я не поверил, – начал Гаврила, беспомощно пожимая плечами. Казалось, он сам до конца не понимал, как втянулся в такую реальность. – Вера Романовна дала мне несколько книг. И Марина Арсентьевна… – он робко скользнул взглядом по девушкам, словно боялся обидеть их одним неловким словом. – Я подумал, что все эти истории – просто сказки. Местный фольклор. Ну… может, слишком подробно описанный, но всё же сказки.

Он вздохнул, собирая мысли.

– А потом я заметил у вашего бельчонка крылья, – тихо произнёс Дроздов. – Совсем маленькие, но… крылья. И у Никифора… э… таланты, которыми не владеют даже одарённые люди. Митрич тоже… ну… не человек. Он мне с самого начала таковым показался.

Парень снова посмотрел на меня, будто ждал подтверждения домыслов или уверения, что он всё же ошибся. А потом продолжил:

– А потом, когда мы пошли за той самой заслонкой…

– Вы заметили особенности Лады? – беспечно спросила Марина, как будто речь шла о новой причёске, а не о природе двоедушницы.

– И она тоже? – поразился Дроздов, и лицо его моментально потеряло краски.

Он резко вскочил на ноги, будто его толкнуло невидимое плечо, и нервно прошёлся вдоль окна.

Марина чуть приподнялась со своего места, порываясь подойти к Дроздову, успокоить или хотя бы сказать пару тёплых слов. Но я тихо поднял руку в спокойном, уверенном, не требующий объяснений жесте.

Сестра остановилась, нехотя, но подчинилась. Она отвернулась от меня, но я успел заметить настороженность в ее глазах.

Гаврила стоял у окна, упершись ладонями в подоконник, и смотрел куда‑то в темнеющий двор. Словно пытался собрать в голове два мира. Тот, что он знал раньше, и тот, в который угодил теперь.

– Вам с Ладой надо будет всё выяснить без подсказок, – осторожно сказал я, стараясь подбирать слова так, чтобы они не ранили. – Поверьте, она не чудовище. Но у неё есть свои особенности.

– Не чудовище… – повторил Гаврила, и в голосе его прозвучало что‑то, чего я от него не ожидал: обида, горечь и взрослая твёрдость.

Он резко повернулся ко мне, и в глазах его мелькнули искры.

– Конечно, Лада не чудовище, – сказал он уже твёрже. – Как и Мурзик. Как Никифор и все остальные.

Гаврила шагнул от окна, сжав руки в кулаки в попытке удержать в себе слишком много чувств.

– Неужели вы считаете меня настолько дремучим? – спросил он, и голос чуть дрогнул от напряжения. – Полагаете, что я не осознаю, что вокруг меня живут чудеса? Настоящие!

Он тряхнул головой и продолжил с отчаянной искренностью:

– Чудеса, о которых я читал в детстве. – Дроздов провёл ладонью по лицу, будто пытаясь собраться. – Да я мечтал когда‑то, чтобы хотя бы одним глазком… хоть раз… увидеть что‑то такое!

Я кивнул, давая понять, что понимаю его.

– Я всегда хотел оказаться рядом с волшебством, – тихо сказал Гаврила. – Не знать о нём из книг. Не угадывать по намёкам. Быть рядом. Хоть немного.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде вновь полыхнул огонь.

– И вот оно здесь, – шепнул он. – И я… я не хочу выглядеть идиотом, который всего боится. Я хочу остаться здесь.

Речь Гаврилы прервал мягкий топот маленьких лапок. На спинку ближайшего стула взобрался Мурзик. Он сделал это с тем достоинством, на которое способны лишь существа, уверенные в собственной исключительности.

Зверек остановился, выпрямился, как миниатюрный король, и величественно расправил крылья. Те самые, которые он обычно прятал настолько тщательно, что иной раз можно было усомниться, видел ли их кто‑нибудь вообще. Сейчас же бельчонок раскрыл их полностью. Крылья явились перед нами нежные, полупрозрачные, с легким перламутровым оттенком, словно сотканные из утреннего тумана и солнечных бликов.

Я поймал себя на том, что невольно затаил дыхание.

