Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 59 (всего у книги 158 страниц)

– Мы направили в столицу письмо по поводу редкого оленя, – перешел к сути Костомаров. – И уже вчера вечером позвонил мне один старый друг из столицы. Мы вместе учились.

– И что же он вам поведал? – вежливо перебил я собеседника, стараясь вернуть разговор в нужное русло.

– В общем, он сказал мне под строгим секретом, что Северск едет ревизор от экологического фонда Империи, – сбивчиво произнес Иван Ефимович. – Он будет наблюдать за оленем в естественной среде обитания.

– Это как‑то может помешать нам оформить лесные угодья под заповедник? – осведомился я.

– Нет, что вы, – поспешно заверил меня собеседник. – Наоборот, представитель составит отчет и ускорит процесс.

– Это хорошо, – довольно заключил я. – Как только он прибудет в княжество, отправьте его в мое поместье. Я проведу ему экскурсию. Если, конечно, не появятся более срочные дела.

– Хорошо, Николай Арсентьевич, – ответил Костомаров. – Простите, что потревожил вас…

– Нет, это и правда очень важная информация, – заверил я собеседника. – Вы правильно сделали, что позвонили мне.

Собеседник на том конце провода вздохнул с облегчением.

– Благодарю, мастер‑князь. Тогда я буду держать вас в курсе.

– А как зовут нашего гостя? – осторожно полюбопытствовал я.

– Не сказали, – растерянно ответил глава экологического ведомства. – Возможно, имя и время прибытия будут храниться втайне. Чтобы проверка стала внезапной.

Я едва сдержал вздох разочарования. В столице любили «внезапные» проверки, о который на местах все были в курсе. Но если этот человек полезет в лес к Митричу или еще чего хуже Иволгину…

– Благодарю вас за оперативность, – произнес я. – Держите меня в курсе.

– Будет сделано, Николай Арсентьевич, – отрапортовал Костомаров, и я завершил вызов. Положил телефон на стол, взглянул в окно. На мгновение тишина в гостиной показалась особенно плотной, будто даже огонь в камине приглушил треск, вслушиваясь в разговор.

– Что‑то случилось? – осторожно уточнила Вера.

Я обернулся.

– Пока еще ничего, – произнёс я. – Из столицы к нам направили ревизора от фонда. Видимо, заинтересовались нашим северным оленем.

– Ревизора? – нахмурившись, переспросила секретарь. – Неожиданно.

– Именно поэтому меня это и тревожит, – признался я. – Впрочем, если верить Костомарову, всё под контролем. Во всяком случае, пока.

Из кухни донёсся запах свежего хлеба и знакомое ворчание Никифора. Значит, завтрак, скорее всего, был почти готов. Я откинулся в кресле, ощущая, как утро окончательно наполняется привычной деловитостью. Покой прошедшего дня уходил, уступая место работе и новым испытаниям.

– Проблема в том, что ревизор должен прибыть инкогнито. И если он пойдет в одиночку блуждать по нашим лесам…

Вера не ответила. Но судя по ее побледневшему лицу я догадался, что она смекнула, к чему я клоню.

– Съест его какой‑нибудь голодный волк, а нам потом объясняйся перед комиссией, куда пропал важный гость из столицы, – заключил я. – И это при условии, что этот ревизор не играет на стороне «Бастиона».

– И… что делать? – растерянно уточнила Вера.

– Для начала позавтракать, – с улыбкой ответил я. – А затем посоветоваться с Владимиром Васильевичем. Идите в столовую, я скоро подойду.

Вера кивнула и вышла, оставив за собой лёгкий аромат лаванды. Я же остался сидеть в кресле, глядя, как солнечные лучи за окном ложатся на сад, и подумал, что покой в этом доме – понятие временное. Но, пожалуй, именно поэтому жить здесь и было интересно.

