Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 158 страниц)

Глава 12
Утро

Я проснулся от чьего‑то монотонного, приглушённого голоса. Словно в другой комнате говорил не выключенный с вечера радиоприёмник.

– Ходит непонятно где, шастает… – ворчал знакомый голос. – А мне потом пятна от босых ног убирай… А это, между прочим, не так уж легко… Одного мыла сколько уйдёт…

Я лежал с закрытыми глазами и прислушивался. Но бормотание прекратилось.

Открыл глаза, медленно повернулся на бок и довольно вздохнул, отметив, что окно было закрыто. Значит, сегодня обойдемся без утренних сюрпризов в виде сквозняков и птичьих гостей. А вот дверь в ванную была приоткрыта. В щель просачивался свет, и из которой доносилось бурчание.

Дверь открылась чуть шире. В проёме появился Никифор, лохматый, сосредоточенный, с выражением глубокой занятости. В руках он держал объёмный льняной мешок. Похоже, в него он складывал вещи для стирки. И я быстро зажмурился, делая вид, что сплю. Но веки я сомкнул неплотно, подсматривая за гостем.

Домовой осторожно, но с усилием потащил мешок к выходу, словно выносил боевые трофеи. Волочил его по полу, при этом не прекращая своё бормотание:

– И ведь ни копейки мне не платят. Ни рублика. Как хочешь – так и выкручивайся…

На секунду он остановился у двери, вздохнул с явным надрывом и кивнул сам себе, будто подводя итог всему происходящему. Затем крякнул, словно вдруг вспомнил о чём‑то важном и неприятном, хлопнул себя по лбу и, не раздумывая, бросил мешок прямо на пол.

Никифор прытко развернулся и зашагал к окну. Открыл раму ловко, в один приём. Не широко, всего на ладонь. Словно не проветрить, а обозначить присутствие свежести. Полюбовался результатом, кивнул с одобрением, как человек, который всё сделал правильно, и уже хотел было удалиться. Затем достал из кармана штанов несколько семян и осторожно положил их на подоконник.

Но повернувшись, он увидел, что я уже открыл глаза. И лежал, не двигаясь, глядя прямо на него. Без укоров, но и без удивления.

Домовой, застигнутый врасплох, сначала слегка присел, а потом заметно приосанился. Подтянул рубаху, поправил верёвку на поясе, будто вдруг вспомнил, что он – хранитель, а не ночной уборщик. Выпрямился, принял важный вид и, деловито щурясь, спросил:

– И чего вам не спится?

Голос у него был серьёзный, почти укоряющий. Как будто это я нарушил порядок вещей тем, что проснулся раньше, чем ему удалось закончить утренний обход. И я заметил, как он легким движением смахнул семечки за окно.

– Да вот, пришлось, – ответил я и вздохнул, потянувшись под одеялом. – Душно было. А тут ты окно открыл, воздух впустил… И сразу легче стало.

– Так… на то я и домовой, – с готовностью закивал Никифор. Вид у него был торжественный, как у человека, чья заслуга наконец признана. – Я ж завсегда полезное делаю. За домом слежу, за порядком гляжу. Без меня бы всё уже…

Он махнул рукой, но фразу не закончил, умолчав о возможных катастрофах, которые обязательно случились бы, если бы он не следил за порядком.

– Я там одежду снял… – тихо напомнил я не вставая.

– Не извольте беспокоиться, княже, – сразу отозвался он, вытягиваясь в струнку. – Я уже всё собрал. Ничего не забыл. Вычищу, выстираю, просушу как надо…

Он вдруг откашлялся, будто одёрнул сам себя за излишнюю мягкость, и лицо его стало строже. Я понял, что домовой вернулся к привычной роли.

– А вам, между прочим, пора уже просыпаться, – нахмурился он подбоченясь. – Дел, что ли, нет? Лишь бы бока отлеживать да перину портить. У нас, между прочим, народ с рассвета на ногах, а вы тут…

Я только улыбнулся. В этой ворчливости, в утреннем бубнеже и суете было что‑то очень тёплое.

Проводил Никифора взглядом, как он, ворча, подхватил мешок и отправился по делам. Затем отбросил одеяло, опустил ноги на пол и поднялся.

Быстро принял душ, потом растёрся чистым, пахнущим травами полотенцем, будто только что вытащенным из поленницы на солнце.