– Разве он не прекрасен… – впечатлился Гаврила.

Парень стоял с заведёнными за спину руками, будто специально убирал их подальше, чтобы случайно не потянуться потрогать пушистое чудо. На лице его читалось восхищение, почти восторг и нерешительность.

– Как можно даже подумать назвать его чудовищем… – добавил он тихо, будто боялся спугнуть момент.

Мурзик повернул голову ко мне и возмущённо уставился в упор. В его взгляде ясно читалось: «Князь, как ты мог?»

Я едва удержался, чтобы не поднять руки в примирительном жесте перед существом ростом в ладонь.

Бельчонок взмахнул крылышками, демонстрируя, и если кто‑то тут чудовище, то уж точно не он.

– Всё, что относится к северской флоре и фауне, – потрясающе, – вдохновенно продолжил Гаврила, и в голосе его прозвучала искренность, которая не подделать. – И мне бы хотелось стать частью этого мира. Стать тем, кто будет хранить его, беречь и…

Он не успел закончить.

Мурзик, до того сидевший на спинке стула, вдруг тихо застрекотал. Этот звук был похож на сердитое воркование и довольный треск одновременно. Маленький волшебный комочек прыгнул прямо на плечо Гаврилы, мягко приземлившись, словно перышко.

Бельчонок деловито сложил крылья, как и полагалось приличному существу, и принялся чистить свою шерстку с таким важным видом, будто проверял парадный мундир перед выходом к императору.

Парень неподвижно застыл, даже дышать стал тише, боясь спугнуть чудо у себя на плече.

– Вы ему нравитесь, – мягко пояснил Никифор, появившись из тени коридора так тихо, словно вырос там из воздуха. – Сразу понравились. А Мурзик никогда не ошибается. Он сердцем чует.

Я лишь покосился на домового и мысленно хмыкнул:

«Чует он, у кого можно стребовать ещё капельку чая. Или две.»

Но вслух, разумеется, ничего не сказал, не хватало ещё портить торжественный момент.

Мурзик же, будто подтверждая слова домового, перестал умываться, посмотрел на Гаврилу снизу вверх, слегка дотронулся лапкой до его щеки и многозначительно фыркнул.

Похоже, одобрение маленького крылатого самодура было получено.

– Вы напрасно думаете, что виноваты в неприятностях вашего начальника, – продолжил домовой обстоятельностью, которая была ему свойственна. Он говорил неторопливо, веско, будто каждое слово ставил на полку. – То, что он по скудоумию своему ляпнул, сорвалось по ветру и донеслось ровно до тех ушей, до которых и должно было дойти. И будь вы рядом, да ещё поддержи вы его, то непременно понесли бы наказание вместе с ним. В Северске так заведено: глупость имеет свои последствия.

Он покачал головой, глядя строго, но при этом как‑то по‑доброму, по‑стариковски.

– А вы поступили, как и положено порядочному человеку. Поверьте, таких у нас, – он вздохнул, – не так много, как хотелось бы. И каждый из них у старшего народа на особом счету. Таким тут живётся хорошо. Не легко, – старик усмехнулся, блеснув глазами, – этого не ждите. Но плохо вам точно не будет.

Я кивнул, раздумывая над его словами, а Никифор, переведя дух, продолжил с прежней степенностью:

– Что же до вашего Губова, то напрасно вы на нём крест ставите. Он хоть и балбес, но всё же не злобный. Я за ним наблюдал. Видел, как он окошко отворил, чтобы залетевшую бабочку наружу выпустить. Может, для вас это ерунда, а для меня знак. Знак, что не всё для него потеряно.

Домовой почесал переносицу, затем тряхнул головой:

– Пусть в лес ему ход заказан. И, скорее всего, навсегда. Но в Северске много других мест, где ваш Победович может приложить свою руку.

– И дурную голову, – добавил я.

Никифор весело фыркнул:

– И ее тоже. Нам такие иногда нужны, чтобы потом другим было наглядно видно, как делать не надо. Но вы за него не бойтесь. Жив останется. А там, глядишь, и ум прибавится. В городе у нас такое случалось.

