Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"
Автор книги: Борис Васильев
Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 144 (всего у книги 331 страниц)
Греческий двор
Дорасеос не чувствовал своего сильного тела, приученного к многолетним боевым упражнениям. Может, у него вдруг появились крылатые сандалии, как у Гермеса, которые несут его в волшебном эфире? А может, у него вообще уже нет никакого тела и только невесомая душа стремится в своём вечном полёте туда, откуда никому из смертных хода нет. Тёплой струёй ласкового потока коснулась сознания божественная музыка, похожая на чей-то знакомый голос. Этот чудный голос зовёт его и просит не уходить, а он никак не может решиться, чувствуя, что если вознесётся ввысь в светлом потоке, то больше никогда уже не будет слышать этот дивный божественный глас, но если отзовётся на его мольбы, то обретёт боль и страдания. Но выбор должен быть сделан. Он некоторое время колеблется между двумя могучими силами на границе междумирья и наконец летит на зов земной жизни. Боль израненной плоти мгновенно гасит полёт души, и она затаивается где-то в уголке непослушной от жуткой слабости и мелкого озноба человеческой оболочки. Сквозь серое марево саднящей боли и непривычной слабости вдруг проступил зыбкий образ земной богини. Она говорила что-то тем желанным волшебным голосом, который звал его из небытия. Он звучал как древний глас тех далёких столетий, где боги и люди существовали рядом. Ещё ничего не понимая, он просто наслаждался этим голосом, будто пил божественную амброзию, каждая капля которой вливала в него силы возрождения.
Он медленно возвращался в своё непривычно слабое тело. Наконец осознал, что лежит на душистом сене в каком-то странном строении из жердей и глины. Приятный вольный ветерок пробирался сквозь просветы и шевелил сухие травинки вокруг головы. Со двора слышалась речь россов. И вдруг так же легко и свободно, как порыв ветра, вошла ОНА, богиня, – он даже вспомнил её загадочное земное имя – Дивоока.
Она обрадовалась, что он пришёл в себя, стала рассказывать:
– Ввечеру того дня, как я тебя в овражке нашла, человек по нашему краю ходил из Готской слободки, рёк, будто лихие люди напали и порезали их торговцев средь бела дня. Спрашивал, не заметили ли мы какого подозрительного лиходея, особо спрашивали про тучного, не то грека, не то хазарина. Мы отродясь здесь тучных не видывали, так ему и отвечали.
Раненый взволновался, застонал, будто хотел что-то сказать, но сил пока было маловато.
– Да не волнуйся, Божедар, про тебя никому кроме семьи нашей неведомо, ты поправляйся, тут тебя никто не сыщет, а коли и сыщет, в обиду не дадим, – голосом полным душевной теплоты молвила дева, перевязывая раны и прикладывая новые мази и заговорные травы.
Днём у неё было совсем мало времени, чтобы позаботиться о раненом, но зато вечером, когда сгущались сумерки и все домашние после долгого летнего дня уходили спать, она приходила к раненому и ухаживала за ним, разговаривая при этом своим божественным голосом. И эти мгновения были для Божедара самыми счастливыми, несмотря на телесную боль и слабость. Да, он теперь Божедар, ни разу никто не назвал его здесь другим именем, тем, под которым он прожил двадцать два года своей непростой жизни. Всё, что было до того, как он оказался в этом строении с продуваемыми ветерком стенами из жердей и глины, с пахнущим степью сеном и шуршанием мышей в нём по ночам, он, конечно, помнил, но то были воспоминания неясные, как навеянный сон. После падения в овражек он, очевидно, сильно ударился головой, и память как бы подёрнуло туманом. Прошлое было где-то в другом мире, когда его звали Дорасеос. А сейчас рядом настоящая дева-богиня, а также её быстрая в движениях, всегда занятая мать с острым взглядом пронзительных синих очей, от которых ничего не может быть сокрыто. Отец Дивооки, молчаливый и основательный, обычно говорил: «Да-а, дела!» – почёсывал затылок и уходил. Зато младшие сёстры и братья девы говорливыми воробьями «залетали» в его убежище и так же неожиданно упархивали. Простота и естество людей, спасших и выхаживающих совершенно чужого человека, вначале удивляли раненого, но потом он понял, что эти люди так живут и по-другому просто не умеют.