Глава 12
Важные беседы

Я поднялся из кресла и, прихватив чашку с остатками чая, и вместе с Верой направился в сторону столовой. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь неплотно сомкнутые занавески, ложились на пол длинными светлыми полосами. Из кухни доносился аромат свежеиспечённого хлеба и пряных трав.

В столовой нас уже ждал Никифор в безупречно чистом, белом переднике. И я с удивлением отметил, что обычно взлохмаченные волосы домового, сегодня были аккуратно зачесаны. На столе дымился чайник, стояли корзина с булочками и блюдо с посыпанным зеленью омлетом. Возле подоконника, растянувшись, как король, грелся Мурзик, всем своим видом демонстрируя, что прошлые недоразумения с чаем он считает улаженными.

– Прошу, мастер‑князь, завтрак подан, – объявил Никифор, кивнув с тем выражением лица, каким обычно объявляют о начале заседаний в Совете.

Я усмехнулся:

– Благодарю, Никифор, – ответил я, занимая место во главе стола. – Пахнет великолепно.

Домовой кивнул, но по его довольному виду было заметно, что он польщен моей похвалой.

Вера заняла место по левую сторону от меня, аккуратно сложив руки на коленях. Я поднял взгляд, и на миг наши глаза встретились. Вера была спокойной, но в её глазах теплилась тень тревоги. Скорее всего, девушка переживала за прибытие ревизора. И я хотел было сказать, что‑нибудь успокаивающее, но в этот момент, в коридоре раздались тяжёлые шаги, и в дверях появился Морозов. Воевода выглядел собранным, но, кажется, уже успел пробежаться по территории: ворот рубахи был расстёгнут, а на сапогах прилипла пыль дорожки.

– Доброе утро, – произнёс Никифор, протягивая воеводе чашку с отваром.

Морозов принял чашку, благодарно кивнул домовому.

– Кажется, нам так и не довелось побеседовать утром, – начала Вера, как только Морозов сел в кресло. – Едва я вошла в гостиную, как вы сослались на срочные дела.

– Ничего необычного, – буркнул Морозов, не поднимая взгляда от чашки. По его интонации было ясно, что он и рад бы казаться безразличным, но утреннее появление Веры, похоже, слегка выбило его из привычного равновесия.

Девушка, кажется, и не заметила грубоватого тона воеводы. Или сделала вид. Просто чуть выпрямилась, будто не собиралась позволять себе опуститься до ответных шпилек.

– Какие планы на сегодня Николай Арсентьевич? – поинтересовался Морозов, чтобы сменить тему.

Я сделал глоток отвара, ощутив его лёгкую горечь. А затем отставил чашку:

– Ждём ревизора из столицы.

– Вот как? Ну что же, в целом хорошая новость? – уточнил Владимир, и в уголках губ мелькнула лёгкая улыбка. – И кто он? Как выглядит? Из какого ведомства? Чтобы, заранее знать, кого встречаем.

Я развел руки:

– Известно только, что он должен прибыть из экологического ведомства. Скорее всего, в ближайшие дни. Возможно, даже сегодня. Остальное – тайна великая есть.

Воевода нахмурился:

– Инкогнито это нехорошо. Если ревизор полезет в лес Митрича, и кто‑нибудь решит, что он очередной браконьер, дело может закончиться плохо. Особенно после недавнего случая.

Боковым зрением я заметил, как Вера слегка напряглась и странно покосилась на нас при упоминании браконьеров, но ни слова не сказала. Только поправила ложку на блюдце.

– Что будем делать? – прямо уточнил я, глядя на воеводу.

– После завтрака и разберемся, – равнодушно пожал плечами тот.

Я открыл было рот, чтобы напомнить, что тема разговора важная, но Морозов уже разрезал пышный омлет. И делал он это с таким поразительным спокойствием, что я только вздохнул. Мы замолчали, принявшись завтракать. В комнате стало тихо. От окна тянуло прохладой. Стоявший у двери Никифор, не выдержал тишины и кашлянул, привлекая внимание.

