Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 331 страниц)

– Да, это сделано по обдуманному плану, – сказал Годхард, поскольку Олег все еще молчал, трудясь над неподатливым перстнем. – Может быть, рассчитывая на клятву побратимства, а может, на то, что ты, конунг, все равно вынужден будешь выдать меня рогам согласно древним обычаям. Хальвард был со мною откровенен, как никогда доселе. Да, не все поддерживают тебя, конунг, в броске на юг. Ты вынужден был призвать под свой стяг всех мужчин, Ольрих увеличил подати, чтобы прокормить все твои непомерные рати. Не все, далеко не все стремятся вылезти из привычного болота, конунг, и не гневайся на меня за эти слова. Хальвард все продумал, все просчитал, у него уйма осведомителей и шептунов, и он выдал мне лишь часть задуманного. Скорее всего, для простой проверки.

Олег с молчаливым остервенением продолжал свинчивать с пальца перстень. Он уже провернулся вместе с полоской приросшей кожи, кровь текла по руке, но конунг упрямо не обращал внимания ни на что.

– После твоего отказа и неудачи с покушением на тебя, Годхард, Хальвард вряд ли решится на открытые действия, – сказал, помолчав, Донкард. – Скорее всего, он отложит исполнение своих намерений, пока не заручится чьей-то поддержкой. Не удивлюсь, узнав, что он уже отпустил князя Воислава и его бояр, принеся извинения и сославшись на твое тайное повеление, конунг.

– Возможно, – проворчал Олег. Он сорвал с пальца вросший в тело перстень, протянул его Ставко. – Возьмешь под свое начало дружину Перемысла. Перстень – знак твоей власти, врученной мною. Задержишь Хальварда, освободишь князя и всех бояр, выведешь дружину из города на прежнюю стоянку у Смядыни. Хальварда лично доставишь ко мне под охраной. Кто из его окружения наиболее опасен?

– Ахард, – ответил Годхард.

– Ахарда тоже ко мне, но с отдельной охраной. Мою стражу ты знаешь, отберешь из них пять человек по своему усмотрению. Выезжай немедля. И помни, я впервые делюсь своей властью. Береги перстень.

Ставко вдруг залился алым цветом. Он был еще молод, не разучился краснеть, и Донкард тепло улыбнулся ему, подбадривая.

– Прости, мой конунг, но здесь есть бояре старше и опытнее меня.

– Они оба нужны мне здесь, – отрезал Олег. Помолчав и чуть смягчившись, добавил: – Если князь Воислав успокоится после освобождения, постарайся направить его мысли на Совет Князей. Ты знаешь мои планы: я не завоевываю славян. Я объединяю их под стягом Рюрика, которому они дали роту на верность. Разговор должен быть доверительным, ты славянин, и тебе это проще. Ступай, воевода.

Молча поклонившись, Ставко тотчас же вышел.

– Что будем делать, бояре? – помолчав, спросил Олег.

– Время покажет, – ответил Донкард. – Но через пять дней ты, конунг, выедешь в Рузу. Что бы ни случилось, мы должны искать союзников, а не врагов.

2

Понимая, что многое зависит от быстроты исполнения, Ставко с пятью отобранными им опытнейшими дружинниками личной стражи конунга погнал коней не по наезженной дороге, петляющей среди болот и речек в поисках удобных бродов, а напрямик, лесными тропами. Он выиграл время, но разминулся с Хальвардом, который в то же утро спешил с повинной головой на встречу с Олегом. Хальвард прибыл к вечеру и, едва отряхнув пыль, вошел в тесную горницу. И опешил настолько, что все продуманные речи спутались в голове: справа от Олега сидел Донкард. Единственный человек, с которым Хальвард опасался хитрить, по опыту зная, что старый советник умеет слышать не то, что говорят, а то, о чем помалкивают.

