Текст книги ""Великая и Святая Русь". Компиляция. Книги 1-39 (СИ)"

Автор книги: Борис Васильев

Соавторы: Михаил Задорнов,Василий Ян,Валентин Иванов,Эдуард Зорин,Михаил Рапов,Михаил Каратеев,Наталья Иртенина,Валерий Замыслов,Юрий Торубаров,Евгений Таганов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 331 страниц)

4

Отстранив от власти Смоленского князя, Хальвард действовал быстро, по хорошо продуманному плану. Еще не заскрипели засовы темницы, в которую был водворен Воислав, как в город вступила вторая по силе и значимости дружина русов, руководство которой взял на себя лично Хальвард, поскольку ее законный вождь воевода Перемысл уже отбыл к радимичам. Охрана княжеского дворца была разоружена, челядь разогнана, и в него тут же перебрался Хальвард, оставив прежнюю усадьбу с превращенными в застенки прирубами и подвалами в распоряжение верного Ахарда. Одновременно русы начали захват всех смоленских бояр, доставляя их Ахарду, который лично сопровождал каждого задержанного в предназначенное для него место заточения, задвигал засовы и ставил к закрытым дверям охранника. Кое-где не удалось обойтись без схваток, но славянские воины были разобщены, остались без вождей и воевод, а потому и сопротивление их было краткосрочным. Само население Смоленска не сопротивлялось, поскольку не успело осознать, что происходит, и к вечеру все затихло. Переворот был завершен, и Хальвард, весь день метавшийся по городу, мог торжествовать победу, смысл которой был понятен только ему одному. Он велел накрыть ужин в парадных покоях князя Воислава, когда доложили, что прибыл боярин Годхард.

– Гость к столу – к удаче дома! – радостно сказал Хальвард, обнимая друга и побратима. – Уж если ты избавился от славянской бороды и вернул себе чуб руса, вопросы ни к чему.

– Я исполнил твое повеление, брат Хальвард.

– Просьбу, брат Годхард, всего лишь просьбу. Мы оба только исполняем повеления конунга. Даже тогда, когда он их еще не успел высказать. Поднимем заздравные кубки. С возвращением, брат Годхард!

Они согласно осушили кубки и принялись неторопливо закусывать. Хальвард очень хотел, чтобы его друг и побратим начал рассказ, не ожидая расспросов, но Годхард был хмур и задумчив и говорить не торопился. Хальвард догадывался, что послужило причиной этого молчания, и раздражение медленно вползло в его душу.

– Христианин погиб? – отрывисто спросил он, поскольку Годхард упорно не стремился начинать разговор.

– И не один он. Я слышал рыдания Киева, отплыв на доброе поприще.

– Слышал? – Хальвард в упор посмотрел на побратима. Взгляд должен был выразить недоумение, но в нем читалось недовольство. – Ты обязан был видеть.

– Я обязан был подготовить убийство Рогдира, – сухо напомнил Годхард. – Рогдир убит, судя по зверствам дружинников Аскольда.

– А где был ты, брат Годхард, в это время?

– Поднялся вверх по Днепру и отстоялся там. Я не люблю лишней крови, а ее пролилось столько, что мне всегда будет казаться, будто она обрызгала меня.

Он почему-то вспомнил о семье христианина, которую вовремя вывез из Киева и высадил в земле радимичей. Сейчас он ощутил свое доброе дело как тепло, согревшее захолодавшее сердце, и понял, что никогда не скажет об этом другу и побратиму, от которого до сей поры ему ничего не приходилось скрывать. Хальвард чувствовал его напряженное состояние, но считал, что виной тому непонятный для Годхарда переворот в Смоленске, и решил переждать, переведя беседу в иное русло.

– Как семья? Ты почти полгода не видел ее.

– Вести были добрыми. Старший сын отъехал к Зигбьерну и уже – младший дружинник. Дети растут… Что слышно из твоего дома? Все ли здоровы?

Они перебрасывались пустыми словами, не очень-то прислушиваясь к ответам друг друга. То, что их вдруг разъединило, ощущалось сейчас куда сильнее, чем то, что пока еще соединяло. Даже побратимство. Но Хальвард умел ждать, ведя неторопливую вежливую беседу, и Годхард не выдержал первым:

– Мы пируем во дворце без его хозяина. Почему, Хальвард?

Хальвард ожидал начала подобного разговора, но ощутил вдруг, что ожидать – одно, а отвечать – иное.