– Главное, чтобы не натворил чего похуже, – скривился я, чувствуя, как поднимается беспокойство за Губова.

– У него ещё есть много возможностей накликать на себя беду, – не стал спорить домовой. – Но у каждого из нас свой путь. Ежели бы Губов не совершил ошибки, всё могло пойти по‑иному. А теперь всё будет так, как должно.

В комнате повисла тишина. Все присутствующие внимательно посмотрели на старика, словно пытались разгадать скрытый смысл его слов. Казалось, ещё мгновение, и кто‑то непременно задаст вопрос. Но Никифор вдруг всплеснул руками.

– Совсем вы меня заболтали! – укоризненно воскликнул он, поднимая брови. – А ведь у нас ужин стынет. Хорошо хоть, что таиться не приходится. Всё равно здесь все свои.

С этими словами он крутанулся вокруг себя так стремительно, что половицы под ногами скрипнули. Воздух дрогнул, и на столе в тот же миг оказались блюда: дымящаяся похлёбка в глиняной миске, румяные пирожки, запечённое мясо с травами, и даже маленькая корзинка с горячими булочками, укрытыми чистым полотенцем.

Запах распространился мгновенно: густой, домашний, тёплый. От него внутри у каждого стало светлее, спокойнее.

Даже я, привыкший жить бок о бок с удивительным существом, непроизвольно раскрыл рот.

Гаврила замер словно статуя, глядя на явившийся ужин широко распахнутыми глазами.

– Вы… – просипел он хриплым, почти сорванным голосом и осёкся, так и не найдя слов.

– Я, – весомо подтвердил домовой, словно представлялся перед высочайшей комиссией. После чего развернулся и неторопливо направился прочь, сохраняя вид главнокомандующего, который только что совершил стратегически важный манёвр.

Дверь мягко скрипнула за его спиной.

– Что тут у вас происходит? – раздалось от порога, и в столовую вошёл воевода.

– Я всё знаю, – с облегчением улыбнулся Гаврила, будто появление Морозова означало, что теперь можно дышать свободнее.

– Сомневаюсь, – по‑доброму ухмыльнулся воевода. – Никто не знает всего.

– Я про северские чудеса, – пояснил парень и осторожно сел за стол, следя, чтобы случайно не задеть Мурзика, который в этот момент усердно приглаживал хвост.

Владимир Васильевич, в отличие от гостей, вовсе не стал восторженно разглядывать крылатого бельчонка. Он, как человек бывалый, привыкший к разнообразию местной живности, лишь щёлкнул пальцами, привлекая внимание Мурзика. Тот замер, обернулся, уши его ожили, дрогнули.

– А что я принёс для пушистого красавца? – заговорщически протянул воевода и сунул ладонь в карман.

Мурзик откликнулся мгновенно. Так быстро, что даже воздух будто не успел отреагировать. Он взвился на плечо воеводы и ловко спустился по его руке, словно по знакомой дороге, и тут же сунул мордочку в карман.

Раздалось радостное звонкое стрекотание, будто бельчонок объявил, что мир вновь обрёл смысл. Через секунду он вытащил наружу крупный, блестящий, будто специально отполированный орех. Бельчонок буквально засветился от счастья. А потом стремглав рванул прочь со своей добычей.

Морозов довольно присел за стол и, бросив взгляд в сторону, где исчез хвостатый охотник за орехами, усмехнулся:

– Как ребёнок перед праздником. Только праздник у него каждый день. Он ведь и не знает, что орех мускатный, – негромко засмеялся Морозов, откидываясь на спинку стула.

– Но… – возмутилась Марина, округлив глаза. – Он же не сможет его съесть!

– Он всё равно его есть не станет, – легко отмахнулся воевода, будто речь шла о давно решённом вопросе. – Он у нас сытый, но запасливый. Я этот орех ему уже раз сто дарю. Потом Никифор находит его заначку то в старой шапке, то в мешочке с травами, и отдаёт мне обратно.

Марина нахмурилась, губы тронула почти детская обида:

– Это несправедливо.

Владимир Васильевич заговорил терпеливо и мягко:

– В ином случае каждый уголок тут был бы забит гостинцами для белки.