Конунг едва кивнул в ответ на его необычно велеречивое и даже подобострастное приветствие и молча указал на лавку в стороне от стола. Хальвард, еще раз поклонившись, сел на указанное место, и в это время вошел Годхард. Что-то очень тихо сказав конунгу, сел левее повелителя, и все трое молча уставились на Хальварда. И тот понял, что вопросы воспоследствуют позже, когда он закончит свой рассказ.

– Мой конунг, я натворил много ошибок, но прошу не снисхождения, а твоего мудрого понимания, – начал Хальвард, с тревогой слушая свой неуверенный голос. – Я старался отвести справедливый гнев рузов как можно дальше от твоих великих замыслов, но с горечью должен признать, что мне это не удалось…

Он рассказывал о гибели Берсира и своих собственных стараниях долго, с ненужными подробностями и рассуждениями, ожидая, когда слушатели устанут, увязнут в его словах и предположениях, для того чтобы именно тогда выложить им главный козырь: дар Смоленского князя – дочь Орогоста. Удивление, которое непременно должно было воспоследовать, не только объяснило бы его грубые действия в Смоленске, но в значительной степени и оправдало бы их. Ведь он просто немного перестарался, распутывая ниточку, ведущую от Орогоста к князю Воиславу, и сейчас готов был принести повинную голову, которую, как известно, и меч не сечет. Но никакой рассеянности у всех троих, сидящих за столом, не чувствовалось, они не перешептывались, не скрывали зевков, даже не шевелились, а глаза их – они сидели на свету, он видел – ни на миг не затуманивались иными мыслями. Они не уставали, не захлебывались в потоке его слов, продолжая слушать его внимательно и строго. И он вынужден был бросить самую главную тайну без всяких вопросов с их стороны:

– Мне удалось выяснить, мой конунг, что подаренная тебе князем Воиславом рабыня Инегельда является дочерью Орогоста!

Он замолчал, ожидая увидеть на их лицах удивление, растерянность, недоверие, но лица всех троих были непроницаемы, глаза продолжали смотреть на него с прежней суровостью, и Хальвард почти с ужасом понял, что им это известно, что главный козырь его зря брошен на стол. «Но я же сказал об Инегельде только князю Воиславу… – с отчаянием подумал он. – И больше никому. Никому!.. Откуда же им это известно?..» В тот решающий момент он забыл об Альвене, выкинул ее из головы. Не вспомнил, что Донкард заставил его отпустить Альвену на похороны Берсира и что, по всей вероятности, она где-то здесь, во временном стане конунга. Правда, потом, успокоившись и еще раз обдумав свою речь, он вспомнил об Альвене. Ясно вспомнил, где именно и при каких обстоятельствах сообщил ей, кто такая на самом-то деле Инегельда, но вспомнил слишком поздно.

– Она была подослана, чтобы поразить тебя в самое сердце, мой конунг. Яд, который дочь Орогоста приготовила перед побегом, предназначался не Берсиру, а Неждане. Твоей Неждане, мой конунг! И поэтому я… я не мог, не имел права не проследить… Я спешил, торопился, и этим объясняются мои непродуманные и грубые действия в Смоленске. Ведь Инегельда впервые появилась именно там, и я обязан был проверить, через чьи руки она попала к князю Воиславу…

Они по-прежнему молчали, по-прежнему со строгой пристальностью смотрели на него, и Хальварда прошиб пот. Он вдруг ясно понял, что они уже обсудили его судьбу, уже вынесли приговор и все, что он бормочет сейчас, есть лишь его последнее слово.

– Мой конунг, известно ли тебе, что в Киеве убит Рогдир, брат конунга рогов? – Хальвард из последних сил искал дорогу к закрытой для него душе Олега. – Теперь Рогхард не может быть союзником Аскольда, твоя правая рука свободна, и это я, я, твой верный сторожевой пес, сделал все это!..

Хальвард прокричал конец фразы почти с торжеством, и, кажется, это подействовало. Глаза конунга на миг блеснули, и он впервые заговорил. Впервые за тот час, что молча слушал Хальварда.

– Кто такой Безымянный?