В комнате меня уже ждал костюм. Аккуратно развешенный, выглаженный с педантичной тщательностью. Белая рубашка и костюм‑тройка из серой ткани – всё сидело по фигуре, как будто снято с меня, пока я спал. А ведь раньше, насколько я помнил, костюм был мне слегка великоват.

Нагрудный карман пиджака украшал маленький герб, вышитый тонкими, уверенными стежками. Я провёл по нему пальцами, ощущая гладкую поверхность нитей. Будто он там был всегда, и я только сейчас заметил.

Мысль о том, чтобы поблагодарить домового, пришла сама собой. Не из вежливости, а по‑человечески. За заботу, за то, что всё продумано до мелочей.

Главное – сказать это так, чтобы он не решил, что я издеваюсь. Никифор ведь обидчивый. Но, пожалуй, стоит рискнуть.

Я спустился по лестнице в гостиную. Воздух первого этажа был тёплым, с запахом древесного угля и заваренного чая. В кресле у камина сидел Морозов. Будто он и не уходил никуда с вечера.

– Доброе утро, юный князь, – сказал он, подняв глаза. Голос был бодрым, но в нём проскользнула настороженность. – Рановато вы сегодня проснулись.

– Главное, что хорошо выспался, – отозвался я, подходя ближе. – Происшествий не было?

Спросил скорее по привычке, из вежливости. Но в ту же секунду заметил, как воевода чуть напрягся. Лёгкая тень прошла по лицу, подбородок стал резче, взгляд немного потускнел. Он не ответил сразу. Я замедлил шаг, остановился у кресла и вопросительно посмотрел на него, ожидая ответа.

Морозов скривился, будто откусил что‑то кислое. Потом, не торопясь, потянулся вниз, за кресло, и аккуратно, двумя руками, вынул оттуда предмет. Как будто доставал не вещь, а спящего зверя.

– Принесли сегодня из леса, – сказал он негромко и протянул мне… женскую сумку.

Я молча взял её из его рук. Сумка была простой и практичной. Объёмной, из толстой коричневой кожи, с широкой лямкой, чтобы носить через плечо. Такие, обычно берут не для красоты, а чтобы служила долго.

– И что это значит? – уточнил я, хотя ответ уже знал. Просто нужно было услышать его вслух.

– Не врала, значится, эта самая Вера, – почесав щёку признал Морозов. И я заметил, что эти слова дались ему с великим трудом. – Похоже, ей и впрямь кто‑то из лесовиков подарил лапти. А эту сумку утащил взамен.

Я повертел вещицу в руках. Весила она прилично. Не столько сама по себе, сколько за счёт содержимого.

– Они это могут? – спросил я, скорее проверяя догадку, чем сомневаясь.

– Могут, – кивнул Морозов. – Нечисть на редкость любопытна. У всего старшего народа есть такой грешок. Считают себя… ну, не ворами, а скорее… обменщиками. Что‑то уносят, а взамен оставляют то, что, по их мнению, не менее ценно. Наш Мурзик, к примеру, может утащить карандаш, табакерку, да хоть чайную ложку – и взамен подсунуть камешек. Потом, конечно, вернёт, если вы вещь свою искать станете и не позабудете о ней. Поиграет и вернёт. Но если не отдашь его камень, он будет долго дуться.

Он усмехнулся и продолжил.

– У него, к слову, где‑то в доме есть схрон, куда он натаскал всяких ценнстей. И орехи, и перья, и какие‑то железки, и даже ключи. Только всё это – его сокровища. Не тронь, не взгляни.

Морозов говорил охотно. Словно с облегчением, будто нашёл повод поговорить не о делах, а о чём‑то живом, понятном, пусть и странном. В голосе его было чуть больше теплоты, чем полагалось по уставу.

Но меня было не обмануть. Я видел, как он всё время держит глаза на сумке, а не на мне. Пальцы воеводы были по‑прежнему сжаты в кулак, хоть и положены на подлокотник. Он знал, что эта находка значит больше, чем просто потерянная вещь.

И я знал.

– Надо вернуть девушке её вещи, – сказал я, глядя прямо на Морозова.

Тот приподнял бровь, но сразу кивнул:

– Я попрошу Прохора, который её отвозил в город. Пусть передаст…

– Нет, так не пойдёт, – покачал я головой. И сразу заметил, как воевода тяжело вздохнул, будто заранее знал, к чему всё идёт.

