Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 104 (всего у книги 158 страниц)

Медведев. Книга 7. Заговор

Глава 1
Семья

В высоком обществе брачные союзы не заключали по желанию. И уж тем более не по любви. Там вообще не особенно интересовались чувствами, если те не приносили выгоды. Люди соединяли фамилии, как складывают гербы на бумаге, и капиталы, как складывают цифры в отчётах. Всё было ровно, спокойно и предсказуемо. Без лишних эмоций, которые могли бы испортить тщательно выверенную картину.

Иногда, конечно, находился какой‑нибудь дремучий романтик. Тот, кто вдруг решал, что ему дозволено больше, чем принято. Он объявлял о намерении взять в супруги девицу не своего круга – без громкой фамилии, без нужного воспитания, без тех самых условностей, на которых держалось всё это благополучие.

Говорил он при этом обычно вдохновенно. С жаром. С убеждённостью, достойной лучшего применения.

Но чаще всего подобная авантюра так и оставалась пустым намерением. Потому что вокруг такого смельчака довольно быстро находились люди, готовые напомнить ему, где он находится и кем является. Ему объясняли, мягко или не очень, что подобные поступки – не просто ошибка, а угроза устоям. Что впускать в высшее общество человека, не соответствующего его высоте, – это не романтика, а глупость. Немыслимая и потому недопустимая. И, как правило, на этом всё заканчивалось.

Романтик либо одумывался, либо его «одумывали». Причём так, что второго пояснения уже не требовалось.

А общество продолжало жить по своим правилам: ровно, размеренно и без лишних потрясений, которые могли бы напомнить, что за фасадом благородства скрываются самые обычные человеческие страхи.

Мои родители не были исключением из правил. Их союз выглядел безупречно с любой точки зрения, которую принято считать важной. Отец – влиятелен, обеспечен, с именем, которое открывает двери быстрее, чем любой ключ. Мама – из старой династии, с кровью, в которой переплелись ветви, ведущие к самому императорскому дому. Такой брак не обсуждают, его одобряют заранее. Его не ставят под сомнение, а гордятся.

Церемонию провели в одном из самых почитаемых храмов столицы. Всё было так, как и должно было быть. Достойно. Правильно. Почти торжественно холодно.

Но за этой безупречной ширмой скрывалось то, о чём обычно не говорят вслух. Настоящая любовь. Мама любила отца.

Это было не просто заметно, а очевидно для любого, кто хотя бы раз видел их вместе. Её чувства не нуждались в словах, они проявлялись в каждом жесте, в каждом взгляде, в той самой тихой заботе, которая не требует благодарности.

Стоило отцу оказаться рядом, как она чуть поворачивалась к нему, словно незаметно для самой себя, и смотрела на него с пронзительной нежностью. В этом взгляде не было ни сомнения, ни ожидания – только спокойная, уверенная привязанность.

Отец никогда не отвечал ей тем же. Он был слишком рациональным. Слишком собранным. Человеком, для которого чувства, по всей видимости, всегда шли после расчёта.

Мама, казалось, этого не замечала. Или не хотела замечать.

Она могла, словно невзначай, смахнуть несуществующую пылинку с его плеча. Поправить выбившуюся прядь волос у виска, делая это с той аккуратностью, с какой касаются чего‑то дорогого. За завтраком она рассказывала ему новости ещё до того, как он открывал свежую газету, и делала это с лёгкой улыбкой, будто делилась чем‑то важным именно для него.

Она умела радоваться даже самым простым вещам. И делала это искренне, без оглядки на то, как это выглядит со стороны.

Отец не демонстрировал к ней ни презрения, ни раздражения. Он принимал её заботу спокойно, без лишних слов. Иногда даже казалось, что в его взгляде мелькает нечто похожее на мягкость, но настолько быстро, что нельзя было быть уверенным, не показалось ли. Возможно, он просто не хотел её разочаровывать. А возможно ему действительно было приятно её общество.

Мне хотелось верить, что причина была именно в этом.