– Мастер‑князь, может, добавить вам ещё отвара? – спросил он, уже наливая, не дожидаясь ответа.

– Спасибо, Никифор, – сказал я, принимая чашку. – Нам сегодня предстоит много работы.

Домовой кивнул, но что‑то в его взгляде подсказало мне: он тоже чувствует, что день будет неспокойным.

Я доел омлет, ощущая, как нарастающее ощущение тревоги перекатывается внутри, будто тихая волна под кожей. Отставил в сторону пустую тарелку и произнес, обращаясь к Никифору:

– Благодарю. Завтрак, как всегда, бесподобен.

Я откинулся на спинку стула и потянулся к корзине за булочкой. Морозов отставил чашку и выпрямился, глядя куда‑то поверх моей головы.

Вера молча наблюдала за ним, а потом осторожно спросила:

– Думаете, действительно появится в Северске сегодня?

Я посмотрел на неё поверх чашки.

– Возможно. Но столица редко делает что‑то просто так. Если ревизор едет инкогнито, значит, у ведомства есть причина не доверять местному князю. Или…

Морозов тихо хмыкнул:

– Этот пришлый уже прикормлен «Бастионом», – закончил он за меня фразу. – И тогда его первая прогулка по лесу окажется и последней. А нам потом придется объясняться со столичными мастерами, куда делся их очень важный человек.

Я кивнул. Вера отвела взгляд, поправила бумажную салфетку:

– В таком случае, надеюсь, ревизор окажется умнее. И не станет связываться с промышленниками, – тихо произнесла она, а затем повернулась ко мне и добавила извиняющимся тоном. – Прошу меня простить, Николай Арсентьевич, у меня еще много дел. Я разбираю корреспонденцию покойного князя. В архиве оказалось полно писем, на которые никто не отвечал. Часть адресатов наверняка желают получить ответы.

– Конечно, Вера Романовна, – ответил я. – Если понадобится консультация – обращайтесь.

Секретарь встала из‑за стола: спокойно, не спеша, будто и не собиралась придавать уходу особого значения. Легко провела рукой по подолу платья, выровняла складки и направилась к двери.

Когда за ней закрылась створка, в комнате на мгновение стало тише. Никифор проводил её задумчивым взглядом, почесал за ухом и тяжело вздохнул. Потом, как будто вспомнив, что у него есть обязанности, собрал со стола пустые чашки и блюдца. Двигался он при этом медленно, с теми самыми нарочито громкими вздохами, какими обычно пользуются, когда очень хотят, чтобы их заметили.

– Говори уже, – предложил я, облокотившись на спинку кресла. – Вижу же, что у тебя ко мне разговор есть.

– Прямо уж разговор, – пробурчал Никифор с показной невинностью, будто только что решил, что и сам не понимает, о чём я говорю.

Он прошаркал к стулу, уселся напротив, сложил руки на столе, сцепив пальцы. Вид у домового был важный, почти официальный, как у человека, собирающегося озвучить решение суда.

– Это даже разговором назвать нельзя… – протянул он, покачав головой, – так, дружеская беседа.

Я молча приподнял бровь, дожидаясь продолжения. Домовой шумно выдохнул, поглядел в потолок, потом на меня и, наконец, решился:

– Вот скажите, княже… хорошо ли вам живется в доме?

Я понял по его задумчивому лицу, что монолог только начинается, а значит, продлится до самого ужина, если не направить его в нужное русло. Поэтому, не дожидаясь, когда Никифор наберёт обороты, я осторожно перебил:

– Что‑то случилось?

Домовой моргнул, посмотрел на меня с неподдельным удивлением, потом оглянулся через плечо, словно проверяя, не обращаюсь ли я, часом, к кому‑то ещё.

– У кого? – искренне удивился он. – У вас что‑то случилось?

Я открыл рот, но тут в разговор спокойно вмешался Морозов, похоже, прекрасно предугадывавший развитие этой сцены.

