Текст книги "Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ)"

Автор книги: Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 117 (всего у книги 158 страниц)

Уловив мое внимание, воевода едва заметно покачал головой. А Губов вдохновенно продолжил:

– Раньше я мечтал получить власть. Мне хотелось иметь важную должность. Но сейчас…

– Прошло несколько дней, – осторожно напомнил я.

– Это не играет особой роли, – нетерпеливо отмахнулся Роман. – Для того чтобы проснуться нужно одно мгновенье. И я проснулся, оказавшись в Северске. Я останусь здесь, чтобы жить. Я так решил.

– Помоги нам Всевышний, – пробормотал Морозов и потер переносицу…

Глава 23
В кабинете

Мы поговорили еще несколько минут, а затем я встал с кресла и направился в кабинет, чтобы повидать Соколову. Можно было объяснить это необходимостью обсудить планы, сверить записи или уточнить очередной пункт в списке дел. Причин можно было придумать множество. Но правда была куда проще: после всех событий мне хотелось увидеть Веру, поделиться с ней новостями, узнать ее мнение относительно произошедшего.

Дверь в кабинет была открыта. И я хотел было постучать в створку, чтобы привлечь внимание, но остановился на пороге, глядя на секретаря.

Девушка сидела за столом, склонившись над бумагами. Перед ней лежали папки, несколько раскрытых книг и подаренный мною блокнот, в который она время от времени вносила короткие пометки. Оставалось лишь гадать, как этот блокнот умудрился сохранить чистые листы, настолько часто она в нем писала. Обложка успела слегка истрепаться на уголках, между страниц пестрели закладки из коротких цветных бумажек.

И вдруг поймал себя на мысли, что сидевшая за столом секретарь очень красивая. В её лице было что‑то хрупкое и упрямое одновременно. Чёткая линия подбородка, слегка изогнутые в полуулыбке губы, чуть сведённые к переносице брови, внимательный взгляд, обращенный к документам. Она казалась собранной, какой‑то строгой. И несмотря на молодость производила впечатление очень взрослой. Может быть все дело было в том, что она рано потеряла родных.

Мне вдруг подумалось, что я никогда не спрашивал, как она жила до возвращения в Северск. Невольно я вспомнил, как в самом начале службы она схватилась за нож, когда воевода неудачно пошутил. В этом жесте было слишком много личного. И мне стоило бы постараться узнать обо всем. Потому что глядя сегодня на Морозова, я понял: тайны могут быть тяжелыми и мешать жить.

Вера даже не заметила моего присутствия. Я же не торопился обозначать себя. Просто прислонился плечом к дверному косяку и наблюдал за ней. В этом было что‑то мальчишеское и быть может даже неприличное. И я сам это понимал. Но вместо того, чтобы деликатно кашлянуть, привлекая ее внимание, лишь стоял и смотрел, как Вера работает.

Секретарь читала и беззвучно проговаривала важные фразы. По движениям губ можно было понять, что она повторяет написанное старым князем, но сами слова я разобрать не мог.

Я вдруг ощутил глубоко в груди странное непривычное чувство, которое возникло словно порыв. Мне захотелось прямо сейчас подойти ближе к девушке, сказать что‑нибудь ободряющее, коснуться ее плеча. Мне пришлось сжать их в кулак, чтобы унять неуместную тягу. В этот момент, пока стоял у двери, меня вдруг озарило, что рядом живёт не просто секретарь, а очень красивая девушка. И отчего‑то мне вспомнилось как Никифор говорил про цветы, которые кто‑то приносил к порогу. Ведь они и впрямь могли быть для Веры. Потому как только слепой и слишком занятой человек мог не замечать, что Соколова достойна внимания.

И от этого открытия мне почему‑то стало не по себе. Потому что, дела и даже злобный леший были куда понятнее, чем это тихое желание смотреть на Веру и молчать.

– Это обязательно нужно уточнить, – едва слышно произнесла девушка и сделала пометку на листе.

Вера Романовна на мгновение задержала заточенный кончик карандаша над бумагой, будто обдумывала, не следует ли добавить ещё одно слово. Но затем решила оставить все как есть и аккуратно положила карандаш рядом с листом. Затем девушка рассеянно посмотрела в окно и потерла затекшую шею, разминая ее.