Мама также любила меня и сестру. Не той спокойной, отстранённой любовью, которую принято считать достаточной в нашем кругу, а живой, тёплой, почти упрямой. Она не перекладывала заботу на нянек, хотя могла бы. И, пожалуй, именно потому мы росли счастливыми.

Она играла с нами. Не делала вид, что играет, а действительно включалась, смеялась, придумывала какие‑то свои нелепые сюжеты, в которых мы неизменно оказывались то путешественниками, то спасителями, то героями, которым обязательно всё удастся. И в этих играх не было ни капли снисходительности, а только искреннее участие.

По вечерам она читала нам сказки. Садилась рядом, поправляла складки на покрывале, перелистывала страницы медленно, будто сама наслаждалась каждой историей. Она читала разными голосами, иногда сбиваясь, иногда смеясь над собой, если перепутывала реплики, и от этого сказки становились ещё живее.

Я помню, как каждый вечер она заходила в мою спальню. Тихо, почти неслышно. Поправляла одеяло, будто я мог замёрзнуть, даже если в комнате было тепло. Проверяла, закрыта ли створка окна, и только потом, убедившись, что всё в порядке, наклонялась и касалась губами моего виска.

– Спи спокойно, – шептала она.

И в этом голосе было столько уверенности, что мир действительно казался безопасным. Она буквально светилась заботой и любовью.

Любовь матери не была чем‑то показным. Скорее наоборот – в её внимании не было ни тени усилия, будто всё это происходило само собой.

Утром она будила нас сама. Не позволяя никому вмешиваться в этот маленький ритуал. Она садилась на край кровати, проводила рукой по моим волосам, иногда чуть щекотала за ухо, если я упрямо притворялся спящим.

– Княжич, просыпаться не изволим? – с лёгкой насмешкой спрашивала она.

Я открывал глаза, щурился от света, а она уже спокойно и мягко улыбалась, будто весь день впереди был чем‑то хорошим и предсказуемым.

Марину она будила иначе. Сестра просыпалась легче, и мама просто открывала шторы, впуская в комнату утренний свет.

– Маришка, утро уже пришло, – говорила она тихо.

И сестра поднималась, потягиваясь, ещё сонная, но уже улыбаясь.

Учила читать нас тоже мама, не доверяя это дело никому.

Она усаживала нас рядом, раскладывала книги, терпеливо объясняла буквы, складывала их в слова, а слова в предложения. Не торопила, не раздражалась, даже когда я упрямо путал одни и те же буквы.

– Не спеши, – говорила она. – Слова любят, когда к ним относятся внимательно.

И я почему‑то верил ей.

Учителя, которые приходили в дом, тоже проходили через неё. Мама настаивала на том, чтобы лично знакомиться с каждым. Она слушала, как они говорят, задавала вопросы, иногда совершенно неожиданные, и смотрела на них так внимательно, что даже самые уверенные люди начинали подбирать слова осторожнее.

– Дети не книги, – говорила она потом отцу. – Их нельзя просто заполнить знаниями.

И, несмотря на всю свою рациональность, отец не спорил.

Она проверяла, как проходят занятия, иногда сама садилась рядом, наблюдая за уроком, и учителя в такие моменты старались говорить чётче, объяснять понятнее, будто экзамен сдавали не мы, а они. И, пожалуй, так оно и было. Потому что для неё мы были не обязанностью. Мы были смыслом.

Когда мама заболела, мир вокруг нас словно начал тускнеть, будто кто‑то незаметно гасил в нём свет, оставляя лишь бледное, почти бесцветное отражение прежней жизни. Это произошло не сразу, не одним резким ударом, а постепенно, день за днём, так что поначалу казалось – всё ещё можно вернуть, всё ещё можно дождаться, когда она выйдет из своей комнаты и снова наполнит дом привычным теплом.

Но этого не случилось.