– Никифор, князь спрашивает, что у тебя случилось, – пояснил он с лёгкой усмешкой, делая ударение на последнем слове.

Домовой нахмурился, почесал лоб и уставился на нас обоих, как на двух заговорщиков.

– А что со мной может случиться? – произнёс он наконец, с искренним возмущением в голосе. – В моём‑то доме?

Никифор развёл руками, как будто этим всё объяснял.

– Я ж тут, можно сказать, при своём очаге, под крышей, которую сам держу. Князь цел, воевода пьёт чай, Вера Романовна, душа‑девица, на ногах, Мурзик жив‑здоров. Так что всё как обычно.

Он помолчал, почесал затылок и добавил, уже тише:

– Ну, разве что… странности пошли. Но это ведь не «случилось», а так, погодка северская. То ли ветер не туда дует, то ли кто‑то за домом шуршит, а вроде и не шуршит…

– Что ты хотел обсудить? – терпеливо, спокойно, без нажима продолжил спрашивать воевода, словно пытался разговорить ребёнка, упрямо уходящего от темы беседы.

Я был ему откровенно благодарен, потому что сам я точно бы не справился. С домовым надо было уметь разговаривать: мягко, но с уважением, не слишком настойчиво, иначе он просто замкнётся в себе и будет обиженно молчать до следующей недели.

Никифор снисходительно взглянул на Владимира, словно на ученика, которому в сотый раз доводится объяснять элементарное, и покачал головой:

– О деле, конечно. Стал бы я просто так тратить время князя. Николай Арсентьевич у нас человек важный, занятый. И время у него на вес золота.

Домовой произнёс это с таким видом, будто лично следит за расходом каждой минуты моей жизни и намерен подать отчёт.

Мы с Морозовым переглянулись и синхронно промолчали. Оба понимали, что любое неосторожное слово – и Никифор уйдёт в обиженную оборону, где уже ничего не добиться.

Домовой помолчал немного, ожидая, что кто‑то из нас всё‑таки что‑нибудь скажет. Когда понял, что этого не случится, тяжело вздохнул и повернулся к окну.

Снаружи пролетел большой шмель, ударившись о стекло с гулким «бум» и тут же возмущённо зажужжал, прежде чем улететь.

Где‑то во дворе залаял Аргумент. Поначалу глухо, потом громче, будто подтверждая, что дежурит исправно.

Никифор понаблюдал за всем этим, как человек, которому непременно нужно убедиться, что мир за окном всё ещё работает.

– Тут такое дело, – начал домовой, понизив голос, будто собирался сообщить нечто исключительно важное. – В подполе, понимаете ли, мышей развелось.

Он вздохнул тяжело, с видом человека, на чьи плечи легла миссия спасения отечества, и добавил с горечью:

– Раньше я с ними сам справлялся, без лишних хлопот. А нынче никак не выходит извести эту беду окаянную.

Он развёл руками, словно показывая масштаб бедствия.

– И чем я могу помочь? – машинально спросил я, прежде чем сообразил, что сказал глупость.

Морозов мгновенно отреагировал: пнул мой ботинок под столом – не сильно, но выразительно.

Я поморщился, поняв намёк, но было поздно.

– Кому помочь? – с самым невинным видом уточнил домовой, глядя на меня прищуром, от которого не укрылось бы даже дыхание неосторожного слова.

– Как нам решить вопрос с мышами, – подчеркнул я, исправляясь, и постарался говорить так спокойно, будто именно это и хотел сказать с самого начала.

Никифор усмехнулся, дав понять, что прекрасно видит, как кто‑то пытается выкрутиться, но решает великодушно не замечать очевидного. Он тяжело вздохнул, постучал пальцем по столу и кивнул:

– Вот это уже другой разговор. Потому как дело общее. Дом у нас один, и если мыши распоясались, это не только моя забота.

Я краем глаза увидел, как Морозов сдерживает усмешку, пряча её в кружке с чаем, и подумал, что, похоже, этот разговор только начинается.