Когда головные боли поутихли и поджили раны, он смог вначале с посторонней помощью, а потом и самостоятельно выходить из своего убежища во двор.
– Мне надо соопщить… товарищ… что я жифф, – молвил Божедар отцу Дивооки. – Надо передать… записка… Что теперь ф полис я не слышать камбана… ко-ло-кол?
– А нет более греческой церкви, – ответил огнищанин. – Её кияне по брёвнышку раскатали. Тут, брат, пока ты в беспамятстве лежал, много чего произошло. Князь Аскольд убит, а ныне на столе Киевском князь Олег из Нов-града. Посланник папы римского Энгельштайн со своими людьми тоже исчез неведомо куда… Греческая слобода ныне в облоге, – продолжал огнищанин, – ведь именно там сокрылись оставшиеся священнослужители. Рекут люди, будто скоро начнётся приступ несчастных греков… Так что радуйся, что ты в безопасности… – Огнищанин оставил Божедару холодного квасу и ушёл по делам.
Эти новости взволновали трапезита не на шутку. Перед ним с трудом всплыли обрывки последней засады на Энгельштайна и последующее их с соратниками бегство. Он криво усмехнулся своим мыслям: «Мы с Устойчивым придумали хитрую западню, но сами угодили в ответную ловушку римлян. А пришедший из Новгорода князь решил нашу проблему походя, даже не ведая о том. Теперь, выходит, нет ни нашей церкви, ни римского легата, новый князь россов всех уравнял. Да, огнищанин сказал, что Греческий двор в осаде местных жителей. Я должен идти защищать своих, это мой долг! – спохватился Дорасеос. И тут же в голове мелькнула мысль: – Если я вступлю в схватку, не стану ли врагом тем, кто подобрал меня полумёртвого и выходил? Как быть? Я гражданин Империи, и не просто воин, а прежде всего воин веры, несущий крест… Однако без помощи этих… – даже про себя Дорасеос не смог назвать тех, кто его спас и приютил, варварами, – без этих простодушных россов я давно был бы мёртв и никому уже ничего не должен…»
Утром Дивоока пришла с глиняной миской каши и несколькими свежесорванными огурцами. Божедара на сеновале не было.
Отец застал Дивооку сидящей на деревянной колоде у входа, она тихонько роняла слёзы.
– Ушёл? – только и спросил он и совсем как в детстве погладил дочь по голове. – Не плачь! Греков-то нынче в их торговом дворе окружили, того и гляди люд киевский в отместку за прошлые деяния византийцев бить почнёт, а он воин, потому должен на защиту своих спешить.
– Так он же ещё не совсем от ран тяжких оправился, какой из него защитник? – молвила она едва слышно дрожащими губами. – Да и почему не упредил, силой-то его никто бы и не удерживал?
– Ох, дочка, вижу, шибко он тебе в душу запал. Да боюсь, не сладится у вас. Чужой он веры и языка…
– Сама много о том думала, – подняла на отца мокрые от слёз очи Дивоока. – Только сердцу язык не помеха…
– Дело не только в языке, дочка. Он христианин, а ты русинка, чтоб вместе жить, кто-то из вас должен принять другую веру и… – отец помедлил, – другую жизнь. – Он ещё раз погладил дочь по голове и произнёс свою обычную присказку, но на сей раз особенно мягко и нежно-успокаивающе: – Ладно, доченька, всё ладно будет, коли скажешь себе то крепко-накрепко, так и будет! А печаль со слезой выходит, это точно.
Дорасеос, приблизившись к воротам Греческого торгового двора, поблагодарил провидение, что на нём простая одежда местного огнищанина. Никто из столпившихся у ворот возбуждённых и кричащих людей даже не обратил на него внимания. Трапезит, обойдя стороной, вышел к хозяйственным воротам, а потом к тайной калитке Греческого двора со стороны неглубокого, заросшего сорняками оврага, где всегда должен был дежурить воин. Условный стук и встревоженный вопрос на греческом из-за забора. В это время за углом послышались возбуждённые голоса, и Дорасеос едва успел проскользнуть в узкую неприметную калитку. Впустивший его воин, узрев здорового светловолосого мужа в словенском одеянии, растерялся.
– Ты кто такой?! – воскликнул он, хватаясь за рукоять ромфея. И тут же осел от короткого, но мощного удара под дых.
– Свой я, прости, нет времени на объяснения, – тихо молвил трапезит.