Смех, который раньше звучал легко и свободно, исчез так же бесследно, как исчезает звук в глубине густого леса. По вечерам окна по‑прежнему горели, но их свет уже не был живым – он стал холодным, служебным, как в местах, где люди существуют, но не живут. Вместо её звонкого голоса в доме звучали приглушённые разговоры лекарей, которые говорили вполголоса, словно боялись спугнуть то, что ещё оставалось хрупким и неустойчивым. По коридорам шуршали чужие шаги, осторожные, почти бесшумные, и от этого дом казался ещё более пустым.

Мы с Мариной быстро поняли, что беспокоить маму не стоит. Никто не объяснял нам этого прямо. Просто однажды стало ясно: туда, за закрытую дверь, лучше не заходить без необходимости. И даже говорить громче обычного не следует.

Марина приняла это первой. И почти сразу решила, что на этом ничего не закончится.

– Теперь я буду читать тебе сказки, – заявила она однажды вечером.

Сказала это так, будто брала на себя что‑то важное и окончательное. Я кивнул. И делал вид, что у неё получается не хуже, чем у мамы.

Она читала старательно, иногда сбивалась, иногда путала слова, иногда теряла нить повествования, но упрямо продолжала, не позволяя себе остановиться. И я слушал, не перебивая, не поправляя, потому что понимал – это нужно не только мне. Это нужно нам обоим.

Сам же я пробирался к матери поздно ночью, когда в доме становилось особенно тихо. Когда даже шаги слуг звучали глухо и редко, а коридоры казались длиннее, чем днём. Я открывал дверь её спальни осторожно, почти неслышно, и подходил ближе, боясь разбудить её, но ещё больше я боялся увидеть пустую застеленную кроватью.

Я садился рядом и начинал рассказывать обо всём. О том, как прошёл день, что сказал учитель, как Марина спорила со мной из‑за пустяка, как за столом уронили стакан и вода разлилась по скатерти. Я говорил тихо, спокойно, будто просто делился новостями, как она делала раньше. Потом наклонялся ближе и шептал ей на ухо:

– Спи спокойно.

Она не открывала глаз. Но на губах её появлялась слабая, едва заметная улыбка. Словно она слышала. Словно понимала. И этого было достаточно.

Отец в это время изменился. Он стал суровее и мрачнее. Даже больше, чем прежде.

Он почти не бывал дома. А если и появлялся, то ненадолго – проходил по коридорам быстрым шагом, не задерживаясь, не останавливаясь, будто дом стал для него местом, от которого он хотел держаться подальше. Но при этом он не наказывал нас, не срывался и не повышал голос. Не отыгрывался на нас за то, с чем сам не мог справиться. Он просто ушёл в работу с головой.

Так глубоко, что, казалось, всё остальное перестало для него существовать.

Он решал дела, встречался с людьми, отдавал распоряжения, держал под контролем всё, что можно было держать под контролем. Кроме самого важного. Иногда он смотрел на нас. Словно вспоминал, что мы здесь есть.

Но в этих взглядах не было той поддержки, которая была нам нужна. Не потому, что он не хотел. Скорее потому, что не знал, как её дать.

И потому в нашем доме стало тихо не только из‑за болезни матери. А из‑за того, что каждый из нас остался наедине со своей тишиной.

В один из дней отец, как всегда собранный и отстранённый, позвал нас в холл и коротко сообщил, что нам лучше провести время в саду. Он объяснил это тем, что в дом приезжает новый лекарь, и мы будем только мешать, если станем путаться под ногами. Сказано это было спокойно, без раздражения, но с той интонацией, которая не оставляет места для споров.

Я кивнул. И всё же, выходя из дома, невольно бросил взгляд на подъездную дорожку. Там уже стояла машина. Необычная, чужая для нашего привычного окружения. На её дверце я заметил символ жрецов – строгий, чёткий, слишком хорошо узнаваемый, чтобы можно было ошибиться. На мгновение мне стало не по себе, но я не сказал об этом ни слова. Спорить с отцом в тот момент казалось не просто бессмысленным, а неправильным.

Марина шла рядом, но уже тогда я чувствовал, как она напряжена. Едва мы оказались в саду, она остановилась, обернулась к дому и тихо произнесла:

– Мне это не нравится.