– Вы хотя бы выходили из кабинета, чтобы проветрить голову? – спросил я негромко, чтобы не напугать помощницу и шагнул в комнату.

Секретарь вздрогнула, резко обернулась, и в следующее мгновение я увидел совсем не ту девушку, за которой только что наблюдал. Взгляд стал тёмным и хищным. В нем на миг проступило что‑то опасное и древнее. В зрачках Веры качнулись золотые искры, слишком похожие на те, что я видел сегодня у лешего. Мне показалось, что воздух между нами натянулся, стал плотнее, и кабинет на миг показался темной пещерой. И улыбаться мне мигом расхотелось. В памяти вспыхнули предупреждения Морозова о ведьмах, но я отмахнулся от них.

Я не двинулся, продолжая смотреть на секретаря. Но спустя мгновение морок спал. Взгляд девушки смягчился, и передо мной вновь была привычная, хоть и немного утомленная Соколова. Девушка моргнула и быстро откинула со лба непослушную прядь волос. Этот жест вышел таким человеческим и простым, что я невольно задумался, а не показалось ли мне все, что произошло несколько секунд назад.

– Вы меня напугали, – смущённо заявила девушка.

В ее голосе прозвучала растерянность, и от этого недавний жуткий взгляд показался совершенно чуждым. Секретарь едва заметно покраснела, поправила бумаги на столе, которые и без того лежали ровно. И в этом движении проявилась какая‑то ранимость. Будто я застал ее врасплох и теперь она пытается вернуть себе уверенность.

Я не знал, что тревожит меня сильнее: то, что я вроде как увидел, или то, как быстро мне захотелось сделать вид, будто ничего не было.

– Постараюсь так больше не делать, – искренне пообещал я.

Прозвучало немного виновато. Но тут же я нахмурился, понимая, что мне не в чем себя корить. Неужели я виноват, в том, что вошёл слишком тихо? В том, что застал её врасплох? Или в том, что на мгновение увидел в её взгляде нечто такое, чего в нем быть не могло. Я невольно покосился на окно, за которым темнели деревья сада, и подумал, что в следующий раз надо обязательно включить свет. Потому как в полутьме кабинета человеку может померещиться всякое. Особенно если недавно видел, как молодой леший теряет человеческий облик, а старый Митрич отправляет сообщения при помощи совы и кусочка коры.

Объяснение вышло очень уж удобным. Но я ухватился за него с благодарностью, как утопающий за протянутую ладонь. В конце концов, не могу же я всерьёз подозревать собственного секретаря в том, что у неё в глазах на миг вспыхнули золотые искры. Северск, конечно, место богатое на странности, но иногда лучше поверить в игру света и тени.

Вера Романовна опустила взгляд на бумаги и погладила слегка помятый лист бумаги.

– Я не выходила из кабинета, – призналась она. – И не слышала, что вы уже вернулись.

В голосе её прозвучало смущение. Она говорила так, будто извинялась не за проступок, а за чрезмерное усердие, из‑за которого упустила что‑то важное. На лице её снова появилась привычная собранность, но после недавней растерянности она казалась почти домашней.

– Как прошла встреча? – спросила она, уже почти вернувшись к деловому тону.

Я прошёл к столу опустился в кресло, откинулся на спинку, позволяя спине расслабиться. Вера меня не торопила. Просто сидела напротив и слегка склонив голову со свойственным ей терпением ожидала рассказа.

Я кратко пересказал девушке произошедшее, стараясь не увязнуть в подробностях. Вера слушала внимательно, не перебивая. Только иногда чуть приподнимала бровь. А иногда я замечал, как ее рот чедва заметно приоткрывался от удивления. Когда я дошёл до момента, когда сестра попросила у Иволгина назвать свое имя, а потом назвала его лицемером, губы Соколовой едва заметно дрогнули.

– Она назвала его лицемером? – уточнила Вера, и в голосе её прозвучало сдержанное восхищение.