– Что?.. – Хальвард вздрогнул. – Мой лучший лазутчик. Он…

– Его имя и имя его рода?

– Имя?

Хальвард медленно опустил голову под колючим взглядом Олега. Даже в наступивших сумерках было заметно, как вдруг посерело его лицо. И наступило молчание.

– Конунг спрашивает один раз, – сурово напомнил Донкард. – И тебе отлично известно, кто повторит его вопрос.

– Мой сын, – очень тихо сказал Хальвард, не поднимая головы.

– Громче! – резко потребовал Донкард.

– Мой сын. – Хальвард поднял голову, и все увидели его вдруг постаревшее, смятое лицо.

Они долго смотрели в глаза друг другу. Конунг и один из самых близких его помощников, доселе казавшийся таким надежным.

– Не лги мне, – с тихой угрозой произнес Олег. – Твой сын был ранен в битве на Шелони три года назад, и тяжелая броня утащила его на дно реки. Этим ты сам объяснил мне, почему не привез тело сына в Старую Русу для погребального костра.

– Я изменил ему имя, сочинил другую жизнь и устроил его рядом с Аскольдом. Это – твой лучший лазутчик, конунг.

– Мой? Твой, а не мой. Я впервые сегодня услышал о нем.

– Нет, мой конунг! Он верно служил тебе, а не мне. Я лишь передавал ему твои повеления.

– Так повели ему до черной осени явиться ко мне. Я послушаю его рассказы, а затем под стражей отправлю в Полоцк к конунгу Рогхарду согласно древнему обычаю.

– Но за что? За что? Ты должен выдать рогам Годхарда…

Олег поднял руку, и Хальвард замолчал.

– Твой сын подвел убийцу к жертве, зная, что произойдет убийство. Этого достаточно. Степень его вины конунг Рогхард определит без наших подсказок.

– Конунг…

– Кому ты поручишь передать мое повеление о возвращении твоего сына в Старую Русу?

– Что?..

– Ты не расслышал? Кто еще знает, что Безымянный – твой сын?

– Ахард.

Хальвард был смят, уничтожен, уже не мог мгновенно просчитывать последствия собственных ответов, а тем более отвечать с уклончивой неопределенностью. Он был занят мыслями о роковой судьбе сына, предотвратить которую уже не мог, а потому и не заметил выразительного взгляда, брошенного Олегом на Годхарда, после которого Годхард тотчас же вышел.

– Тебе не удастся повторить милосердную смерть Закиры, – сказал конунг. – За каждую ошибку рано или поздно приходится платить, а ты нагромоздил их столько, что у тебя уже не осталось сил удерживать их. Однако я уважаю твои прежние заслуги, а потому передам тебя твоему собственному палачу: твоей совести. Пусть она терзает тебя до погребального костра за то, что ты обрек собственного сына на лютые муки.

– Конунг, пощади. Я делал все только во имя твоего великого дела.

– И ради этого великого дела ты поссорил меня сначала с рузами, потом – со славянами? Добрая помощь. Ради этого великого дела ты, уже зная, кто такая Инегельда, хотел заставить навеки замолчать Альвену? Посеять во мне недоверие к Годхарду и Ставко? Ты очень устал, боярин, помогая мне. Пришла пора отдохнуть.

Вошел Годхард. Коротко кивнул Олегу и сел на свое место.

– Пора отдохнуть, – повторил конунг, поняв, что Годхард сделал то, что требовалось. – Все дела, все связи и всех лазутчиков передашь Годхарду. Он отвезет тебя в Старую Русу, где ты будешь отныне жить постоянно без права покидать собственную усадьбу. И все это только в том случае, если Ахард не поведает нам того, о чем ты предпочел умолчать. Годхард проводит тебя. Ступайте.