Я посмотрел на неё.

– Всё будет в порядке, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

– Нет… что‑то не так, – прошептала она и сделала шаг в сторону дома, будто собиралась вернуться.

Мне пришлось остановить её. Я взял её за плечи, осторожно, но достаточно крепко, чтобы она не вырвалась.

– Марина, – произнёс я мягче, – это просто лекарь.

Она посмотрела на меня, и в её глазах было то самое чувство, которому трудно найти объяснение, но невозможно не заметить.

– Я боюсь, – призналась она.

Я сжал её плечи чуть сильнее и сказал:

– Не нужно. Это всё пустое. Ты сама знаешь, как это бывает. Просто тревога.

Я говорил это ей. И в то же время себе самому. Потому что в глубине души уже понимал, что страх её не безоснователен, но признавать это означало лишиться последней опоры.

Мы остались в саду. Сидели в беседке, слушали ветер, который тихо шелестел листвой, и делали вид, что всё по‑прежнему. Я пытался отвлечь её разговором, вспоминал какие‑то мелочи, рассказывал о пустяках, которые ещё вчера казались важными, но слова звучали глухо, будто не находили отклика.

Время тянулось медленно. Слишком медленно. А потом дверь дома открылась. Я услышал шаги. Резкие, быстрые, непривычные.

Отец вышел в сад и направился к нам стремительным шагом, не оглядываясь, не замедляясь. Он шёл прямо, словно заранее знал, где мы находимся, и не собирался останавливаться ни на секунду. Я поднялся на ноги. Марина тоже вскочила, будто почувствовала то же, что и я. Отец подошёл к беседке и остановился напротив нас. И замер.

Он стоял неподвижно, словно не знал, что делать дальше. Его лицо оставалось таким же сдержанным, каким я привык его видеть, но в этом спокойствии появилась трещина, едва заметная, но оттого ещё более страшная.

Он не сказал ни слова. Но этого и не требовалось. Мы всё поняли. Марина коротко вскрикнула и этот звук будто разорвал тишину вокруг. Затем сестра рванула к дому. Мы с отцом одновременно бросились за ней.

Я не помню, кто из нас оказался быстрее, потому что в следующую секунду мы уже держали её – каждый со своей стороны. Она вырывалась, пыталась освободиться, звала маму, и в её голосе было столько отчаяния, что удерживать её становилось почти невозможно. Мы стояли напротив друг дурга, удерживая её вдвоём. И в какой‑то момент наши взгляды встретились. Слишком взрослые для того мгновения.

– Всё будет хорошо, – отчеканил отец.

Голос его прозвучал ровно. Почти спокойно. Но я видел, что он сам не верил в свои слова.

После этого отец изменился. Не сразу и не так, чтобы это можно было заметить постороннему человеку, но в доме стало иначе ощущаться его присутствие. Он начал чаще появляться там, где раньше его почти не было, и прежде всего – рядом с Мариной. В его взгляде, в том, как он задерживался у дверей её комнаты, в том, как спрашивал о её самочувствии, пусть и сухо, без лишних слов, чувствовалось беспокойство, которое он больше не пытался скрывать.

Он словно вспомнил, что он отец. Не стал другим человеком, не превратился в заботливого и ласкового, каким была мама, и не начал говорить словами, к которым мы привыкли от неё. Его забота выражалась иначе – в строгих указаниях лекарям, в том, что он сам проверял, тепло ли в комнатах, в том, что распоряжался так, чтобы Марину не тревожили без необходимости. Иногда он просто стоял рядом, молча, будто этого было достаточно.

И, возможно, для неё этого и было достаточно.

Она тянулась к нему осторожно, словно пробуя, не исчезнет ли это внимание так же внезапно, как появилось. А он, не умея иначе, отвечал ей тем же: сдержанно, но уже не отстранённо. И в этом их молчаливом сближении было что‑то правильное.