– Она говорила о нем, – поправил я, невольно усмехнувшись. – Как Марина потом объяснила, это разные вещи.

Вера опустила глаза, но улыбку всё же не скрыла. И от этой улыбки в груди снова дрогнуло сердце. И я не знал, что делать с этим странным ощущением. Захотелось оставаться рядом с Верой дольше, говорить медленнее, рассказывать подробнее, только бы она вот так слушала, чуть склонив голову, с живым блеском в глазах смотрела на меня.

– Ваша сестра смелая, – сказала Соколова наконец.

– Упрямая, – мягко поправил ее я. – Это у нас семейное. Просто у неё получается выглядеть при этом более красивой. И за это ей прощалось очень многое. Что не простили бы мне.

– Красота страшная сила и очень сильное оружие, – согласилась Вера и подняла на меня взгляд, в котором мелькнуло что‑то тёплое, совсем обычное, человеческое. Без золота, без морока, без чужой хищной глубины. И мне снова стало легче убедить себя, что всё прежнее мне только привиделось. Полутьма, усталость, долгий поход по лесу и усталость просто сыграли со мной злую шутку.

– Напрасно она так, – нахмурилась девушка, возвращая меня в реальность. – Лешие недолюбливают всё человеческое. Да и к людям тоже относятся… мягко говоря, настороженно.

– К Марине он с самого начала отнёсся с особенной неприязнью, – заметил я. – Настороженности там не было.

Произнёс это спокойно, но сам снова вспомнил, как Иволгин посмотрел на сестру в нашу первую встречу. Не просто настороженно и недовольно, как смотрят местные на любого столичного гостя. В его взгляде была неприязнь, которую он даже не пытался скрыть. Хотя личного между ними ничего ещё не успело случиться. Вроде бы.

– Наверно, потому что она из столицы, – пожала плечами Вера. – Столица в Северске означает что‑то вроде дурного диагноза.

– Взять вот, к примеру, Губова, – охотно добавил я, и девушка улыбнулась:

– Ну, не настолько дурного, – ответила она.

– Вы тоже из столицы, – возразил я. – А между тем в тот день, когда решили пройти через лес к нашему особняку, вас проводили, выдали лапти и не обидели.

История с её первым появлением у княжеского дома до сих пор казалась мне примечательной. Вера Романовна тогда пришла не просто так, а словно Северск сам провёл её нужной дорогой. По местным меркам это, пожалуй, уже считалось почти радушным приёмом.

Соколова вздохнула. Звук вышел почти смущённым. Она опустила взгляд на бумаги, но я заметил, как на губах её мелькнула едва заметная улыбка. Видимо, вспомнила то самое первое появление у княжеского дома.

– Это было… необычно, – признала она после паузы.

Она сказала это так аккуратно, что я едва удержался от улыбки. Вера Романовна вообще обладала удивительным даром подбирать слова так, чтобы не оскорбить даже воспоминание. Хотя я сильно подозревал, что в тот день она мысленно называла происходящее куда ярче и явно не стесняясь в выражениях. Возможно, даже не один раз.

Она откинула со лба непослушную прядь волос, снова взглянула на меня и добавила уже тише:

– Но меня встретили иначе. Не как угрозу. Скорее как заблудившуюся городскую дурочку, которую нужно довести до дома, пока она не утонула в ближайшей канаве. Или не залезла в болото.

– Судя по тому, что вам выдали лапти, – заметил я, – лесовики отнеслись к делу со всей серьёзностью.

Вера посмотрела на меня строго, но в глазах её мелькнуло тепло.

– Зато благодаря их обуви я дошла.

– И остались, – негромко заключил я.

Слова вышли сами собой, тише, чем следовало бы. В кабинете на мгновение стало слишком спокойно. Вера не отвела взгляда. И мне снова стало не по себе от этого странного чувства, которое поднималось в груди рядом с ней. Будто всё важное происходило не в лесу, не в беседке с лешими, не у княжеского стола, а здесь, в полутёмном кабинете, между стопками бумаг, недосказанными словами и её внимательным взглядом.

– Осталась, – повторила она наконец.

И почему‑то от этого короткого слова в комнате стало теплее.