– Да все вы понимаете, – продолжил я, – правильно будет, если мы отвезём сумку сами. И извинимся.

– За что? – насупился Морозов. В голосе его сквозила обида, сдержанная, но упрямая. – Она приперлась из леса. Без документов, без объяснений, с дежурной сказкой всех заезжих проходимцев. Что мы ещё могли подумать?

Я не стал спорить. Не напомнил ему, что обвинения шли именно от него. Но и я не перечил, хотя мог бы, даже должен был. Молчание в тот вечер было и моей виной. Я видел, что Вера растеряна, что она говорит не выученный текст, а пытается на ощупь объяснить то, во что сама ещё не до конца верит.

Но я не встал между ней и обвинениями. Не защитил. Не уточнил. Проявил осторожность, которая легко превращается в равнодушие.

Малодушие. Именно так.

Я вздохнул глубоко, не в упрёк Морозову – себе. Потому что знал: и он, и я понимали, что всё пошло не так, как могло бы.

Теперь нужно было сделать справедливый жест.

– Поедем вместе, – сказал я. – Всё объясним, как сможем. И вернём то, что ей принадлежит.

Морозов упрямо молчал.

– Мы ошиблись, – произнёс я с нажимом, глядя воеводе прямо в глаза. – А в таких случаях положено приносить извинения. Это не вопрос вежливости – это вопрос чести.

Морозов скрестил руки на груди, будто поставил щит между собой и моими словами.

– Я готов принести сумку, – буркнул он. – Но извинения…

Он фыркнул, нахмурился, словно я предложил ему прыгнуть с моста в незнакомую бурную реку.

– Ещё перед ведьмой я не извинялся, – продолжил воевода. – И не собираюсь начинать. Хватит того, что лично вернём эту торбу. Хотя, по мне, и это лишнее. Прохору было бы сподручнее. Он с ней, вроде, уже на короткой ноге, раз домой её отвёз. Может, эта Вера ему и порчу не сделает.

Я приподнял бровь и усмехнулся:

– Только не говорите, что вы её боитесь?

Воевода тут же вскинул взгляд. Быстрый, острый, как у человека, которого застали врасплох. В его глазах мелькнул… не страх, нет, но… настороженность. Он встретился со мной взглядом, будто хотел что‑то возразить, но не нашёл подходящих слов.

И всё стало ясно. Он не боялся Веру как человека. Владимир опасался того, что она может оказаться не слабой, не глупой, не наивной. А настоящей. Такой, с которой придётся считаться. Даже ему.

– Ещё чего не хватало, – фыркнул Морозов, отводя взгляд. – Чтобы я боялся эту пигалицу? Да вы что. Вот мать у нее, та да, была жуткая. Могла одним взглядом в комнате температуру опустить. Стужу навести, чтоб кости ломило. Такая, что и во сне не приснится. А эта…

Он осёкся, потому что я, не говоря ни слова, аккуратно и молча поставил сумку ему на колени.

Морозов посмотрел на неё так, будто я передал ему коробку с ядовитой змеёй. Он уставился на нее осторожно, не шевелясь, словно она могла вот‑вот зашипеть.

– Надо уметь признавать ошибки, – спокойно сказал я. – Недаром в народе говорят: повинную голову и меч не сечёт.

Воевода прищурился, и произнес с раздражённой убеждённостью:

– Это говорят те, кто ведьм не знал.

Он сжал ручку сумки, но держал её, как человек, которому поручили доставить хрупкое и опасное. Как минимум ртуть. Или завёрнутое в кожу проклятье.

– Проще будет сумку эту сжечь, – добавил воевода.

Я усмехнулся, спокойно глядя на него. Он мог ворчать, но сумку держал крепко и не отбросил в сторону. А значит, уже взял на себя ответственность. Просто ещё не признал этого вслух. Но я и не торопил. Главное, что путь начался.

– Мы поступим по совести, – заключил я.

Морозов буркнул, не глядя на меня:

– Потом не жалуйтесь, что я вас не предупреждал.

– Лучше бы вы меня вчера так предупредили, – парировал я. Не сердито, но с нажимом.