И дело было не в щекотливости затронутого, а в новых ощущениях его самого. Ощущениях торжествующих и пугающих одновременно, поскольку он к ним не привык, не осмыслил их, не разложил по полочкам, а потому и не мог определить пока своих собственных шагов. Обладая огромной властью, он только здесь, в Смоленске, понял, что власть эта опирается всего лишь на волю конунга и страх, который внушал сам Хальвард своими лазутчиками, ловчими сетями, разбросанными шире самой земли русов, могильной тишиной застенков и жестокостью палачей. А тут, в чужом городе, его повелениям безоговорочно подчинялись все дружинники, все воины и все представители больших вождей, умчавшихся из Смоленска по каким-то высоким делам. Это была настоящая, ничем не ограниченная власть, по сравнению с которой его положение грозного исполнителя казалось лишь блеклой тенью беспредельного могущества конунга. В этом неожиданно вспыхнувшем взрыве тщеславия следовало еще как следует разобраться самому, но вопрос был прямым и требовал столь же прямого ответа, к которому Хальвард был пока еще не подготовлен внутренне.

– Завтра я велю привезти сюда законного сына князя Воислава. – Он натянуто улыбнулся.

– Я не получил ответа.

– Как легко умирают конунги… – Улыбка Хальварда стала задумчивой, а затем и печальной. – Как самые простые воины. Нож или отрава – какая, в сущности, разница, брат Годхард.

– Я задал вопрос, почему за нашим столом нет Смоленского князя Воислава.

– Нож был в руках убийцы, но ты подвел убийцу к жертве. Подвел, показал и ушел сам, и нет никаких доказательств, – продолжал Хальвард, будто не слыша своего друга и побратима. – Отрава, погубившая Берсира, тоже была в руках отравителя, но кто его – точнее, ее – подвел к жертве и указал на нее? Князь Воислав. Вот причина, почему его нет за этим столом.

– Князь Воислав? – с искренним недоумением спросил Годхард. – И ты получил повеление конунга Олега ввести в Смоленск дружину Перемысла?

– Я угадал его повеление. Потом представлю доказательства, и он подтвердит мои полномочия.

– И у тебя хватит доказательств для того, чтобы обвинить князя этой земли?

– Воислав все расскажет сам.

– Побывав в руках твоих палачей? Кто, кто, скажи мне, поверит этому? Новгород? Князь Рюрик? Может быть, сами кривичи, в руках которых волоки и наши перевалочные склады?

– Верят силе, брат Годхард. Уж ты-то это знаешь.

– Я знаю, что все славянские племена восстанут против нас, прежде чем упадет первый снег. Знаю, что Новгород отзовет своих людей, примкнувших к нам по доброй воле, своих лодейщиков и кормчих. Знаю, что князь Рюрик повелит Вернхиру идти на Старую Русу, чтобы любой ценой вернуть княжича Игоря. У тебя помрачился рассудок, Хальвард.

– Все будет зависеть от того, что именно скажет Воислав. А он скажет то, что я вложу в его уста в обмен на легкую смерть. – Хальвард холодно улыбнулся. – Ты – мой лучший помощник, друг и побратим, но даже ты не знаешь, какая сила в моих руках.

– Твоя сила – палачи, лазутчики да ночные убийцы.

– Моя сила – шепот, – тихо сказал Хальвард. – Шепот, который слышат уши, принимающие самые важные решения. Шепот сотворит разноголосицу, и вожди перестанут понимать друг друга, потому что появятся недоверие и подозрение. У каждого против всех и у всех – против каждого. А Олегу некому передать власть…

Он вдруг оборвал самого себя, сообразив, что в горячке спора выдает собственные мечты. Наполнил кубки, заставил себя улыбнуться самой широкой из всех своих улыбок:

– Забудем, брат Годхард. Вино оказалось слишком крепким даже для моей головы.

– Ты сейчас же повелишь освободить князя Воислава, и мы поднимем три кубка, если князь простит тебя.

Хальвард тяжело вздохнул, поставил кубок. Помолчав, поднял чужой, мрачный взгляд на побратима:

– Кажется, вино ударило и в твою голову, брат Годхард. И как хорошо, что в трапезной никого не было, кроме нас двоих. Сейчас тебя проводят в опочивальню, а утром мы продолжим нашу беседу.

– Конунг повелел ночевать на Смядыни. – Годхард встал. – Я не могу нарушать его повелений.

– До Смядыни не близко, брат Годхард.

– Ты угрожаешь мне?

– Что ты, что ты… – Хальвард поднял обе руки. – Мы – побратимы и дали клятву помогать друг другу. Я хочу дать тебе охрану, только и всего.