– Быть может, меня вспомнили, – предположила Вера с осторожностью, словно девушка боялась спугнуть собственную мысль. – Я ведь родилась в Северске. И гуляла когда‑то с дедушкой по этим лесам. А у лесовиков отличная память. Они хорошо запоминают людей. И их намерения, с которыми люди пришли в их лес.

Она посмотрела куда‑то мимо меня, будто глядела не на стены кабинета, а туда, в прошлое, где ещё жила девочка с косичками, упрямым характером и маленькой ладонью, крепко сжимающей руку дедушки. Я почти увидел их на лесной тропе: старика, который знает, где лучше не сходить с дороги, и ребёнка, которому всё вокруг кажется немного волшебным. Шорохи в траве, тень между деревьями, птичий крик в кронах деревьев, корни под ногами, которые похожи на пальцы древнего существа. Всё это для местного ребёнка не было сказкой. Просто мир так устроен. А потом взрослые почему‑то начинают объяснять, что мир должен быть проще.

– Конечно, после того, как я уехала с матушкой, то постепенно забыла о местных чудесах… – продолжила Вера и вдруг запнулась.

Улыбка исчезла с её губ не сразу, словно её осторожно стёрли. Девушка нахмурилась, и между её бровями залегла тонкая складка. Секретарь опустила взгляд на разложенные перед собой бумаги, глядя в одну, только ей видимую точку, пытаясь уловить что‑то важное, что ускользало от памяти.

– Странно, что я забыла обо всём, когда покинула Северск, – сказала она с едва заметной хрипотцой. – И не сразу вспомнила. Только когда прошло время.

В её голосе появилось недоумение. И мне показалось, что эта мысль задела её сильнее, чем она хотела показать.

Я некоторое время молчал, глядя на неё. Вера сидела передо мной красивая, сосредоточенная, ранимая, и от этого её растерянность казалась особенно трогательной. Хотелось сказать что‑то правильное, чтобы она перестала хмурится, чтобы снова улыбнулась.

– Может быть, этому есть простое объяснение, – предположил я наконец. – Вы были ребёнком. А после того как долго прожили в обычном мире, все местные чудеса стали казаться сказками. В конце концов, человеческая память странная штука..

– Наверно, так и есть, – Вера неуверенно пожала плечами.

Девушка рассеянно провела пальцами по обложке блокнота. Я видел, что моё объяснение её не убедило окончательно. Меня оно тоже не устроило, но лучшего у меня не было.

– Губов решил остаться здесь, – сменил я тему.

– Он и мне об этом сказал, – Вера усмехнулась и пожала плечами. – я выдала ему книгу о Северских традициях.

– Без рассказов о старшем народе? – насторожился я.

– Без них, – успокоила меня девушка. – Но он заявил мне, что хочет остаться здесь жить.

– Думаете, что это не блажь? – уточнил я, закинув ногу на ногу.

– Он странный, – осторожно ответила Соколова, – даже по меркам столичного гостя. Но мне показалось, что он ищет свое место в жизни. Ищет возможность проявить себя. В своем прежнем мире он был всего лишь винтиком, сыном своих родителей. От него ничего толком не зависело. А здесь у него появился шанс стать кем‑то настоящим. Сделать что‑то свое.

– В лес ему ход заказан, – напомнил я.

– Он найдет чем заняться и без визитов в лес, – отмахнулась Вера. – К тому же мне показалось, что он и впрямь приглянулся Инге.

– С чего вы это взяли? – удивился я.

– Она сегодня звонила на стационарный телефон и достаточно долго говорила с нашим Победовичем.

– Почему не на мобильный? – не понял я.

– Мне подумалось, что она захотела, чтобы все домашние знали – она заинтересована в нашем Губове.

– Даже не знаю радоваться этому или грустить, – усмехнулся я.

– Если я правильно поняла – Инга сирена. Победович ей по душе. Это значит, что она проследит, чтобы он не попал в неприятности.

– Главное, чтобы он ее не разочаровал, – вздохнул я.

– Будем надеяться на лучшее.