Оглянувшись, он незаметно проскользнул к дому, в котором они ранее обитали с Устойчивым.
Войдя в помещение и оглядевшись, трапезит увидел, что вещей Евстафия нет на месте. Брезжившее ранее подозрение о том, что напарник его просто бросил, теперь переросло в окончательную уверенность. «Устойчивый, похоже, дал дёру! Да ещё и из моих запасов самое ценное прихватил!» Дорасеос от досады громко хлопнул крышкой опустошённого сундука. Опустившись на лаву, он почувствовал, как саднят его раны, как он устал от своего первого после ранения столь длинного путешествия и как мутно на душе от предательства, а ещё от расставания с НЕЙ, сердце от этого саднит не меньше, чем тело от ран.
– Да, защитник из меня сейчас никакой, – пробормотал грек, ища свою одежду, чтобы переодеться, ведь сейчас здесь находиться в одеянии киевского огнищанина не менее опасно, чем на улице в ромейском платье. – Черноризцем тоже не стоит наряжаться, уж очень «возлюбили» их местные жители. Облачусь-ка в купеческое одеяние, хорошо, что мой размер Устойчивому не подходит, одежда почти вся на месте. Прежде всего нужно выяснить, кто здесь остался, кто бежал, кто убит и что с митрополитом и епископами.
– Княже, митрополит Сирин речёт, что у него к тебе важный разговор имеется, – доложил начальник личной охраны Руяр, входя в гридницу.
– Разве не все черноризцы из Киева разбежались? – вскинул бровь Ольг, обращаясь к своим изведывателям, с которыми как раз вёл беседу, пожилому и опытному вепсу Айеру и старшему изведывателю Мишате, заменившему на сём важном посту франка Вольфганга, уехавшего в Вагрию.
– После того как одного попина киевский люд скинул с церкви княжеской, остальные вмиг куда-то подевались, – согласно кивнул Айер. – Только большинство в Византийском гостевом дворе скрылись, всю, что ни есть, охрану свою выставили.
– Как велишь, княже, – спросил Мишата, – брать сих греков приступом али погодить? Они, понятное дело, миром решить хотят. Вот их главный черноризец к тебе слово молвить и просится.
– Что ж, коль слово молвить хочет, послушаем, с чем пожаловал. Зови сего митрополита, – махнул могучей дланью новый киевский владыка.
Оба изведывателя тут же встали и расселись по углам гридницы, там, где свет не падал на их лики, и вошедшему они были почти не видны, но зато сами хорошо зрели стол, сидящего за ним князя и, конечно, того, кто уже входил в отворённые охороной двери.
Византийский церковник, высокий, плотный, в тёмном облачении, вошёл в гридницу в сопровождении Руяра и учтиво поклонился князю. Ни тени страха не отразилось на его суровом лике, только небольшая растерянность сквозила в тёмных глубоких очах.
Князь-волхв явственно ощутил, как вместе с византийским священником под своды терема вошла тень чужой силы. Ноздри уловили сладковатый аромат кипариса, смешанного с прогорклым елеем. И отчего-то он ясно узрел перед собой человека в светлой длиннополой одежде, с каким-то золочёным амулетом в виде ящичка на груди, курчавого, с пронзительными карими очами, сидящего над раскрытым фолиантом, а потом мерно ходящего туда и сюда меж полок с книгами и свитками разных видов. Видение исчезло, и перед князем опять был священнослужитель в тёмном.
– Кликни толмача, – молвил Ольг начальнику охороны.
– Не беспокойся, князь, – подал голос вошедший, – я сам из сербов, и славянская речь мне родная.
– Добре, коль так, – уже с интересом глядя на митрополита, молвил Ольг. – Тогда реки, с чем пришёл, аль обидел тебя кто?
– Не обо мне речь, княже, не обо мне, – неспешно, с расстановкой молвил Сирин, исподволь оглянувшись.
– Садись! – тут же поймал его мысль Ольг, кивнув на лаву напротив себя.