Но меня это не коснулось. Я не мог найти с ним общего языка. Мы разговаривали, конечно. Обсуждали дела, обменивались короткими фразами за столом, иногда даже задерживались в одном помещении дольше обычного. Но между нами всё равно оставалось расстояние. Оно было не физическое, а внутреннее, куда более устойчивое. С каждым годом оно только росло. Слова, которые могли бы что‑то изменить, так и не были сказаны вовремя. А те, что произносились, оказывались слишком поверхностными, чтобы достучаться до сути. Я видел в нём человека, который всё ещё живёт по своим правилам, не позволяя себе слабости, а он, вероятно, видел во мне того, кто не спешит принимать эти правила.

Мы стояли по разные стороны. И не делали шаг навстречу. Возможно, потому что не знали, как это сделать. А возможно – потому что слишком долго обходились без этого шага.

И теперь мне оставалось только сожалеть о том, что мы так и не сумели преодолеть эту пропасть, не научились говорить друг с другом по‑настоящему и, что куда важнее, так и не научились слышать.

Отец смотрел на меня долго и испытующе. Его взгляд был спокойным, как всегда, но в этой спокойствии чувствовалось едва уловимое напряжение.

Я не отвёл глаз. Стоял напротив него и вдруг поймал себя на мысли, что он, так же как и я, сейчас вспоминает. Не конкретный день, не отдельное слово или поступок, а всё сразу: ту длинную цепочку молчания, недосказанностей и упущенных возможностей, которая незаметно, шаг за шагом, превратилась в ту самую пропасть, через которую мы так и не научились переходить.

Мне показалось, что он тоже жалеет, что мы оба оказались слишком упрямы.

Слишком уверены в собственной правоте, слишком заняты тем, чтобы удержать себя, не уступить, не показать слабость. Мы жили рядом, говорили друг с другом, но каждый оставался на своей стороне, будто между нами проходила невидимая граница, которую нельзя было пересечь без потери чего‑то важного. И никто из нас не решился на первый шаг.

– Ты изменился, – сказал отец наконец и растянул губы в сдержанной улыбке. – Неужели начал бриться?

Я невольно провел рукой по гладкому подбородку. И понял, что отец просто решил заставить меня ощутить себя неловко, напомнить, что я всего лишь вчерашний мальчишка. Вот только все изменилось и я стал другим. Потому я вернул отцу холодную усмешку и ответил:

– Я начал делать это несколько лет назад.

– Не замечал, – произнес он и пожал плечами. – Но это не так уж и важно. Мы собрались, чтобы поговорить о другом.

Глава 2
Переговоры

– Познакомься, – продолжил Арсентий. – Это Пётр Фёдорович Ларин, директор Императорского института Науки.

Гость улыбнулся. И я заметил, с каким трудом дался ему этот жест. Улыбка вышла вымученной, фальшивой, больше похожей на оскал.

– Очень приятно, наконец познакомиться лично, Николай Арсентьевич, – произнёс он с наигранной любезностью, внимательно изучая моё лицо. – Очень наслышан о вас. При вашем управлении Северск буквально ожил. Расцвел.

Я ответил на рукопожатие, которое вышло каким‑то цепким. Как хватка хищника, который впился в добычу.

Передо мной был тот самый загадочный директор Императорского Института, который организовал экспедиции в труднодоступные уголки необъятной империи в поисках чего‑то неизвестного. Человек, которого я хотел найти, сидел прямо передо мной. В гостиной дома моего отца.

– Взаимно, – сдержанно ответил я, изо всех сил стараясь сохранять невозмутимое выражение лица.

На изящном столике между креслами стоял хрустальный графин с янтарным напитком и несколькими тонкими бокалами.

– Попробуешь? – Предложил отец, указывая на емкость. – Отличный напиток, тридцатилетняя выдержка…

– Нет, благодарю, – покачал головой я.

Ларин едва заметно приподнял одну седую бровь, внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Молча сделал неторопливый глоток из своего бокала, не сводя с меня изучающего взгляда.

В гостиной повисла гнетущая тишина, которую нарушало только потрескивание поленьев в камине. Ларин с плохо скрываемым, жадным любопытством наблюдал за нами обоими, и я заметил, как на его губах играет едва заметная усмешка.