Он наклонился вперёд, сложив руки на столе.

– Вы не представляете, насколько быстро Мурзик превращает дом в склад. Вот чуть только начнёшь его баловать и всё: зёрнышко здесь, орех там, сухофрукт под подушкой у князя. Никифор потом неделю ворчит и ходит с веником.

Марина рассмеялась, хотя всё ещё пыталась удержать на лице выражение уязвлённой справедливости.

– Так что, – продолжил Морозов, – тут и пушистый доволен, и домовой.

Он развёл руками. – Баланс в природе. Северский. Налаженный годами.

И в эту минуту даже я понял: у воеводы свой особый талант не только к защите и управлению людьми, но и к тонкой науке сосуществования с существами, у которых крылья, восемь тайников и характер, куда сложнее человеческого.

Мне вдруг пришла неожиданная мысль: может, и не стоит выспрашивать его о прошлом. Есть вещи, которые человек носит в себе так долго, что они становятся частью кожи, как те шрамы, что украшали торс воеводы под рубашкой, или как та редкая свинцовая тяжесть, что порой проступала в его взгляде, когда он застывал, будто слушал эхо событий из давних времён.

Каждый имеет право на свои тайны. На воспоминания, которым не нужно искать места в настоящем. На боль, которую не хотят испытывать вновь. И, возможно, я не должен вытаскивать наружу то, что Морозов однажды решил оставить за порогом своей жизни.

Слова Иволгина всё ещё жгли меня изнутри. И делали это медленно, упрямо, как уголёк, затерявшийся среди золы. Но я подумал, что, пожалуй, пусть они перегорят во мне сами, станут пеплом, который ветер раскидает в стороны. Лучше уж я так и не узнаю правды, чем невольно отниму у воеводы то хрупкое равновесие, которое он сумел обрести.

Я оставлю его прошлое при нём. А себе оставлю то, что есть сейчас – спокойствие рядом с ним, уверенность в его силе и ощущение, что мир вокруг нас держится крепче, когда он рядом.

Глава 13
Туманный гость

Ужин прошёл за неспешной беседой, в которую я сознательно не вмешивался. Просто сидел чуть в стороне, позволяя разговору течь своим чередом, и с интересом слушал, как воевода рассказывает свои байки. Он делал это с серьёзным видом и едва заметной усмешкой в уголках губ. Девушки отвечали ему иронично, но без злобы. В этих перепалках не чувствовалось соперничества.

Я предпочёл молчать. Не потому, что мне было нечего сказать, а потому что иногда полезнее слушать. Гаврила, словно угадав моё настроение, последовал моему примеру и тоже не вмешивался в разговор. Он сидел спокойно, внимательно наблюдая за каждым, будто старался запомнить интонации, жесты, порядок слов. Несколько раз я ловил на себе его взгляд: открытый, сосредоточенный, без тени прежней растерянности. Он не отводил глаз, как в первые дни, и в этом было что‑то новое, уверенное. Словно бы учился у меня, как следует себя вести. И невольно подумал о том, как быстро Дроздов изменился с момента своего первого появления в Северске. Тогда в нём было больше тревоги, чем понимания, больше поспешности, чем осмысленности. Теперь же в нем проявлялась собранность и желание быть частью происходящего. Оставалось лишь удивляться тому, как быстро этот город меняет людей.

И, размышляя об этом, я поймал себя на мысли, что, вероятно, и сам стал здесь другим. Просто не понял, когда именно это произошло. Возможно, изменения приходят не шумно, а тихо. Сначала едва заметно, а потом вдруг понимаешь, что мир вокруг уже не тот, что был раньше. И ты в нем стал совсем другим.

Ужин вышел вкусным. Никифор в очередной раз доказал, что превзойти его в кулинарных талантах попросту невозможно. Всё было приготовлено со вкусом, который не измеряется ни рецептами, ни количеством специй. Похлёбка согревала изнутри, пироги исчезали быстрее, чем успевали остыть, а в столовой витал уют, рожденный не только от тепла очага, но и от заботливых рук.