3

Когда Ставко с пятеркой отборных дружинников прискакал в Смоленск, жители встретили его настороженно, но, в общем, почти спокойно. Они собирались группами на площадях и пересечениях улиц, о чем-то толковали, замолкая при его приближении. Ни одного воина из поднятой Хальвардом дружины Перемысла он нигде не заметил и еще до встречи со Смоленским князем понял, что все военные силы русов выведены из города к Смядыни.

– Я рад, что вижу именно тебя, воевода, – сказал князь Воислав, приняв Ставко немедленно, по первой же просьбе. – Когда над Смоленском сгущаются тучи, о сумраке в душе проще говорить со славянином.

– Значит, утром Хальвард опомнился, князь Воислав?

– Хитрецы, думается мне, не очень-то склонны к этому. Первая хитрость не прошла, и он просто заменил ее второй хитростью. Любопытно узнать, сколько же у него в запасе этих самых хитростей.

– Я не знаю его припаса, но колчан с ядовитыми стрелами будет отобран у него навсегда, князь Воислав. Он принес тебе свои извинения?

– Он гнулся в три погибели, умоляя не держать обиды, и ссылался при этом на повеление конунга Олега.

– И ты веришь ему?

Князь Воислав грустно улыбнулся.

– Я всегда избегал трудных решений, воевода. Я люблю женские ласки, охоту и веселое застолье. Но в эту ночь я не сомкнул глаз. Я сидел на сырой земле в застенке, кругом меня сновали крысы, но я не обращал на них внимания, хотя боюсь крыс больше раненого вепря. Я думал, воевода.

– Поделись со мной своими думами, князь Воислав.

– Ты предан конунгу русов, воевода. Он возвысил тебя, осыпал милостями, и ты за это…

– Не за это, князь Воислав, прости, что перебил твои речи. Хорошим дружинником быть куда проще, чем малоопытным воеводой. Но я положил к его ногам свой меч однажды и навсегда. И я не знаю ни одного славянина, который посмел бы изменить подобной клятве. Его отвергнут все племена, проклянут отец и весь его род, и в конце концов он закончит свой путь предателя на плахе палача. Я просто объяснил тебе причину и теперь готов со всем вниманием выслушать твои думы.

Князь Воислав долго молчал, старательно хмуря выгоревшие добела и совсем нестрашные брови. Потом сказал:

– Русы ничего не принесли нам, кроме бед и неприятностей. Кривичская земля скудна, мы покупаем хлеб у северян, а к зиме сюда нагрянут полчища наемников, которых конунг Олег соблазнил легкой добычей.

– Конунг еще до зимы кое-что заплатит им и отправит обратно, а Вернхир проводит рати, чтобы не разбежались для грабежа и разбоя. В Киеве убит Рогдир, роги никогда более не помогут Аскольду, и у конунга отпала нужда в помощи всякого сброда. Это я тебе обещаю, князь Воислав, и прошу донести мои обещания до всех союзных славянских князей.

– И кто же поверит обещаниям простого воеводы с кудрявой, как у юноши, бородкой? – усмехнулся Воислав.

Ставко молча протянул левую руку через стол ладонью вниз. На безымянном пальце сверкнул перстень с печаткой Олега.

– Пока этот перстень у меня, князь Воислав, я – наместник конунга русов, и слово мое – его слово.

– Я знаю этот перстень и верю тебе, воевода, – сказал князь, помолчав. – Но объясни мне, не самому умному из славянских владык Смоленскому князю, ради чего и во имя чего славяне должны поддерживать грабителей русов? Они не пашут землю, не разводят скот, не промышляют охотой и бортничеством. Они берут долю с торговых караванов, захватывают рабов и продают их хазарам и ромеям. Так пусть же грызутся меж собою за добычу, а мы останемся защищать своих жен и детей. Это – не наша война. Знаешь, кто такой Аскольд? Он пришел с мощной дружиной с Донца. Там живут рутены, кровные братья тех же русов, рогов и рузов. Молчишь, воевода?