– Благодарю. – Митрополит опустил на лаву своё крепкое тело и тут же заговорил уверенно и веско. – Князь Аскольд, упокой, Господи, его душу, – перекрестился священнослужитель, – заключил с императором Василием договор, скреплённый клятвой. Империю и Русь теперь связывают торговые и многие другие отношения, от которых зависит благополучие людей, как в Киеве, так и в Константинополе. – Священник умолк на несколько мгновений, то ли давая собеседнику время уразуметь его слова, то ли просто по привычке растолковывать свои мысли, как Священное Писание. – Все мы ходим под Богом, – вздохнул он, – меняются наши императоры, меняются ваши князья. Однако каждый правитель должен поддерживать устоявшийся порядок и создавать добрые условия как торговым людям, которые обеспечивают достаток казны каждого государства, так и пастырям, пекущимся о душах людей, неся им добро и просвещение.
– Погоди, митрополит, ваших византийских купцов, по-моему, никто не обижает, о чём речь-то, да и при чём твоя церковная ипостась к торгу, не разумею?
– Как же не обижает? – возмутился митрополит. – Люд киевский окружил Греческий двор, у многих в руках палки и вилы, грозятся ворота разбить. Волей божьей прошу тебя не допустить кровопролития, князь! Эти люди разогнали наших священников, отца Серафимия и вовсе с колокольни сбросили, и он разбился насмерть, а теперь требуют меня с епископами выдать, чтоб перевешать нас на дубах! – строго, как на проповеди, молвил Михаил.
– Ты верно заметил, сбросили его люди киевские, а не мои дружинники, кои о твоём Серафимии и слухом не слыхивали. Ваша вина в том, что вы сами киян против себя озлобили, – сурово оборвал его князь.
И митрополит, будучи опытным в общении с разным людом – от простых воинов и огнищан до князей и патриархов, – почуял в сих словах решимость и силу и несколько умерил свой напор, сжавшись внутренне, хотя внешне остался почти так же спокоен.
– Возможно, в деяниях князя Аскольда была излишняя поспешность в стремлении просветить свой народ, но это его провина, а не пастырей Христовых, за то он пред Всевышним ответ держать будет, но я о другом. Я хотел сказать, что многие люди на Руси чистосердечно окрестились и приняли истинную веру Христову. Да и те, которые в Киев приезжают – торговцы, охоронцы, их помощники, – все они нуждаются в слове пастырей своих и должны иметь место для молитв. Потому прошу твоего позволения, князь Киевский, дать возможность нашим купцам торг вести как прежде, а священникам нести службу свою перед паствой и Богом Всевышним. А наша церковь разрушена…
Ольг, продолжая глядеть на Сирина пристальным взором, отвечал:
– Ко всяким богам на Руси исстари уважение воспитано, потому в Киеве и в любом граде русском всяк народ без помех свою веру и обычаи справлять волен. Однако чтоб силой в свою веру обращать? Такого никогда на Руси не бывало, а вы, византийцы, сей закон преступили, и нечего свою вину на мёртвого Скальда перекладывать! Вот оттого вашу храмину-то по брёвнышкам и раскатали! – ещё более сурово отвечал князь.
– Но ведь ваши купцы и прочие люди торговые в чужих краях, в том же граде Константина, пребывают в силу ремесла своего… Они ведь тоже своим богам молятся, и никто им в том не препятствует…
– Вот с того бы и начинал, Михаил, – уже менее грозно молвил Ольг. – Коли вы нашим людям в Царьграде позволите капище поставить, так и мы в Киеве решим с вашей церковью, а по-другому не бывать! – решительно заключил князь.
На следующий день митрополит Сирин был разбужен молчаливым монахом-прислужником необычно рано. Владыка имел привычку допоздна читать священные книги, потом записывать наставления епископам своей новой митрополии и те вопросы, которые требовали участия в их решении самого князя россов Аскольда. Оттого пробуждался поздно, когда солнце уже вовсю сияло над деревянным градом.