Наевшись до отвала и чувствуя приятную тяжесть в теле, я взял чашку с отваром и, не спеша, направился к двери, ведущей на задний двор. В столовой по‑прежнему звучали голоса, лёгкий смех и размеренная речь воеводы, но никто не обратил внимания на моё тихое отступление. Даже Мурзик, который обычно зорко следил за каждым напитком в открытой посуде, на этот раз не удостоил меня вниманием. Видимо, вечер уже принёс ему всё необходимое для счастья: орех был спрятан, как ему самому казалось надежно, а Никифор заварил для пушистого особенного заморского чая. Наверно от такой заботы зверек ощущал себя важным и совсем взрослым.

Я вышел на террасу, полной грудью вдохнул прохладный воздух. В плетёном кресле, стоявшем у стены, кто‑то оставил клетчатый плед, аккуратно переброшенный через подлокотник. Я устроился поудобнее, укутал плечи и откинулся на спинку, позволяя себе впервые за день не думать о делах.

За оградой темнел лес. Между стволами деревьев медленно растекался вечерний туман. Он двигался плавно, словно вода, извиваясь, покачиваясь, обволакивая корни и низкие ветви. Казалось, будто сам лес глубоко и спокойно дышит.

Это зрелище умиротворяло. Вечерняя тишина не была пустой, в ней чувствовалось движение, скрытая жизнь без тревоги. Туман постепенно добрался до двора и расползся по траве, мягко укрывая её серебристой дымкой, пока не подступил к самому дому. И в этом медленном, тихом наступлении не было ни угрозы, ни тайны, а только размеренность, с которой день уступает место ночи.

– Мне казалось, что столичные жители не умеют видеть красоту в природе.

Незнакомый голос послышался в тишине как удар грома. Так резко и неожиданно, что я невольно вздрогнул.

Голос прозвучал тихо, но так, будто коснулся не слуха, а самой кожи. Я медленно повернул голову и только тогда заметил, что в тени куста, неподалёку от крыльца, стоит гость. Он будто вырос из сумерек: слишком неподвижный и спокойный для случайного прохожего.

Мужчина шагнул вперёд, выходя в свет, который лился из окна столовой. Тёплый жёлтый свет коснулся его лица, позволив рассмотреть черты. И я сразу узнал его. Это был наш сосед‑рыбак, который спустился по реке, чтобы поговорить. Платонов.

Он выглядел безупречно: строгий костюм, ни складки лишней, ни пылинки, гладкие волосы, аккуратно зачёсанные назад. Но в его облике чувствовалось что‑то неудловимо скользкое. Кожа казалась чуть влажной, словно отражала свет иначе, чем у обычных людей. В глазах пряталась глубина, слишком тёмная для спокойного вечера. В них не было тепла, лишь холодная прозрачность, как у глубокой реки перед паводком.

– Вас сюда не приглашали, – не поднимаясь с кресла, тихо произнес я.

Платонов склонил голову с интересом глядя на меня, и в этом движении было что‑то противоестественное. Будто большая хищная птица оценивает расстояние до добычи. Он не улыбался, но уголки его губ едва заметно дрогнули.

Воздух вокруг него ощущался иначе. Вечерний туман, что ещё минуту назад казался мирным и мягким, вдруг стал плотнее, тяжелее. Я отчётливо почувствовал сырость, словно рядом открыли дверь в затопленный подвал. Где‑то в глубине сада тихо заскрипели ветви, и даже трава будто поникла.

Платонов не двигался, но напряжение медленно растекалось между нами. Его присутствие не было громким или агрессивным, но в нём чувствовалась скрытая сила, терпеливая и коварная.

Я не отводил от гостя взгляда. Вечерний туман теперь казался продолжением его воли.

– Мне помнится, что вы предложили пройти в особняк и поговорить за чашкой чая, – произнёс гость и развёл руками, словно напоминая о чём‑то вполне невинном. – Я ведь ничего не путаю?

Он с интересом посмотрел на меня, ожидая ответа. Голос его был мягким, почти участливым, но в нем ощущалась скрытая насмешка. Он говорил так, будто речь шла о забытом по недоразумению дома светском приглашении.