Дверь за моей спиной отворилась. Я невольно отметил, что теперь она скрипнула.

– Обед готов. Поторопитесь, пока Роман Победович все не слопал, – торопливо произнес Никифор и прикрыл створку.

– Идемьте, – решительно заявил я, поднимаясь на ноги.

– С вами – хоть в столовую хоть на край света, – улыбнулась Вера и я едва не зажмурился от ощущения, что весь мир заискрился светом.

Глава 24
Вечерние гости

Мы вышли в коридор. Дверь кабинета тихо скрипнула, закрывшись за нами.

– Вы устали, – едва слышно сказала Вера, шагая рядом.

– Немного, – признался я. – День вышел… насыщенным.

– Такие переговоры всегда тяжелые, – протянула девушка после паузы. – Лешие – народ с характером. И очень упрямые. И чтобы уговорить сесть за один стол двух глав клана, которые друг друга не переносят, приходится сильно постараться.

Я взглянул на нее:

– Вы говорите так, будто уже участвовали в подобных переговорах.

Она чуть улыбнулась и покачала головой:

– Нет. Просто кое‑что в этом понимаю.

Мы вышли в гостиную и направились в сторону столовой, из которой доносился запах горячего хлеба и тушеного мяса. Уже на пороге столовой я на мгновение запнулся. Хотел сказать что‑то о её работе, о том, как ценю её помощь. Но вместо этого сказал:

– Спасибо, что остались.

Она не сразу ответила. Лишь мягко улыбнулась.

– Я хочу помочь краю.

И мы вошли в столовую, где уже был накрыт стол, в центре которого стояла большая глиняная миска с тушёным мясом. Куски говядины, мягкие и пропитанные соком, лежали в густом тёмном соусе с луком, морковью и крупно нарезанным картофелем. От блюда поднимался пар, насыщенный ароматом лаврового листа, чёрного перца и чем‑то едва уловимо сладковатым – то ли поджаренным луком, то ли медом.

Рядом стояло блюдо с румяной, томленой с тмином капустой. В отдельной миске лежали свежие огурцы с укропом и чесноком. А на краю стола расположилась керамическая супница с густым куриным бульоном, в котором плавали тонкие полоски теста и мелконарезанная зелень.

Никифор уже разливал бульон по тарелкам. И я заметил, что Роман Победович, который сидел за столом, с виноватым видом отодвигал от себя тарелку, будто его застали на месте преступления.

– Я только проверял, достаточно ли соли, – поспешно заявил он, заметив нас. – Исключительно из соображений заботы о здоровье.

– И каковы результаты проверки? – с интересом осведомился я, занимая своё место.

– Ну, с первого раза понять сложно, – с самым серьёзным видом ответил Губов.

Марина едва заметно улыбнулась, явно оценив шутку директора заповедника. Сидевший рядом с ней Гаврила Платонович бросил на меня заинтересованный взгляд и открыл было рот, чтобы что‑то сказать, но я едва заметно покачал головой. Дела могут немного подождать. Сейчас же я просто хотел хоть чуть отдохнуть.

– В этом случае нужно доверять повару, – буркнул Никифор и с неудовольствием покосился на директора заповедника.

Губов опасливо посмотрел в сторону домового, но спорить не стал. Просто кивнул. Никифор же довольно усмехнулся и отошел к дверям, сложив на груди руки. Мы же принялись за еду.

Бульон оказался насыщенным, сладковатым от моркови и прозрачным, как янтарь. И от него в груди медленно растекалось тепло, снимая остатки напряжения, что держалось после визита в лес. А мясо было мягким, почти тающим во рту. Стоило коснуться его вилкой – и волокна легко расходились, впитывая густой соус.

Я разломил кусочек хлеба и вдруг невольно поймал себя на мысли, что ем медленнее обычного, словно не желая, чтобы этот спокойный момент закончился.

– Просто великолепно, – произнес я, обращаясь к Никифору, когда мои тарелки опустели.

Домовой кивнул и принялся собирать со стола посуду.

– И как только у вас получается… – невинно поинтересовался Роман Победович, не поднимая головы от тарелки.