– Как вы это решить‑то сможете, Николай Арсентьевич? – с неподдельным интересом осведомился Никифор, глядя на меня. – Не станете же вы, не дай Всевышний, в кладовой или в погребе между корзинами со снедью прятаться и пугать этих подлых грызунов?

Он сказал это с серьёзным видом, будто я действительно мог на такое решиться.

– Всё верно, – осторожно согласился я, стараясь не усмехнуться и не показать, насколько нелепым было это предложение.

После моих слов повисла тишина. Она была густой, вязкой, такой, когда уже чувствуешь, что разговор вот‑вот примет странный оборот.

Воевода, не отрываясь от стола, незаметно толкнул меня ногой под колено. Мол, не суетись. Не перебивай. Пусть договорит. Я послушно промолчал.

Домовой тем временем покачал головой, будто собирался вынести важное решение. Потом шумно втянул воздух, поправил жилетку и с важным видом произнёс:

– Нам нужен мышелов.

Он сказал это торжественно, почти с облегчением, словно произнёс имя героя, который спасёт наш дом от катастрофы.

Морозов тихо кашлянул, прикрывая рот ладонью, но я видел, как у него дёрнулись плечи.

Мурзик, сидевший на подоконнике, изумлённо повернул голову в сторону своего покровителя. Его глаза округлились, хвост едва заметно дёрнулся, а потом он, кажется, тихо икнул – от возмущения или страха, понять было трудно.

– Кот, верно? – уточнил я, собираясь внести ясность в эту странную затею.

– Не совсем, – протянул Никифор, поёрзал на своём месте и тяжело вздохнул, словно ему приходится объяснять очевидное недалекому человеку. – Точнее, совсем не кот. Не то, чтобы я котов не уважал. Уважаю, конечно. Любой домовой котов страсть как любит.

Он говорил с подчеркнутой серьёзностью, будто речь шла не о мышах, а о выборе союзников на дипломатическом приёме.

Мурзик, услышав упоминание «хищника», насторожился. Ушки прижались, хвост заметно подрагивал. Похоже, он быстро сообразил, что обсуждают появление кого‑то, кто вполне способен покуситься на его неприкосновенность.

Не теряя времени, бельчонок ловко спрыгнул с подоконника, мягко приземлился на пол и, почти бесшумно, как опытный разведчик, забрался по ножке стула наверх. Через мгновение он уже устроился у Никифора на плече.

Домовой машинально подался в сторону, но не прогнал зверька. Мурзик, будто желая показать, что ничуть не обеспокоен, деловито принялся умываться. Лапками он тщательно пригладил шерсть за ушами, потом с особым старанием расчесал свой роскошный хвост, отчего тот стал похож на распушённое облако.

– Глядите, – буркнул Никифор, покосившись на него боком, – и не скажешь, что зверь домашний. Хитёр, как три ведьмы вместе. Чует, что речь о нём идёт и сразу прилащивается.

Я сдержал улыбку. Сцена была настолько обыденной для этого дома, что даже удивляться казалось лишним.

– Кот может сожрать нашего Мурзика, – понижая голос заговорщическим тоном сообщил Никифор, будто открыл нам древнюю, страшную тайну, известную лишь избранным. – Потому нам надо решить проблему с мышами… но без кота.

Он обвёл нас глазами, выжидая реакцию. Вид у него был предельно серьёзный, как у полководца, обсуждающего план наступления.

– И… – начал было я, но не успел.

– Задача поставлена, – громко перебил воевода, с таким выражением, будто его назначили ответственным за спасение всего княжеского хозяйства. – А значит, мы её решим.

Я торопливо закивал, поддерживая тон и стараясь не встречаться глазами с Никифором. Любое неосторожное слово сейчас и нас ожидал бы новый, долгий, обстоятельный монолог ни о чем.

Домовой, кажется, остался доволен нашей поспешной покорностью. Его лицо просияло. Он кивнул, поправил на груди жилетку и, с чувством исполненного долга, погладил Мурзика по голове.