Он на миг замер. Потом отвёл глаза, будто вглядывался в огонь в камине, которого там не было, и мрачно выдал:

– Не мог я этого сделать.

– Это ещё почему? – удивился я.

Морозов сгрузил сумку на пол, аккуратно, почти с облегчением, и взял со стола чашку с остывающим чаем. Сделал глоток, только после этого ответил:

– Потому как вы не спросили.

Владимир поднял на меня взгляд – прямой, спокойный.

– Вы у нас князь. Вы главный. По закону, я не должен вам перечить. Вернее могу, но только если вы рискуете жизнью. А если просто идёте в неизвестность, да к тому же с уверенностью в голосе – значит, я иду рядом. Молча.

Я посмотрел на него с неожиданным для себя уважением. Он говорил не как подчинённый и не как друг. Как тот, кто взял на себя незаметную, но тяжёлую часть службы. Держать удар, даже если его не просят.

– А вдруг бы водяной меня решил убить? – уточнил я.

Морозов поставил чашку обратно на стол. Затем усмехнулся. Криво, без веселья, но честно.

– Сначала бы ему пришлось обойти меня, – сказал он просто. – А я, княже, не самый удобный противник. Пока бы он со мной разбирался – вы бы успели отскочить. А может, и сбежать.

Сказал это и пожал плечами, будто речь шла о самой обычной вещи.

– Так, – я помассировал виски пальцами, пытаясь упорядочить мысли. – Я‑то считал, что вы меня из уважения не отчитываете.

– Да как я могу вас отчитывать? – искренне удивился Морозов, вскинув брови. – Вы же по своей княжеской мудрости принимаете важные решения, которые полезны для нашей земли.

Я прищурился, ловя в его голосе хоть тень насмешки, искал подвох в словах. Но лицо у Морозова было спокойное, открытое, даже с какой‑то старомодной серьёзностью. Не было к нем ни иронии, ни игры.

– Князя ведёт сила его крови, – пояснил воевода ровно, почти торжественно.

Но легче от этого не стало. Слова повисли в воздухе, как фраза из книги, смысл которой ускользает.

– И что это значит? – спросил я, не скрывая скепсиса.

Морозов посмотрел на меня с лёгким наклоном головы, как человек, уверенный в том, что говорит очевидное.

– Вам помогает провидение, – произнёс он почти нараспев, как утверждение, не требующее доказательств.

Я вздохнул и кивнул:

– Это хорошо… Потому что, если и вправду помогает – пусть не перестаёт.

Я сел в свободное кресло, устроился поудобнее и, немного помедлив, подбирая нужный тон, сказал:

– Давайте с вами договоримся. Вы мне всё же подсказывайте – про особенности общения с нашими соседями. А то, не ровен час, наломаю дров… И ведь наломаю с лучшими намерениями.

Морозов кивнул, и в его виде не было даже тени иронии:

– Как скажете.

Я перевёл взгляд на столик. На нём, рядом с посудой, лежала газета. Бумага чуть желтоватая, заголовки – крупные, со старомодной версткой. Простая, но цепляющая взгляд.

Морозов заметил, куда я смотрю, и усмехнулся уголком губ:

– Местная пресса, – пояснил он. – Утром с продуктами привезли.

Я кивнул, взял газету и развернул её аккуратно, стараясь не порвать хрупкие сгибы. Бумага была тонкая, шершавая, чуть влажная на ощупь. Будто хранилась где‑то рядом с мешками картошки. А на первой странице был изображен молодой князь Северска. То есть, я.

Удивлённо приподнял бровь.

Газета называлась «Вести Северска». Толкая, всего четыре листа. Похоже, местных событий хватало ровно на то, чтобы заполнить такую скромную площадь – или же лишнего просто не печатали.

На первой полосе крупным планом была моя фотография. Я с серьезным лицом стоял на фоне здания Совета, в полупрофиль. Вид у меня был сосредоточенный, почти сосредоточенно‑героический, если бы не знал, что в тот момент я просто щурился от резкого ветра, когда вышел из здания после официального признания моих притязаний на титул.

Под снимком жирной строкой красовалась подпись:

«Лесопилку, на которой периодически пропадают люди, посетил с инспекцией Великий князь Северска».

Я невольно хмыкнул. Формулировка получилась крепкая. Словно не инспекцией, а крестовым походом отметился.