– Это было разовое предложение, – сухо ответил я, отставляя – Оно было действительно в момент нашей первой встречи.

Платонов растянул губы, показывая ровные зубы. Улыбка выглядела добродушной, почти располагающей, но на его лице при этом не появилось ни тени тепла.

– Вам стоило уточнить это в тот вечер, – заметил он с лёгким укором, как человек, которого лишили обещанного гостеприимства.

Он произнёс это спокойно, но я заметил, как его взгляд на долю секунды соскользнул в сторону двора. Он осматривался осторожно, почти незаметно, проверяя не столько меня, сколько пространство вокруг. Молочное марево тумана колыхалось рядом, подбираясь к террасе, будто живое. Оно обвивало ступени, скользило вдоль перил, медленно сгущаясь у самых ног гостя.

И тогда стало ясно: он вновь пришёл по воде. Только теперь не через реку и не через ручей, а используя туман. Тот самый, что недавно казался безобидным украшением вечера, теперь выглядел продолжением его силы. Воздух наполнился влажной прохладой, и я отчётливо ощутил глубокий запах сырости.

Платонов стоял неподвижно, но туман вокруг него едва заметно двигался, словно откликался на каждое его дыхание. В этом было больше угрозы, чем в открытом нападении. Он не спешил, не повышал голоса, не делал резких жестов. Но вечер утратил прежнюю безмятежность.

– Вы ведь пришли не за чаем, – предположил я, с видимым спокойствием, хотя в груди уже сжималось неприятное предчувствие.

– Да, я не особенно уважаю этот напиток, – не стал спорить мужчина и едва заметно повёл рукой, словно отмахнулся от чего‑то несущественного.

Туман тотчас отозвался. Он скользнул вперёд, стелющимся движением расползся по ступеням, поднялся выше, позволяя гостю приблизиться к крыльцу без единого шага по сухой земле. Казалось, он шёл не по доскам, а по собственной стихии.

– Я посетил вас, потому что не дождался ответа, – продолжил Платонов, останавливаясь чуть ближе, чем следовало бы для вежливого разговора с посторонним человеком.

– Не припомню, чтобы обещал вам его, – возразил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он склонил голову, будто прислушиваясь не к моим словам, а к чему‑то глубинному, скрытому под ними.

– Мы договорились о том, что вы рассмотрите моё предложение.

– Договора не было, – спокойно уточнил я. – Если мне не изменяет память, я сказал вам, что допускаю возможность рассмотреть ваше предложение.

Платонов чуть прищурился. Его лицо оставалось невозмутимым, но голос стал твёрже.

– Это прозвучало обещанием.

– Вам так показалось, – ответил я и в ту же секунду заметил, как туман мягко поднимается на доски террасы.

Он двигался беззвучно, но настойчиво, словно стремился занять пространство между нами. От него веяло холодом, который не был вечерним: он шёл из глубины, из тёмной воды, где нет отражения звёзд и не слышно человеческого дыхания. Терраса, ещё минуту назад тёплая и спокойная, стала казаться узкой полосой суши посреди медленно прибывающей стихии.

– Моим предложением не стоит пренебрегать… – начал Платонов, и в его голосе скользнуло нечто опасное, завораживающее.

Эти слова прозвучали почти ласково, но в них чувствовалось давление: не грубое, не явное, а медленное, настойчивое. На одно короткое мгновение я позволил себе замереть, словно прислушиваясь к тому, что происходит вокруг. А затем вскинул руку и призвал ветер.

Он откликнулся мгновенно. Поток воздуха прошёлся по террасе, растрепал мне волосы, зашуршал по доскам, раздвигая туман и разбивая его плотность. Ветер был живым, тёплым, и в его движении чувствовалась сила, противоположная холодной влаге, что стелилась под ногами.

Платонов не дрогнул. Его лицо осталось спокойным, но в глазах на долю секунды полыхнула густая, непрозрачная, будто из колодца тьма. Гость замер и едва заметно качнулся назад, словно почувствовал границу, к которой подошёл слишком близко.

– Мы с вами можем стать добрыми друзьями, – мягко проговорил он, возвращая голосу прежнюю плавность и стараясь казаться безобидным.