– Все просто, – отрезал домовой и ловко утащил у него пустую миску, прежде чем директор успел возразить. – Я готовлю с любовью в сердце и песней на устах. Тогда и еда выходит вкусной.

Марина тихо фыркнула. Вера опустила взгляд, но я заметил, как дрогнули уголки её губ. Губов внезапно взглянул на запястье с часами и резко вскочил на ноги.

– Простите… мне надо позвонить…

Не дожидаясь ответа он быстро покинул столовую.

– Свидание по телефону? – предположил я.

– Романтики нет, – буркнул домовой и махнул рукой в сторону дверного проема.

Морозов разлил по чашкам настоявшийся отвар, протянул мне одну. Я кивнул, принимая посуду. Сделал глоток и откинулся на спинку кресла, чувствуя, как остаточная тяжесть дня постепенно уходит.

– Николай Арсентьевич, мы с Ладой подготовили примерный маршрут, – послышался сбоку робкий голос Дроздова.

Поднял на него взгляд. Гаврила Платонович держался прямо, но пальцы его нервно теребили край салфетки.

– Если вам будет удобно, – продолжил он, заметив, что я обратил на него внимание. – Я… постарался учесть границы, о которых говорил мастер Дубов. И те участки, где управляет клан Иволгина.

Сделал ещё глоток отвара, чувствуя, как горьковатый настой прочищает голову. И мягко произнес:

– Давайте чуть позже обсудим это вместе с Владимиром Васильевичем.

Было заметно, что Дроздов очень хотел заняться этим вопросом прямо сейчас. Но спорить он не стал. Просто вздохнул и с неохотой кивнул и взял чашку с отваром.

Мы посидели за столом еще какое‑то время. Морозов рассказывал забавные истории из прошлой жизни. Марина и Вера внимательно слушали, не сводя глаз с воеводы.

– Был у нас один случай, – начал он, покручивая чашку в ладонях. – Старый князь наказал мне договориться с водяным. И постараться решить этот вопрос без насилия. Тогда я ещё считал себя самым рассудительным и умным человеком в округе. Так как уже имел некий опыт… разговоров со старшим народом. И потому решил, что договориться будет проще простого. Всего‑то и надо, прийти, объяснить, что его пруд теперь под наблюдением, и разойтись миром. Молод я тогда был и очень неопытен.

Марина едва заметно улыбнулась, должно быть, догадываясь, чем закончится история, и уточнила:

– И как прошло объяснение?

– Начал я с речи минут на десять, – продолжил Морозов. – О порядке, границах и взаимной выгоде от сотрудничества. А он слушал, кивал… а потом утянул меня за сапог под воду.

Гаарила закашлялся, поперхнувшись отваром.

– И чем закончилась дипломатия? – осторожно уточнил он.

– Тем, что я ещё месяц слушал насмешки дружины, – спокойно ответил Морозов. – Зато с водяным мы в итоге договорились. Просто, как оказалось, он любит, когда с ним ведут короткие беседы.

Марина рассмеялась уже открыто. Вера слушала внимательнее остальных – не столько саму историю, сколько интонацию. Я видел, как она ловит паузы, как отмечает детали.

– Выходит, – задумчиво произнесла она, – иногда длинные речи только мешают?

– Чаще всего, – согласился Морозов. – Старший народ ценит немногословие. И уважает прямоту.

Я поймал взгляд Веры. Она кивнула едва заметно, будто услышала подтверждение какой‑то собственной мысли.

Разговор тек спокойно. Истории сменяли одна другую. Мы внимательно слушали, иногда смеясь. И в этом смехе было что‑то освобождающее. После тяжёлого дня он звучал особенно чисто.

Я наблюдал за собравшимися за столом и вдруг понял: Морозов рассказывает не просто ради веселья. Он показывает, что любой конфликт это не конец. Что из каждой нелепости или ошибки можно выйти, если не терять достоинства и чувства меры.

Мы ещё немного посидели, не торопясь расходиться. А затем Морозов с явной неохотой отставил в сторону пустую чашку:

– Ладно, пора и честь знать, – произнёс он негромко.

Марина поднялась, стряхнув с колен салфетку.