Перелистнул страницу, нашёл нужную колонку. Текст был крупный, с отступами, почти без канцелярщины. Видно – писали, чтобы читали. Не анализировали, не критиковали – именно читали.

В статье с изрядным воодушевлением рассказывалось о «молодом князе», который, толком не успев вступить в должность, уже сумел лично вмешаться в сложную ситуацию и выехать на место. Репортёр с явным восторгом писал о том, как «новый князь работает на земле», как «внимательно выслушал рабочих», как «не побрезговал пройтись по территории, не отстраняясь от людей». И завершалось всё вдохновлённой строкой:

«С таким правителем княжество далеко пойдёт».

Я дочитал, сложил газету пополам и вернул на стол. Сидел с лёгкой полуулыбкой, думая о том, как странно видеть себя глазами чужого человека – пусть даже доброжелательного.

В тексте чувствовалась искренняя вера в то, что всё налаживается. Что приехал не временный чиновник, не смотрящий с печатью, а кто‑то, кому не всё равно. Кто увидел – и остался. И это обязывало больше, чем любой указ.

– Выходит, сработал ваш замысел, – сказал Морозов.

– Только теперь у народа появились большие надежды, – ответил я. – На то, что княжество всенепременно воспрянет из пепла. А мне придется всеми силами стараться не подвести этих ожиданий.

Морозов пожал плечами. Движение было чуть задержанное, будто он сам до конца не решил, соглашаться ли или просто отмахнуться. Получилось небрежно, но в то же время обдуманно. Как будто и да, и нет.

Я посмотрел на него внимательнее. Он сидел спокойно, с чашкой остывающего чая в руке, с задумчивым взглядом. И в нем не было ни простого уставшего солдата, ни старого служаки, который всё видел и уже ничему не удивляется. Было в воеводе что‑то еще. Куда глубже.

Отчего‑то именно сейчас мне показалось: передо мной не просто воин, всю жизнь учившийся убивать упырей и воевавший с водянниками. Не только человек с крепкими руками и верным глазом.

Передо мной сидел мужчина, который всё это время… наблюдал за людьми. Смотрел, взвешивал, делал выводы. И, быть может, знал об этом крае куда больше, чем говорил.

Не только о границах, но и о боли, страхах и надежде. И, возможно, именно поэтому он до сих пор здесь.

– О чём задумались, князь? – уточнил Морозов, приподняв бровь и чуть склонив голову набок.

– Да так, – отмахнулся я, не желая разворачивать свои мысли вслух. Взял чайник, налил в чашку тёплого отвара. Потом осмотрелся и, понизив голос, спросил:

– Мурзик так и не объявился?

Морозов тут же резко обернулся, будто проверяя, не прячется ли Никифор за портьерой или, чего доброго, под табуретом. Убедившись, что поблизости никого нет, он склонился ко мне, и заговорил почти шёпотом:

– Мелкий никогда так надолго не пропадал. А тут даже печенье не тронул. Ведь специально положили такое, как он любит. С маком. У него повсюду заначки, я в курсе. И под лестницей, и за каминой, и в кладовке, где коробка с сушеными яблоками и травами. Но от свежей выпечки он никогда не отказывался.

Воевода вздохнул и покачал головой.

– Никифор ужасно переживает. Ходит по дому, ворчит под нос, подушку его трогал – смотрит, не примята ли. Вчера даже на чердак лазил. Молчит, делает вид, что всё под контролем… но я его знаю. Нервничает.

Морозов снова бросил взгляд в сторону двери, как будто надеялся, что сейчас тихонько скрипнет пол, и шерстяной воришка сам вылезет, потягиваясь всем своим гибким телом.

Но скрип не раздался. И дом по‑прежнему оставался чуть тише, чем обычно.

Я допил чай, потом перевернул чашку на блюдце и встал из‑за стола.

– Надо купить орехов, – сказал я, поправляя рукав. – И вернуть Мурзика в семью.

Морозов кивнул с неожиданной серьёзностью:

– Согласен.

Он говорил так, будто речь шла не о зверьке, а о потерянном бойце.

– А пока едем в Совет… – заявил он бодро, уже двигаясь к двери.

– Сначала заглянем к Вере, – напомнил я, и голос у меня был спокойный, но твёрдый.