– Ты сильно изменился, сын, – повторил отец, когда я устроился в кресле.

На это замечание я лишь развел руки:

– Всему виной работа на руководящей должности. Когда от тебя зависят судьбы многих, сложно оставаться столичным подростком, которому интересны только развлечения.

– Полагаю, так оно и есть, – прищурившись, согласился Арсентий. – Как там дела в твоём… княжестве?

Этот вопрос, заданный с лёгкой, едва уловимой насмешкой, заставил меня мгновенно напрячься:

– Всё хорошо, – просто ответил я и добавил. – Растем, крепнем. Верной дорогой идем в светлое будущее.

– Я слышал, вы развили бурную деятельность, как только заняли пост, – вклинился в разговор Ларин. – Восстановление порта, снятие нескольких человек с руководящих должностей…

– Людей с постов убрал не я. Всему виной их жадность, – ответил я. – И в результате ими заинтересовалась жандармерия. А из острога сложно руководить ведомством.

– Быстро решили вопрос с браконьерами, – продолжил гость, внимательно наблюдая за мной. – Я не осуждаю. Они как назойливая мошкара. Раздражают, мешают работать…

– Наверное, были какие‑то инциденты, – признался я после паузы. – Мне о таком не докладывали. Это юрисдикция лесничих и жандармерии. Я слишком плохо знаю тамошние леса, чтобы гоняться по ним за теми, кто устраивает незаконный отлов зверей или рубку редких пород деревьев.

Ларин улыбнулся, давая понять, что оценил шутку, кивнул и сделал еще один небольшой глоток:

– Но именно вы угрожали промышленникам… – начал было он, но я быстро его перебил:

– Если вы о том случае, когда пришлых браконьеров порвало дикое зверье, так в том нет моей вины. Я не несу ответственности за хищников. Лес на то и лес. И если волки захотели покушать, то кто же виноват, что трапезничать они надумали в лагерь незванных гостей?

Я взглянул на гостя, ожидая ответа.

– Никто, конечно – улыбнулся Ларин. – Впрочем, я вас и не обвинял. Я пытаюсь стать вашим другом, к чему проявлять агрессию?

– Пётр Фёдорович прав, – добавил отец. – Он гость в нашем доме, и просто хочет поддержать беседу. Зачем отвечать так резко?

– Тем более что леса Северска объявлены заповедными, – продолжил Ларин. – У вас же там водится редчайший, практически вымерший белый олень…

– И ваши работники присматривают за ним, – согласился я.

– Это хорошо. Подобные животные не должны пропасть от руки какого‑нибудь сиволапого крестьянина, который позарится на редкую шкуру, – согласился гость. – Надеюсь, прибывшие из экологического ведомства сотрудники плотно работают с вашими… лесничими?

Он сделал паузу перед тем, как произнести слово «лесничие». И мне показалось, что Петр Федорович прекрасно знает, кто занимает в Северске эти посты.

– Пока жалоб не возникало, – спокойно ответил я.

– Просто превосходно, – Ларин растянул губы в наигранной улыбке, но его глаза за золотыми стёклами очков жадно блеснули. – Потому что я давно не получал сведений от Романа Победовича. Который был назначен директором вашего заповедника. Просто у меня есть к нему важный разговор…

– Губов немного приболел, – ответил я. – У него что‑то вроде акклиматизации.

– Понимаю, – кивнул Петр Федорович. – Ваше княжество не просто так называется Северским. Климат там более жесткий. Казалось бы, несколько часов езды от столицы, а словно другой мир.

Он покачал головой и продолжил, глядя на меня:

– Ваша находка чрезвычайно заинтересовала наш институт, Николай Арсентьевич. И мне бы хотелось организовать серьёзную научную экспедицию в ваши заповедные леса. Если вы не против, конечно.