– Я тоже пойду, пожалуй. Уж очень интересная в княжеском доме библиотека.

– Не засиживайся, – мягко заметил я.

Она кивнула, но по блеснувшим в ее глазах лукавым огонькам я понял, что, скорее всего, она меня обманет. Одернула подол платья и вышла из комнаты. Я же бросил взгляд на сидевшую за столом Веру, которая допивала чай, задумчиво глядя в окно. Почувствовав на себе мой взгляд, она повернулась и слегка склонила голову, изучая меня внимательнее обычного.

– В кабинете ещё остались неразобранные бумаги. Я как раз собиралась вернуться к ним.

– Я с вами, – поспешно произнес я.

– Николай Арсентьевич… – робко произнес Дроздов, и я с неохотой кивнул:

– Да, план экспедиции.

– Позову Ладу, – обронил Морозов и вышел из столовой. Я же бросил взгляд на Веру, которая встала из‑за стола и направилась к выходу, оставив нас втроем.

– Что за маршрут? – тут же полюбопытствовал Губов, заглянувший в столовую. – Я так много о нем слышал…

Взглянул на директора заповедника и с удивлением заметил, как в его глазах разгорается азарт.

– Для исследовательской экспедиции, – пояснил я.

Он понятливо кивнул, хотя по выражению лица было видно, что любопытство его никуда не делось.

– А я могу взглянуть на него?

Задержал на нём взгляд чуть дольше обычного.

– А вам зачем? – уточнил после паузы.

– Просто интересно. К тому же…

Он замялся, подбирая слова, а затем добавил:

– Я был рассеян и ленив, когда приехал сюда. Думал, что работа в княжестве будет проще простого. И… и потому позволял себе смотреть на всё со стороны. Будто это временно. А я здесь лишь гость.

В столовой повисла короткая пауза. Я внимательно посмотрел на него.

– И что же изменилось?

Губов развёл руки.

– Я хочу остаться здесь, – просто ответил он. – Завести семью и быть полезным для княжества. Даже известил об этом сегодня семью…

Я тяжело вздохнул, представляя, как Роман Победович сообщает эту новость отцу. И отчего‑то мне показалось, что эта простота и бесхитростность еще принесет мне немало проблем.

– И как восприняли? – спросил я.

Директор заповедника усмехнулся уголком губ.

– Сдержанно. Отец считает, что Северск для меня – это ссылка. Что я переживаю очередной кризис личности. Он уверен, что через год мне наскучит и я вернусь.

– А вам не наскучит? – тихо поинтересовался Дроздов.

Роман Победович покачал головой.

– Нет. Здесь всё… настоящее, что ли. К тому же Инга не поедет в столицу. Уж очень ей здесь нравится.

Я внимательно посмотрел на него, пытаясь понять, не шутит ли он. Но в голосе его не было прежней легкомысленной бравады.

– Значит, дело не только в службе, – заметил я негромко.

Губов выдержал мой взгляд.

– Не только, – покачал головой он.

В столовой стало тихо. Даже Дроздов замер, удивленно глядя на начальника.

– Понимаете, – продолжил я ровно, – что здесь не получится жить наполовину. Либо вы принимаете правила, либо он однажды напомнит о них.

– Прекрасно понимаю, – согласился Губов. – Мне уже преподали урок. И можете мне поверить: я его запомнил.

– Хорошо, – произнёс я после паузы. – Если вы хотите принять участие в жизни Северска – тогда идемте.

С этими словами я отставил опустевшую чашку, встал из‑за стола и направился в гостиную. Дроздов и Губов последовали за мной.

* * *

Морозов уже сидел за столом у камина. Компанию ему составляла Лада. Дружинница стояла у окна, скрестив за спиной руки и глядя на сад. Но едва мы вошли, она резко развернулась.

Морозов поднял взгляд на нас.

– Мастер Губов… – начал было он.

– Хочет быть полезным краю, – закончил я за воеводу.

Морозов внимательно посмотрел на директора заповедника, словно пытаясь придумать, чем он может быть полезен. Но Губов выдержал её взгляд и чуть склонил голову.