– Я больше думаю о славянах, чем о русах, князь. Мы широко расселились по свету, но каждый живет в своей берлоге. Мы говорим на одном языке и молимся одним богам и все время воюем друг с другом. За выход к торговым путям, за лучшие земли, за удачливые ловы и бортные угодья. А поляне оттесняют дулебов, кривичи не могут договориться, кому принадлежит Изборск, вятичи ловят всех, кто попадает под руку, сбывая рабов тем же русам, и все, кроме новгородцев, платят дань хазарам. Поляне смеются над древлянами, считая их дикарями, кривичи – над радимичами за их обычай выбирать невесту на игрищах в Купалину ночь, и что же связывает нас, кроме общих богов и общей речи?

– У нас – общий корень, воевода.

– Да, корень общий, только плоды у каждого – свои. Сколько воинов в твоей дружине – двести, триста? Вряд ли больше, потому что воинов учат воевать с детства: из пахаря воина не сделаешь, он годен только для рати. Воинам нужны доброе оружие и сильные, хорошо выезженные кони. Но мы не можем готовить воинов, потому что каждое племя живет своим обычаем, запивая хлеб квасом. Детей учат пахать, ловить пушного зверя да искать борти и выкуривать пчел. А если мы объединимся в общий народ, сложим свои припасы, разделим свои труды, станем приучать сильных отроков к мечу и боевому коню, мы выпестуем могучую дружину и избавимся наконец от позорной хазарской дани.

– И станем платить дань русам?

– Подать, а не дань, князь Воислав. Подать за порядок, охрану границ и обучение воинскому делу.

– Это повелел тебе сообщить мне и другим славянским князьям конунг Олег?

– Нет, князь Воислав, – смущенно улыбнулся Ставко. – Конунг не ведает о моих думах, и не заходило у нас такого разговора. Но я жил и среди славян, и среди русов, у меня было что сравнивать и было время думать. Отец научил меня спать только в дубравах, а под дубами хорошо думается, потому что на сон достаточно и четырех часов. И я понял, чего нам не хватает для того, чтобы стать могучим государством: единения. И не важно, кто и под каким стягом нас объединит, важно, что мы станем единым народом. Русы – прирожденные воины, их учат воевать с детства, потому что война для них – и ремесло, и промысел. Русы – мощная река, а мы – огромное море: ты слышал когда-нибудь, чтобы река поглотила море? В конце концов река растворится в нем, оставив нам в наследство могучую и сплоченную державу. Ты – мудр, князь Воислав, подумай над моими словами. До Совета Князей еще есть время.

Откланявшись, Ставко тотчас же направился на стоянку дружины, где волею конунга отстранил помощника Перемысла и назначил вместо него опытного и лично преданного Олегу старшего дружинника.

– Отведешь дружину к первому волоку, разошлешь разъезды и остановишь на этой черте все рати и отряды.

Проспав четыре часа на попоне под дубом, он помчался к Олегу. Но опоздал: Хальвард и Ахард под стражей и разными дорогами были уже отправлены в Старую Русу. Он подробно передал конунгу и Донкарду свой разговор с князем Воиславом, спустив, правда, красочное сравнение реки и моря, и, закончив, протянул перстень Олегу.

– Оставь пока у себя, – сказал конунг. – Сороковины – день точный, и я должен вовремя поспеть в Рузу. На Совет Князей поедешь ты, воевода. Перстень подтвердит твои полномочия.

4

Олег отправился в Рузу ко дню сороковин по Берсиру с богатыми дарами, пышной свитой и многочисленной челядью. Пышная свита была скорее прикрытием, поскольку наиболее влиятельные бояре русов были связаны войсками и для представительства конунг смог выделить лишь Зигбьерна. Но это было для рузов и ради рузов, а для себя Олег имел в посольстве Донкарда, тесно связанного с Биркхардом, и Альвену, которая могла не только понаблюдать за будущей невестой Сигурда, но и послушать, о чем же толкуют на женской половине дома. За почетными гостями, свитой, челядью и стражей тянулся длинный обоз с дарами, припасами и нарядами гостей. Дорога была скверной, уже зачастили дожди, и конунг решил не задерживаться в пути, так как до последнего прощания с Берсиром оставались считанные дни. С точки зрения вежливости раннее появление было не весьма удобно, но опоздание к сороковому дню могло быть расценено как небрежение, и у Олега просто не было выбора. Однако спешил он со смущенной душой, а потому и обрадовался, когда его сразу же после прибытия навестил Биркхард.