Я с трудом сдержал усмешку. Сон с девушкой в белом потихоньку начинал сбываться. Потому что отец явно знал про это предложение. И теперь будет всячески уговаривать меня согласиться. Впрочем, если я откажусь, Ларин продавит это решение через Императорскую Канцелярию. И в лес они приедут уже без моего ведома. И тогда, вполне возможно, они ничего не найдут. Но по весне, вся «экспедиция» покажется из‑под снега, и в княжество набегут репортеры. А название Северска будет на полосах всех газет.

Я покосился на отца, который невозмутимо потягивал напиток, но я заметил, как напряжены его пальцы. Глубоко вздохнул и ответил, тщательно подбирая слова:

– Боюсь, Пётр Фёдорович, сейчас не лучшее время для экспедиций. Скоро осень, дороги размоет. А людей для сопровождения ваших людей у меня пока нет. Будет очень прискорбно, если по весне жители окрестных деревень найдут вытаявшие из‑под снега трупы, которые разорвало дикое зверье.

– Как тех браконьеров? – полюбопытствовал Ларин, пристально глядя на меня.

Я пожал плечами:

– Мало ли что может случиться?

– За остаток лета мы хотели провести хотя бы разведку на местности, – гость подался вперед, и в его голосе зазвучали стальные нотки. – Небольшая опытных специалистов, которая осмотрится на местности и прикинет исследовательские маршруты. А весной, когда все подсохнет, мы сразу начнем работу.

– Леса там густые, – покачал головой я. – И если не знаешь местных троп, заблудиться там проще, чем чихнуть. А я не хочу отвечать за тех, кто пропадет там без вести. Подобные новости привлекают внимание прессы, которые растиражируют ее на первые полосы всех газет.

– У Института есть средства, – возразил Ларин. – Мы можем нанять опытных проводников…

Отец со звонким стуком поставил бокал на столик. Звук получился пронзительно‑резким, почти оглушительным в мёртвой, напряжённой тишине гостиной.

– Николай, – произнёс он подчёркнуто ровно, но я услышал в голосе недовольство. – Пётр Фёдорович – очень уважаемый человек. Его исследования имеют огромную ценность для развития отечественной науки. Для престижа всей империи.

Я откинулся на спинку кресла и задумался. Если я начну упрямиться, Ларин все равно найдет способ проникнуть в лес. Через Императорскую Канцелярию, договорившись с нужными людьми или просто дав денег тем, кто может решить вопрос. А судя по тому, что Петр Федорович сидел в гостиной моего отца, этот человек привык добиваться всего, чего захочет. Люди такого масштаба всегда получают желаемое, А вот отказ в помощи этот тип запомнит. И если Ларин попадет в леса без моего ведома, я не смогу контролировать, куда именно они пойдут и что будут делать. А вот если назначить экспедиции проводника, которому я буду доверять…

Покосился на отца, который невозмутимо держал стакан, но в напряжённой позе чувствовалось: он ждёт моего решения. И очень надеется, что оно будет положительным.

– Хорошо, – медленно произнес я и заметил, как отец едва слышно выдохнул. – Но при определенных условиях.

– Разумеется, Николай Арсентьевич, – мгновенно ожил Ларин. – Мы готовы обсудить любые условия.

Я выпрямился в кресле:

– Северск место особенное, – начал я. – Леса там непроходимые. И для посторонних опасные. Так что вам понадобится опытный проводник. Иначе ваша экспедиция там сгинет. Проводников я вам предоставлю.

Ларин растянул губы в довольной улыбке:

– Это было бы просто превосходно, – произнес он.

– Группа должна быть небольшой, – продолжил я. – Чем больше людей, тем тяжелее следить, чтобы кто‑то не заплутал.

– Тоже вполне приемлемо, – согласился Петр Федорович. – И даже логично.

– И группа должна во всем слушаться проводника, – закончил я. – Если кто‑то начнет перечить и я об этом узнаю, вся группа вернется в город.

– Сурово, – покачал головой явно недовольный таким правилом гость.

– Это мои леса, Пётр Фёдорович, – ровно ответил я. – Северск – место особенное, – объяснил я. – Там свои порядки и обычаи. И я хорошо понял, что бывает, когда не слушают знающих людей. Очень не хочется, чтобы в прессу попали новости про гибель экспедиции Императорского Института.