Морозов остановился, словно наткнулся на невидимую преграду. Нахмурился. На миг в его лице мелькнуло что‑то между досадой и тревогой.

– Хорошо, – буркнул он наконец, не споря, но и не скрывая, что охоты у него к этой затее немного.

Он наклонился, поднял с пола сумку и молча зашагал к выходу.

Я пошёл следом, догадываясь, что день будет интересным.

Глава 13
Работный дом

Я вышел на крыльцо как раз в тот момент, когда Морозов заканчивал разговор с Пахомом. Дружинник стоял по стойке, руки за спиной, взгляд прямой. Он докладывал, без лишних слов. Я лишь успел заметить, что у него в кармане лежало надкусанное яблоко.

– Доставил её в работный дом, – говорил парень. – Где всех приезжих селят. У порта который.

– Вера? – уточнил я, подходя ближе. – Ты её отвёз в работный дом?

Морозов кивнул вместо парня.

– Куда она попросила – туда и отвез, – подтвердил тот. – Там еда есть, койки чистые… в общем, всё, что надо. Место проверенное.

– А ты не подумал сказать мне, что она там пристроилась? – уточнил воевода с легким раздражением.

Парень пожал плечами:

– Так, указания не было. Мне велели довезти, куда ей надобно – я довёз. Доставил до дверей.

Морозов хмыкнул, забрал у Пахома ключи и не торопясь обошёл машину. Уверенно, без суеты сел за руль. Я занял место рядом, прикрыл за собой дверь и молча пристегнулся. Машина тронулась с лёгким рывком, и мы покатили вниз по просёлочной дороге.

Некоторое время ехали молча. За окнами медленно тянулись сосны, кустарник. Постепенно лес отступал, появлялись деревянные заборы, стайки кур на обочинах, запах сырой земли. Потом началась городская окраина: покосившиеся лавки, надписи на фанере, вывески, выцветшие под дождями.

– Работный дом не самое худшее место, – не оборачиваясь, отстраненно сказал Морозов. – Но и не лучшее. Люди там разные. Кто от нужды туда попал, кто по наказанию. Не все там тихие. Не все добрые.

Я посмотрел в лобовое стекло, не зная, что сказать. Потом всё же задал вопрос:

– Там её не обидят?

Морозов чуть покачал головой, не то в знак отрицания, не то от досады.

– Она там две недели как‑то жила. Сама же сказала. Я больше беспокоюсь за других жильцов, – проговорил он. – Им же теперь приходится соседствовать с ведьмой.

Владимир сказал это без насмешки, как человек, который давно привык, что не всё, что кажется хрупким, безопасно.

– Это ведь не точно, – возразил я, бросив взгляд на сумку, что лежала на заднем сиденье. – Или вы нашли в её вещах что‑то подозрительное?

Морозов фыркнул, но ничего не сказал. Глаза его оставались на дороге, руки держали руль крепко, с привычной уверенностью.

– Владимир, вы осмотрели вещи? – спросил я, добавив голосу строгости.

Воевода тяжело вздохнул, будто вопрос был не про сумку, а про нечто куда более личное.

– Находку принёс из леса зверь, – сказал он. – Кажется, бобр.

Он замолчал на пару секунд, потом добавил, чуть тише:

– Бобры на редкость порядочные животные. Лесовики их уважают. Потому что если бобру что поручить, то он сделает. Не собьется с дороги за мотыльком и не уйдет на дальнюю просеку есть малину.

Я ждал продолжения.

– Ясное дело, – проговорил воевода, поняв, что отмолчаться не получиться, – что таких совпадений не бывает. Вера сказала, что потеряла сумку, когда нашла лапти. Ну, точнее – когда лапти нашли её. А тут пожалуйста: кто‑то из лесных притащил эту торбу к задней калитке. Ровно с утра. Ни раньше, ни позже.

Я кивнул. Совпадение это было слишком точным, чтобы быть случайным.

– Проверять её у меня не было необходимости, – проворчал Морозов, отворачивая лицо к окну.

– Не ожидал от вас такой деликатности, – заметил я с удивлением.

Он ничего не ответил. Только губы его чуть дёрнулись, будто мужчина хотел сказать что‑то колкое, но передумал. И когда я решил, что дальше разговор не пойдет, Морозов не выдержал:

– Не в деликатности дело. Просто… женская сумка – это страшная вещь, князь.