– Мой конунг Берт еще хворает, не находя сил преодолеть общее горе своего народа, – печально известил он. – Подлое убийство лишило рузов и меча, и щита одновременно.

– Известно ли тебе, Биркхард, кто повинен в этом злодеянии?

– Послезавтра, в сороковой день гибели Берсира, палач лишит головы ту, которая протянула ему отравленное питье.

– Домоправительница моей воспитанницы Нежданы повинна лишь в том, в чем ты ее обвинил. Она не знала, что в кубке – яд, предназначенный совсем для иной жертвы.

– Я обвиняю ее только в том, что сказал, конунг Олег, – с достоинством ответил Биркхард. – Я знаю многое, догадываюсь о многом, и боярину Хальварду не удалось обмануть меня, но народ рузов требует очистительной жертвы. Сын конунга не может уйти в леса вечной охоты без отмщения.

– Именно за это Хальвард лишен моих милостей, отстранен от всех дел и навечно сослан в собственную усадьбу, – сказал Олег. – Вымаливая прощение, он признался, что знает имя убийцы.

– Какая-то рабыня Инегельда? – невесело усмехнулся Биркхард. – Но она растворилась, как снег пред лицом огня, конунг Олег.

– Эта рабыня подарена мне, боярин. Она целилась в меня, но я был в Смоленске, и ей пришлось довольствоваться Нежданой. Однако и тут ее ожидал промах: Неждана внезапно покинула дом, и ее отравленный кубок выпил Берсир.

– Мне известно это, конунг.

– Я не закончил, боярин. Хальвард признался без всяких пыток и при свидетелях, что Инегельда – дочь Орогоста. Тебе известно, конечно, и это имя.

– Дочь Орогоста?.. – с недоверчивым удивлением переспросил Биркхард. – Великий конунг, прости великодушно, но я не могу в это поверить.

– Ты сомневаешься в моих словах, боярин? – недобро нахмурился Олег.

– Это… Это все очень сложно для моего старого ума, не гневайся, конунг.

Олег оскорбленно молчал. Боярин позволил себе усомниться в его словах, словах самого сильного и высокочтимого конунга. Это было недопустимо, немыслимо, невозможно ни при каких обстоятельствах, поскольку являлось непозволительной дерзостью.

– Дозвольте мне, – спокойно сказал Донкард. – Конунг никогда не унизит себя клятвой, Биркхард, он уже сказал свое слово. Подумай, боярин, а завтра на приеме спроси об этом рогов.

– А сейчас – ступай! – резко сказал Олег и встал, с грохотом отбросив кресло.

Побледневший Биркхард с поклонами попятился к дверям.

Весь день он пребывал в тревожном смятении. Он, старый, опытнейший боярин и советник конунга рузов, много лет открыто и напористо убеждавший рузскую знать в необходимости самых тесных и самых дружественных отношений с русами, позволил себе тяжко оскорбить самого Олега, усомнившись в его словах. Если бы не хитросплетения Хальварда, не убеждение самого народа рузов, в слепой жажде мести ухватившегося за подброшенную тем же Хальвардом ни в чем не повинную жертву, не опасный разрыв с могущественным Хазарским каганатом, не погребальный костер Берсира, он бы без малейших колебаний принял слова конунга русов. Если бы… Сегодня он оказался не готовым к этой новости просто потому, что воспринял ее как последнюю хитрость опального Хальварда, каким-то образом внушенную им Олегу. Он все время со страхом ожидал известия, что оскорбленный Олег покидает землю рузов, что означало бы окончательный разрыв с могучими русами. И тогда станет вполне вероятным смертельно опасный союз с рогами, с которыми нет общей границы, которые далеко, у которых, как дошло до него, в Киеве погиб свой Берсир от руки христианина. Такой союз мог вынудить русов к военным действиям, поскольку Старая Руса лежала совсем рядом, и… И достаточно одной дружины прибывшего с посольством Зигбьерна, чтобы рузы навсегда утратили свою и без того весьма ущербную независимость. Этого нельзя было допустить, невозможно, и, значит, оставалась только одна, последняя надежда, вовремя подсказанная Донкардом. Даже если роги лишь удивленно пожмут плечами, ему, возможно, удастся сорвать крайне опасное сближение с ними. А коли так, значит, действовать завтра надо грубо. Оскорбительно грубо: пусть они не подтвердят слов Олега, зато он, Биркхард, навсегда разрушит наметившийся союз.