– Мы же учёные, – возразил Ларин. – Нам нужна свобода исследований…

– На исследования это не повлияет, – перебил его я. – Северск – это приграничье. И если вы получите нужную вам свободу, то вполне сможете оказаться пойманными пограничниками при пересечении границы. Это в лучшем случае.

Отец кашлянул:

– Николай лучше знает свой край, Пётр Фёдорович, – произнес он.

Ларин недовольно покосился на него, помолчал, явно взвешивая все «за» и «против». Наконец, произнес:

– Хорошо. Ваши условия нас устраивают. Когда можем начать?

– Как будете готовы, – ответил я. – Только предупредите меня заранее.

– Что же, – Ларин поднялся с кресла. – Думаю, мы договорились. Я вышлю вам список участников экспедиции и время, когда мы прибудем. А пока разрешите откланяться, у меня еще много дел. До скорой встречи, Николай Арсентьевич. Уверен, наше сотрудничество будет плодотворным.

– Посмотрим, – уклончиво ответил я.

Директор института поклонился нам обоим и вышел из гостиной. Дверь за ним тихо закрылась, оставив нас одних. В комнате повисла тишина

– Ты поступил правильно, – произнёс он после паузы.

– Я поступил так, как было нужно, – поправил я.

Арсентий усмехнулся и вернулся к креслу:

– Ты понимаешь, с кем имеешь дело? – спросил он, снова наполняя свой бокал.

– Влиятельный человек, связь при дворе, – пожал я плечами и добавил. – Наверное, раз смог придти к тебе домой и уговорить тебя устроить встречу.

– Пётр Фёдорович Ларин является одним из советников Великого князя Михаила Александровича по вопросам науки, – спокойно произнес отец. – У него есть доступ в очень высокие кабинеты империи. Он может получить практически любое разрешение, и это не будет стоить ему буквально ничего. Так что будь с ним предельно осторожен. Если он захочет добраться до чего‑то в твоих лесах, то обязательно доберётся. Вопрос только в том, будет ли это с твоей помощью или без нее.

– Поэтому ты и решил устроить эту встречу, – догадался я.

– Именно, – кивнул отец. – Лучше контролируемое сотрудничество, чем открытый конфликт, который ты заведомо проиграешь.

Я откинулся на спинку кресла, обдумывая сказанное. Выходит, Ларин консультирует генерал‑губернатора Петербурга. Уж не Великий ли князь стоит за всем этим?

В целом, встречей я остался доволен. Как тесен мир. Таинственный директор института, с которым я хотел найти встречу через Губова, сам явился с предложением. И пусть предложение было, мягко говоря, сомнительным, теперь я хотя бы знал, кто за этим стоит.

– Если Пётр Фёдорович решил организовать экспедицию, значит, он уже твердо уверен, что в Северске есть что‑то действительно очень ценное, – глядя на меня, продолжил отец. – И он не остановится, пока не получит то, что ищет.

– Даже если это опасно? – уточнил я. – Говорю же: леса там густые…

– Такие люди не боятся риска, – усмехнулся отец. – Да и платят им очень хорошо. Ты знал, что Императорского Института есть целая частная дружина? Думаю, среди этих ' пары человек разведки' будет несколько опытных головорезов. Само собой, под видом ученых.

Я кивнул:

– Не сомневаюсь в этом. Спасибо за откровенность.

Мы посмотрели друг на друга.

– Марина, – вдруг произнёс князь. – Как она там?

Я удивленно нахмурил брови:

– Она разве не дома? – обеспокоенно уточнил я, глядя на Арсентия. – Я не видел ее с тех пор, как уехал отсюда.

Отец устало улыбнулся:

– Ты всегда очень паршиво врал, – ответил он. – К тому же, куда ей было еще ехать? Кроме семьи у нее никого нет. Столичные друзья не в счет. Они бы первыми выдали ее мне и выслали обратно.