Бельчонок, однако, выглядел не столь уверенным. Он сидел на плече Никифора, поджимая лапки и бросая на меня и Морозова короткие, подозрительные взгляды. Казалось, он никак не мог решить, стоит ли верить, что новый союз против мышей не обернётся личной угрозой для него самого.

– Вот и ладно, – подвёл итог Никифор. – Всё у нас теперь по уму. Без котов. С миром и порядком.

Мурзик что‑то коротко пропищал, словно напоминая своему покровителю, что разговор ещё не окончен.

– Не сомневайся, – негромко ответил Никифор, кивая ему с терпеливым выражением, каким родители обычно одаривают непослушных детей. – Я всё правильно донёс. Они, поверь, не глупые. И всё поняли.

Он сделал паузу, прищурился и добавил уже вполголоса, явно не для наших ушей:

– А если не поняли… – тут он взялся собирать со стола посуду, аккуратно складывая чашки одна в другую, и, направляясь в сторону кухни, пробурчал, – … им же хуже будет.

Когда шаги его стихли в коридоре, в комнате повисла короткая, теплая тишина, прерываемая только лёгким звоном фарфора, где‑то за стеной.

– Не умеет наш Никифор просить, – наконец сказал Морозов, глядя в окно, за которым солнце уже добралось до верхушек яблонь. – Тяжело ему это даётся.

Он повернулся ко мне, усмехнувшись чуть грустно:

– Домовые народ на редкость независимый. Им сложно признаться в слабостях, даже если никто их за это не осудит.

Я откинулся на спинку кресла и тихо ответил:

– Ну, так это же не слабость – просить о помощи, когда дело серьёзное.

– Возможно, – кивнул воевода. – Но для него это почти то же самое, что для воина признать поражение.

Он сделал глоток остывшего чая, поставил чашку и добавил, глядя куда‑то в сторону двери, через которую недавно ушёл Никифор:

– Однако ему всё равно тяжело говорить, что он с чем‑то в доме не сладил. Такой уж у них характер. Они не терпят, когда в их владениях порядок нарушает кто‑то другой. Даже если это мыши.

Я кивнул. И почему‑то подумал, что, наверное, именно из таких упрямцев и держится этот дом – на тех, кто не умеет сдаваться, даже если весь мир идёт наперекосяк.

– И как мы поможем? – уточнил я, осторожно, потому что уже чувствовал подвох в голосе воеводы.

– Ещё не решил, – признался Морозов, задумчиво крутя в пальцах ложку. – Но размышлял о том, чтобы на какое‑то время посадить Мурзика в клетку…

Он не успел договорить. Мы оба одновременно повернули головы к стулу, на котором минуту назад был Никифор.

На сиденье, притаившись, расположился Мурзик. Лапки прижаты к груди, ушки насторожены, а глаза были круглыми, огромными, полными ужаса и возмущения.

– Но мы так не поступим, – торопливо добавил Морозов, подняв руки ладонями вверх, будто хотел показать, что не держит при себе ни клетки, ни злого умысла.

– Конечно, не будем, – поспешно поддакнул я, кивая с самым искренним видом, какой только смог изобразить.

Бельчонок ещё секунду вглядывался в нас, будто решая, стоит ли верить. Потом коротко пискнул и сорвался с места.

Он метнулся вниз со стула, так ловко, что даже не издал ни звука при приземлении, и стремглав понёсся к двери. Только мелькнул рыжий хвост, потом уже из коридора донёсся глухой топот крошечных лапок, направляющихся в сторону кухни.

В кармане пиджака зажужжал телефон. Я вынул аппарат. И, признаться, этот утренний звонок заставил меня удивленно нахмуриться.

– Интересно, что ему надо, – пробормотал я, принимая вызов. – У аппарата.