Однако сегодня было особое утро, туманное и тяжёлое. Сегодня он, глава Киевской митрополии Константинопольской Христовой церкви, вместе со своими епископами, монахами, священниками, дьяконами, певчими и почти всей обслугой покидал град, с которого так удачно началось наступление Святой Церкви, а значит, и Ромейской Империи, на непокорных россов. Всё шло по слову Святейшего патриарха Фотия, которого Сирин уважал не только как главу церкви, но и учителя, обладавшего многими знаниями и некой необъяснимой внутренней силой. Его мудрый план, приведенный в действие ещё при пленении сокрушённых бурей россов, дал свои великолепные плоды… И вдруг этот дьявольский колдун, явившийся с севера, разом порушил все многолетние усилия Святой Церкви! Теперь вместо широкого наступления – унизительный отход. Нет больше митрополии! С великим трудом удалось договориться с новым князем о том, чтобы оставить в самом Киеве одного из шести епископов, двух священников и нескольких дьячков для обслуживания купцов-христиан и тех немногих из местных, кто пожелал остаться в новой вере после водворения на престоле этого беловолосого колдуна. Но даже это – в обмен на такую же возможность для россов-язычников, ведущих торг в Константинополе, где у них был свой Русский двор близ монастыря Святого Маманта, поставить кумиры и поклоняться им…
Митрополит протянул для умывания руки над серебряным тазом, и монах полил в них из восточного кувшина. Затем помог облачиться в походную одежду. Вода помогла снять полусонное состояние, но полная бодрость не наступила. Хотя последние дни не было привычного труда, больше тяготили переживания из-за вторжения разгневанных киян в Греческий двор, где служители церкви сидели в страхе ожидания неминуемой расправы. Хорошо, удалось договориться с новым князем, красноречие, как всегда, не подвело, слава тебе, Господи! – и митрополит, широко перекрестившись, стал читать утреннюю молитву.
– Высокопреосвященнейший Владыка, повозка готова, охоронцы спрашивают, можно приступать к погрузке вещей? – учтиво спросил прислужник, когда митрополит закончил.
Сирин вышел во двор, где его встретил поклоном широкоплечий, но сильно исхудавший после ранения трапезит Дорасеос, который для всех, кроме самого митрополита, был теперь просто монах-охоронец. Сирин кивнул, и охоронец дал знак остальным монахам.
– Что россы, не нападут на нас, пока будем ехать к пристани, как думаешь? – спросил митрополит охоронца.
– Думаю, нет, Преосвященнейший, после твоего разговора с их князем вокруг нашего торгового двора стало спокойно, народ разошёлся, а для сопровождения нас к пристани прибыли десять их конных воинов, – доложил новый охоронец.
Все купцы уже были готовы и ждали только прибытия свиты митрополита. Вчера ещё было солнечно и даже жарко, а сегодня сырой туман смешивался с густыми серыми тучами. Настроение у Дорасеоса, как и у самого митрополита, и большинства его свиты, было скверное. Уже перегружена поклажа с воза, уже отвязывают крепкие верви, и лодейщики берут в руки шесты, чтобы оттолкнуться ими от деревянной пристани. И вдруг… произошло то, чего он боялся и одновременно желал больше всего на свете: в самый последний миг он увидел чудный стан, золотистые волосы и волшебные голубые очи своей Артемиды-Дивооки! Он даже чуть рванулся в её сторону, но совладал с собой и, скосив очи, удостоверился, что никто из находящихся рядом не заметил этого. Вцепившись побелевшей от напряжения рукой в какую-то верёвочную снасть, воин лишь на мгновение встретился взглядом с Дивоокой, и все звуки происходящего вокруг исчезли. Он тут же отвёл взор, не в силах ответить на немой вопрос девы, но огромные синие очи, полные слёз, укоризны, нежности и тоски, продолжали стоять перед ним, куда бы он ни смотрел.
– Эта молодая варварка так глядит на нашу лодью, что мне становится не по себе, не ведьма ли она, среди них, говорят, их немало… Кого она пришла провожать? – обронил один из лодейщиков другому.
Тайная нить между Дивоокой и Божедаром прервалась, и, приходя в себя, он услышал последние слова работника. Находясь в каком-то совершенно непонятном состоянии, трапезит опустился на деревянный настил и прикрыл очи, чтобы никто не заметил в них отражения тех чувств, которые сейчас бурлили в нём.
Митрополит Сирин тоже глядел на удаляющийся берег, но видел не его, а то, как отдаляется надежда управлять этой необычайно богатой, обширной и по-варварски наивной страной. Его мысли снова вернулись к беловолосому князю-чародею, которому удалось перехватить бразды правления сим непокорным и простодушным народом: «Но ничего, у Империи и её церкви очень много способов достигать задуманного. Нынешний князь россов только отсрочил наши планы, мы вернёмся, обязательно вернёмся, и эта непокорная страна будет послушна нам, как и многие другие».
Сирин был умным и прозорливым человеком, но он не мог представить, что власть Константинопольской церкви над Русью отсрочена не на пять-десять лет, а почти на целое столетие.