Он говорил серьёзно, почти исповедально, не отрывая взгляда от дороги.

– В ней может оказаться что угодно. От гвоздодёра до мышеловки. А может… и того хуже, – он замолчал на пару секунд, словно решался, стоит ли продолжать. – Какие‑нибудь салфетки. Или эти их… косметички. Цветные, в горошек… с замочками…

Он чуть побледнел, как человек, вспомнивший нечто не до конца переваренное.

– Не нужно мне таких травм, князь. Я не всё могу вынести, чесслово.

Я повернулся к нему, изучая лицо воеводы. Морозов не шутил. В его тоне не было улыбки – лишь усталая, честная осторожность. Как у того, кто уже однажды сунул руку не туда и больше не хочет повторений.

Я помолчал, потом всё же спросил:

– Вы были женаты?

Морозов кашлянул, будто воздух вдруг стал гуще, и промолчал. Ответа сразу не последовало. Но по тому, как он сжал губы и отвернулся к окну, я понял: был. Или почти. И разговор этот явно не для дороги.

– Мне и без того хорошо, – выдохнул Владимир и осенил себя священным знаком. Сделал это небрежно, по старой привычке, но видно было – от сердца. Почти сразу добавил, словно оправдываясь:

– Я не против дамского общества, – проговорил он, чуть опуская плечи. – Но семья… это для меня слишком. Не потяну.

Воевода замолчал, будто вспоминал что‑то. Потом продолжил, спокойнее:

– Я привык к гостевому домику за хозяйским особняком. Пусть он и не ахти какой. Зато всё своё. Небольшая кухонька, душ, старая бочка во дворе, чтобы охладиться летом. Всё как надо. Живёшь и не мешаешься.

Он чуть усмехнулся уголком губ:

– Часто летом выбираюсь на сеновал ночевать. Удобно. Тихо. Пахнет травой, сверчки… Сны лучше. А если не в одиночку – так и вовсе душа отдыхает. Порой с мужиками на рыбалку ездим. Ваш дядюшка, к слову, тоже это уважал. Без лишнего шума, с котелком, с ночёвкой. Хорошо было.

– Он тоже не женился потому, что не хотел менять свою жизнь? – хмыкнул я, бросив на воеводу быстрый взгляд.

Морозов посуровел. Лицо стало жёстким. Он бросил на меня быстрый, непроницаемый взгляд, потом отвернулся, будто смотрел не вперёд, а куда‑то глубже, внутрь себя.

– Была у него супруга, – сказал он тихо. – Да сгинула.

И замолчал. Словно поставил точку, за которой входа не было.

Мне стало неловко оттого, что я ляпнул, не подумав. Слова прозвучали буднично, а задели глубже, чем я ожидал.

– Я не знал, – тихо пояснил я, опуская взгляд. – У нас про родню по материнской линии не особенно принято говорить.

– Бывает, – вздохнул воевода. Голос у него был ровный, без обиды. Он на миг отвёл глаза от дороги, покосился на заднее сиденье.

– Не открывал я эту сумку, – сказал он после паузы. – Но сразу понял, чья она. Тут не надо иметь семи пядей во лбу. И думается мне, что вернуть ее решили потому, что с ведьмой никто не хочет ссориться. Среди старшего народа дураков нет.

Машина ехала ровно, с лёгким гулом. Морозов вёл уверенно, не глядя на указатели. Асфальт был не везде ровный, местами с заплатками, с выбоинами, но он огибал их легко, будто заранее знал каждую. Внутри салона было тихо. Даже мотор звучал мягко.

– А почему нельзя было пустить Веру в дом её деда? – спросил я, глядя вперёд. – Обязательно было поселить непонятно где?

– Так положено, – ответил Морозов без всякой заминки. – После смерти хозяина жильё опечатывается до вступления в наследство. Она пока не вступила.

– А если наследника нет? – уточнил я.

– Тогда наследство уходит на баланс княжества. Закон такой.

Асфальт под колёсами шуршал ровно, за окнами мелькали заросшие участки, редкие столбы и пышные кусты у обочин.

– И часто имущество уходит в доход княжества? – спросил я, больше чтобы не молчать.