– Вы не с того начали, уважаемый сосед, – ответил я и сдержанно улыбнулся. – Можно сделать вид, что вы случайно заглянули на огонёк. Что вовсе не собирались напугать меня…

– Упаси меня небо… – пробормотал мужчина и сделал вид, что осеняет себя священным знаком.

Если бы я не смотрел на него в упор, то, возможно, не заметил бы странности. Его движение вышло ломаным, неестественным, будто он воспроизводил жест по памяти, но не до конца понимал его смысла. И знак Платонов вывел совсем не тот, которому каждого жителя империи учили с самого детства. Линии сошлись неправильно, рука задержалась не там, где должна была, и это несоответствие выглядело особенно резким на фоне его показной учтивости.

Платонов понял, что я за ним наблюдаю. Рука его медленно опустилась. На губах растянулась неприятная, жутковатая ухмылка, в которой не было ни добродушия, ни притворной вежливости. Он пожал плечами, словно признавая, что игра раскрыта, и туман вокруг него вновь чуть плотнее сомкнулся, дыша холодом у самых ступеней террасы.

– У вас не очень складно получается притворяться человеком, – заявил я, глядя на него прямо, без тени улыбки.

Платонов едва заметно повёл плечом, будто стряхивая с себя лишние слова.

– Я даже не старался, – отмахнулся он спокойно. – Но разве это имеет значение? Я наслышан о том, что вы ладите с нечистью. И подумал, что мы сможем найти общий язык.

Он произнёс это мягко, почти доверительно, но в его интонации не было ни просьбы, ни сомнения. Скорее расчёт. Ветер ещё гулял по террасе, разгоняя туман, но холод не отступал окончательно, словно сама сырость упрямо держалась рядом с ним.

– Может, и найдём, – ответил я, медленно поднимаясь на ноги. Доски под ступнями негромко скрипнули, и этот звук прозвучал особенно отчётливо в наступившей тишине. – Но в следующий раз не стоит подкрадываться ко мне в темноте. И пытаться использовать на мне свой талант.

Платонов приподнял бровь.

– У нас это называется даром, – поправил он, и в голосе его появилась едва заметная издевка.

Мой упрёк его нисколько не смутил. Напротив, в его взгляде мелькнуло что‑то похожее на веселье, словно вся сцена доставляла ему искреннее удовольствие. Он стоял уверенно, будто был гостем по праву, а не тем, кто явился без приглашения. И это спокойствие, эта непоколебимая уверенность в себе настораживали сильнее любого открытого вызова.

– Обычно люди не замечают воздействия, – произнёс Платонов спокойно, без тени раскаяния. – Я просто обязан был попытаться узнать, насколько вы особенный, Николай Арсеньевич. Понять – настоящий ли передо мной князь.

Он говорил это без насмешки, без вызова, но в его словах чувствовалась холодная деловитость. Так рассуждают не о человеке, а о силе, с которой предстоит считаться.

– Узнали? – холодно осведомился я, не сводя с него взгляда. – Поняли?

Платонов выдержал паузу. Его лицо осталось неподвижным, лишь глаза стали внимательнее.

– Можно сказать, что я принял к сведению, что с вами не стоит играть по тем правилам, которые применимы к обычным людям.

Ответ прозвучал ровно, почти уважительно. Но в нём не было уступки, а лишь корректировка стратегии.

Я сделал шаг вперёд, позволяя ветру окончательно вытеснить остатки тумана с досок террасы.

– Я отзываю своё приглашение, – строго продолжил я. – И не хочу вас более здесь видеть. Если вы решите наведаться, дайте знать заранее и дождитесь согласия на встречу.

Слова легли между нами твёрдо как камень, который не сдвинешь одним жестом.

– Как скажете, князь, – мужчина чуть скривился, и эта гримаса на миг исказила его аккуратные черты. Он осмотрел двор так, будто только сейчас заметил, что стоит на чужой территории, под чужой защитой. – Я всё же надеюсь, что вы прислушаетесь к голосу разума. И примете решение относительно нашего сотрудничества.