– Мастер‑князь прав, – подтвердил он. – Я хочу быть полезен Северску.

Воевода усмехнулся и покачал головой, но промолчал.

Дроздов подошел к столу, вынул из кармана карту и разложил ее перед нами:

– Вот граница мастера Дубова, – начал он, проводя пальцем по карте. – А здесь начинается участок, который Иволгин считает своим. Вот к этим местам их лучше не подпускать. Так Лада сказала.

Я взглянул на разноцветные точки, разбросанные по всей карте. Скорее всего, это и были те самые места силы. Покосился на Ладу, и та кивнула, подтверждая мои предположения.

– Здесь есть старый настил через болото, – продолжил Гаврила Платонович. – В отчётах он отмечен как ветхий, но пригодный.

– Болото там большое, – задумчиво протянул воевода. – А это значит, что у него тоже есть хозяин. А здесь начинается территория Ильи.

Он указал на синие точки озер и полосы рек и добавил:

– И открою вам секрет: местный болотник и Илья тоже не очень жалуют людей. Да и Митрича с Иволгиным они слушать не особо станут.

Я почувствовал, как внутри снова собирается сосредоточенность.

– С Ильей у нас получится договориться, – произнес я задумчиво. – А вот с болотником…

– … а вот с болотником будет сложнее, – закончил за меня воевода.

Лада шагнула ближе к столу.

– Он явно не будет в восторге, когда на его территорию придут исследователи из столицы, – заметила дружинница. – Ему нужно будет тоже выказать уважение.

Я повернулся к Морозову:

– Вы не говорили про болотника.

Воевода пожал плечами:

– Я сам только о нем вспомнил. У нас практически не было с ним дел. Со старым князем он особо не общался. Уж очень он замкнутая личность.

– Замкнутая это мягко сказано, – хмуро заметила Лада. – Он… странный. Заплутавших не трогает, да и селян пропускает, что по осени идут за ягодами. А вот команду по добыче торфа он утопил.

– Через свои земли он не пропустит? – уточнил я.

– Может быть, и пропустит, – ответил Морозов. – Но спокойно может завести в трясину и утопить.

– Значит, туда идти не стоит, – заключил я. – Мало ли как он отнесется к экспедиции.

– Здраво, – согласился воевода и добавил. – Но все же лучше с ним поговорить. Так сказать, познакомиться.

– Надо, – не стал спорить я, и мы принялись за составление маршрута.

На это ушло пара часов, которые мы провели в бесконечных спорах. Воевода наблюдал за нами, время от времени вмешиваясь в наш разговор и высказывая свое мнение. И как правило, именно оно и ставило точку в очередном споре. И только когда за окном сгустились сумерки, мы, наконец, согласовали маршрут. И на карте появились проведенные разноцветными карандашами линии.

Первым откланялся Губов, который сказал, что хочет посетить библиотеку.

– Ну, если все, то я тоже пойду, – заметил Морозов. – Поговорю с дружиной.

– Я с вами, мастер, – поспешно добавила Лада, но воевода только усмехнулся:

– Прогулялась бы лучше, – произнес он. – Вечер дюже хорош.

Дружинница украдкой бросила взгляд на Гаврилу, и я заметил, как Дроздов покраснел:

– Да, – выдавил он из себя. – Погода сегодня хорошая.

Двоедушница направилась к выходу, Гаврила последовал за ней. Воевода проводил их взглядом:

– Кажется, Платонович тоже останется здесь, – довольно заключил он, когда дверь за ними закрылась.

– Вы говорите об этом достаточно спокойно, – заметил я.

– Он неплохой человек, – ответил Морозов после паузы. – Добрый. Это главное. Ладно, пойду я.

Воевода встал с кресла и направился к выходу, оставив меня одного.

Огонь в камине осел, оставив тёплое красноватое свечение. За окном сад погрузился в темноту, только редкий ветер шевелил ветви. Когда гостиная опустела, я задержался у камина. Просто сидел в кресле, глядя на подернувшиеся золой угли и погрузившись в мысли о предстоящем визите к болотнику.

– Гости скоро будут, – послышался за спиной голос Никифора.