– Здесь редко кто из дальней родни остаётся, – ответил воевода, слегка кивнув. – Душеприказчик находит дальнюю родню в других княжествах, те приезжают, смотрят и уезжают. Им тут ничего не надо. Потому почти всё – и дома, и участки, и постройки – город на баланс берёт.

Он помолчал, потом добавил:

– Чаще всего даже личные вещи остаются в комнатах. Наследники не ценят. Всё, что для местного память или оберег, для них – просто хлам. Сбывают за копейки, выкидывают, забывают. Северску проще, когда город решает. А то потом чужие припрутся, начнут делить, требовать, ругаться. Лучше уж по‑нашему. Спокойно и без скандалов.

Он замолчал на пару секунд, затем, будто вспомнив важное, добавил:

– Ваш дед еще так все устроил. У князя на балансе много жилья по городу было. Это уж потом Совет подключился…

Я ничего не ответил. Это не требовало обсуждения – просто ещё одна обязанность князя, о которой я раньше не думал.

Машина покатилась медленнее, мы въехали в район со старыми добротными домами из красного кирпича. Они не выглядели заброшенными, но и свежести в них не было. Некоторые крыши перекошены, кое‑где черепица держалась на честном слове. Оконные рамы посерели от времени, на стёклах виднелись пятна дождей и пыль, забившаяся в углы. Бетонные ступени у подъездов были сбиты по краям. Как будто их точила не погода, а жизнь.

– Вот мы и на месте, – сказал Морозов, когда свернули к старым докам.

Машина медленно прокатилась по ухабистой подъездной дороге и остановилась у здания, что выделялось даже среди местной скромности. Дом был двухэтажным, с позеленевшей от времени шиферной крышей. Стены выцвели неравномерно, штукатурка облупилась местами. Узкие, частые окна смотрели в разные стороны, в каждом виднелась своя занавеска: где цветы, где кружево, а где просто газета, приколотая кнопками.

– Пойдёмте, – буркнул Морозов и заглушил мотор. – Спросим у заведующей, как эта самая Вера устроилась. Может, она уже смыться успела. И мы зазря сюда приехали.

Я взял сумку с заднего сиденья и вышел из машины. Воздух здесь был другим. Густой, влажный. Пахло сыростью, ржавчиной и железом – таким, что разъедает не сразу, но основательно. Где‑то рядом протекала вода, и её запах смешивался с дымом и старым деревом.

Я вдруг поймал себя на мысли, что не помню, какими были запахи в столице. Всё оттуда будто стерлось. Осталось только это: доки, сумка в руке и тяжёлый воздух у воды.

Дежурный у входа сидел на шатком стуле и читал потрёпанную книжку в мягкой обложке. Старик с рыжеватой, спутанной бородой, в выцветшей спецовке и клетчатых тапочках на босу ногу. Он поднял на нас ленивый взгляд, но как только узнал Морозова его будто током дернуло. Мужчина поспешно вскочил, вытянулся в струну, уронив книжку на пол.

– Доброе утро, – выдохнул он и быстро скосил глаза на меня. Взгляд стал настороженным, почти испуганным. – Неужто сам князь решил проверить наши угодья?

– Имеет право, – просто сказал Морозов, не вдаваясь в подробности. Голос был ровный, чуть глуховатый. – Где комендант?

– Так, у себя… – тут же ответил дежурный, но затем спохватился и поправился: – В столовой. Завтрак у них.

– Ясно.

– Проводить? – угодливо предложил он, шагнув чуть в сторону, будто уже готов был выйти из будки.

– Оставайтесь на месте, – сказал я строго. – Пост покидать не стоит. Глядите в оба.

Старик осенил себя священным знаком и быстро снова опустился на продавленный стул. Книжка осталась валяться под ногами.

– Неужто беда пришла?.. – проблеял он, почти шёпотом.

– Никакой беды нет, – уверил я и шагнул за Морозовым в коридор. Воздух внутри был тёплый, с ароматом варёных круп и чего‑то кислого.

Столовую мы нашли не по запаху, а по звону посуды и тихому гулу голосов. В коридоре стояла длинная вереница людей. Некоторые вполголоса переговаривались, другие просто ждали, молча глядя перед собой. Тут были самые разные: поджарые работяги с натруженными руками, обрюзгшие мужики с мутным взглядами и сизыми лицами, женщины с пустыми кастрюлями в руках и бигуди на головах, словно прерванные прямо во время утренней возни.