– Доброе утро, Николай Арсентьевич, – послышался знакомый, немного сиплый голос Молчанова. – Не хотел тревожить вас с утра, но сегодня в Северск прибыл какой‑то странный тип. Знаете, такой, которые похож на проверяющего. Пока ведёт себя тихо: заселился в гостиницу, слоняется по городу, изображает туриста. Таскается по рынку, покупает пучки трав и вяленую рыбу. Но, как по мне, он не просто гуляет. И на ваш немой вопрос мой ответ вслух: у Фонда свои источники получения информации.

Последнюю фразу собеседник произнес с явной гордостью.

– Понял вас, благодарю, – сказал я, понизив голос. – Держите его в поле зрения.

– Разумеется, мастер‑князь, – ответил Молчанов и завершил вызов.

Я положил телефон на стол, взглянул на Морозова.

– Важные утренние дела? – уточнил воевода.

– Нет, – ответил я. – Просто…

Но что «просто» я объяснить не успел. Потому что лежавший на столе аппарат снова зазвонил. И в этот раз на экране высветился номер начальника жандармерии.

– У аппарата, – произнёс я.

– Николай Арсентьевич, доброе утро, – бодро и без предисловий начал Зубов. – Только что мне на стол легли весьма интересные сведения, и я подумал, что вы должны быть в курсе: в город приехал проверяющий. Из какого‑то столичного ведомства.

– Любопытно, – сказал я. – А откуда у вас эта информация, если даже мастер Костомаров её не подтвердил?

– У меня свои способы получения важных сведений, – таинственно ответил бывший начальник жандармерии. – Северск это очень маленький город. Здесь ничего не скроешь. Уж от меня точно.

– Спасибо, за бдительность, мастер Зубов.

– Служу Северску и князю, – отозвался собеседник. – Что с ним делать? Может задержать для порядка?

– Ну, вы еще предложите отправить его в работный дом, – усмехнулся я.

– А почему бы и нет? – в голосе Зубова послышалась ирония. – Хуже от этого еще никому не становилось. Труд облагораживает даже человека. А уж тем более столичному гостю это не помешает.

– Если вам несложно, то пусть за ним приглядывают, чтобы не влез, куда не следует.

– Вы про лес Иволгина? – прямо спросил собеседник.

Я кивнул, словно бывший глава жандармерии мог меня увидеть и сказал:

– Мы с вами понимаем, что гость может пострадать. А он нам нужен живой и здоровый.

– Уверены? – словно между прочим поинтересовался перевертыш и, не дождавшись ответа, продолжил, – Проследим, чтобы пришлый не вляпался в неприятности.

С этими словами Зубов завершил вызов.

Я же положил телефон на стол. Взял чашку с остывшим отваром и взглянул в окно, где солнце уже полностью взошло над садом. Лучи солнца медленно скользили по стене столовой, зажигая пыль золотом. Морозов, всё это время молчавший, и внимательно наблюдавший за мной, не выдержав, уточнил:

– Судя по выражению вашего лица, новости не из приятных?

– Смотря с какой стороны взглянуть, – ответил я, и сделал глоток. – Молчанов и Зубов уже оперативно вычислили нашего приезжего.

– Ну вот, проблема решена, – довольно заключил воевода.

– Я уж не знаю, как им это удалось, но…

Морозов усмехнулся:

– У Северска свои способы вычисления чужаков, Николай Арсентьевич, – произнёс он с тихой гордостью. Едем в город?

Я кивнул:

– Хотелось бы поговорить с ним до того, как он сунется во владения Митрича.

– Тогда я подгоню машину, – заключил воевода.

Я кивнул, сделал еще глоток отвара. Морозов неспешно встал с кресла и вышел из столовой, оставив меня в тишине.

В воздухе витал запах трав, дыма и тёплого хлеба. Где‑то в коридоре шуршал Никифор, напевая себе под нос какую‑то старую мелодию. И, глядя на тихую, безоблачную гладь неба за окном, мне вдруг показалось, что спокойствие скоро закончится.