Днем в летней приемной палате конунг рузов Берт принимал послов и дары. Правда, сил у него хватило только на приветственную речь, после чего он удалился, сославшись на недомогание. В качестве знака своего присутствия он оставил трясущегося сына, которому говорили речи и пред которым слагали дары, но на самом-то деле прием вел Биркхард. Несмотря на возросшее число врагов, чина своего он лишен не был не столько потому, что конунг Берт все еще никак не мог прийти в себя, сколько по той причине, что курган над останками Берсира еще не был насыпан и он считался как бы не захороненным окончательно. Такое положение вполне устраивало Биркхарда именно сегодня, после тщательно обдуманного решения. Поэтому он не ограничивался предписанными обычаем речами, а непременно беседовал с посольствами по вольным поводам, чтобы вопросы, которые он намеревался задать рогам, не прозвучали слишком уж подготовленными.

Первым и по рангу, и по доброму соседству он огласил имя конунга русов. Воздав должное доблестям погибшего, Олег выразил глубокое соболезнование семье конунга Берта и всему народу рузов, и Донкард вместе с Зигбьерном возложили дары к ногам трясущегося юноши. Олег низко поклонился ему и отступил, освобождая путь следующим послам, но Биркхард в нарушение всех правил вдруг заговорил с ним. Справился о здоровье, о делах, о том, как чувствует себя Ольрих, и конунг сразу сообразил, что старый боярин подготавливает почву для вопросов рогам. «Хитер», – с уважением подумал он и начал отвечать подробно на каждый вопрос.

Следующим Биркхард представил посольство Господина Великого Новгорода и после их речей и подношения даров столь же любезно заговорил со старшим боярином. Затем последовало то же самое с послами кривичей и вятичей, и только после этого он представил посланцев Рогхарда, конунга рогов. Выразив соболезнование по поводу гибели Рогдира, он задал вопросы о здравии, погоде, видах на урожай, а в конце сказал:

– Я не один раз бывал в вашей земле, хорошо знаком с Орогостом, могу надеяться, что мы стали друзьями. В прошлый приезд он пригласил меня на охоту, где познакомил со своей дочерью. Очень красивая и разумная девица. Вот запамятовал только имя ее…

– Ее зовут Инегельдой, – с готовностью подсказал ему младший из послов.

– Да, да, Инегельда. Не справил ли Орогост за это время ее свадьбы?

– Она уехала еще в начале лета, – пояснил разговорчивый посол (старший настороженно молчал, не понимая, к чему затеяна эта беседа).

– И куда же?

– По слухам, в Прусские земли.

Лицо Биркхарда неожиданно стало суровым.

– От имени конунга рузов Берта объявляю дочь Орогоста Инегельду отравительницей Берсира и требую ее немедленной выдачи, как гласят о том древние обычаи! – Голос его гремел в притихшем зале. – До той поры, пока это не свершится, никто из рогов да не вступит на нашу землю! Вернуть послам все их дары и немедля выпроводить за пределы земли нашей под усиленной охраной. Устами моими говорит конунг рузов Берт. Да будет так, как он повелел!