– Я еще не разучился защищать свою жизнь. – Годхард поймал тусклый взгляд Хальварда. – Ты напомнил, что мы – побратимы, и я ничего не хочу делать за твоей спиной. Завтра я с зарею выезжаю к конунгу Олегу.

– Очень надеюсь, что к рассвету хмель выветрится из твоей головы, брат Годхард.

Кривыми темными улочками, тесно зажатыми сплошными частоколами, Годхард спускался к Днепру, чтобы взять там лодку. Он не боялся, хотя понимал, насколько опасно для Хальварда застольное откровение. Да, они были и оставались побратимами, никто, кроме конунга, не мог избавить их от взаимных клятв, но Годхард хорошо знал, какое количество отлично натасканных ночных убийц есть под рукою его побратима. Один точный удар ножом из-за угла, и завтра во всем обвинят смолян, тут же учинив над ними расправу пострашнее киевской. Поэтому старался держаться середины глухой улочки, вслушивался во тьму и часто оглядывался. Дважды показалось, что следом идут люди, он собрался, как для боя, оглянулся еще раз, но никого не увидел. Сразу остановился, напряженно вглядываясь, заметил тень, мелькнувшую у частокола, и положил ладонь на рукоять меча.

– Боярин Годхард? – шепнули из тьмы. – Не хватайся за меч, это я, воевода Ставко.

От частокола отделилась тень, шагнула навстречу.

– За тобою крались трое, – сказал Ставко. – Ты прошел мимо меня, не заметив, но оглядывался, и я понял, за кем крадутся. Одному все же удалось уйти, тут слишком темно даже для моих стрел.

– Здрав буди, воевода, – с огромным облегчением произнес Годхард. – Я сказал Хальварду, что выеду с зарею, но выехать придется немедля. Тебе ведь тоже есть что рассказать конунгу?

5

Едва за Годхардом закрылась дверь, как Хальвард беззвучно рассмеялся. Ему удалось (правда, весьма опасными намеками) переключить похожую на сомнения горечь побратима, вызванную последствиями гибели Рогдира, на вспышку раздражения, даже гнева. Гнев опасен, когда человек размышляет, он – самый плохой советчик, но и самое сильное лекарство против всяческих сомнений. А Годхард засомневался, как показалось Хальварду, загоревал, и влить в него каплю яда было необходимо. Он не просто ценил своего побратима как лучшего исполнителя его, Хальварда, тайных поручений, но и по-своему любил, если вообще способен был на подобное чувство после всех пыточных допросов. И, руководствуясь этим двойственным отношением, он послал вослед Годхарду троих надежных людей с наказом прикрывать его спину на всем пути до Смядынской стоянки, а по возвращении исправно доложить об исполнении.

Затем он уселся за стол, поел с большим удовольствием, но в голове его все время крутился разговор, и он старательно припоминал каждое слово, задним числом проверяя, не хватил ли он в споре через край, а если и случилось таковое, то как это следует исправить. Он и в мыслях не допускал, что Годхард перескажет их беседу конунгу, и потому, что подобного не допускали узы побратимства, и потому, что, согласно древним обычаям, соучастие в убийстве кого-либо из членов семьи любого конунга требовало незамедлительной выдачи виновника пострадавшей стороне. Он полагал, что его помощник, друг и побратим, проспавшись, прекрасно поймет, ради чего Хальвард затеял столь двусмысленную и опасную беседу, и…

И тут доложили, что явился один из трех телохранителей, посланных прикрывать Годхарда тайно, не возникая без нужды. Он приказал допустить посланца, и вошел рослый малый с видом весьма растерянным и двумя стрелами в руке.

– Я с черной вестью, великий боярин, не изволь гневаться. Двое из моих друзей, которых ты послал охранять боярина Годхарда, убиты на спуске к Днепру.

– Годхард?

– Ушел.

– А ты трусливо удрал и посмел явиться ко мне?

– Стреляет смоленская тьма, высокий боярин. Мой меч бессилен против тьмы.

Он молча протянул стрелы. Хальвард взял их, боясь поверить мелькнувшей вдруг догадке, что стрелы непременно окажутся длиннее и тоньше обычных, с хорошо оттянутым и особо отточенным острием. Да, догадка не подвела его и в этот раз. «Ставко, – понял он. – Как он здесь оказался?.. Но не так уж важно, какими путями он тут появился, важно, что смоленская голытьба завтра получит вождя, о котором можно только мечтать, а восстания конунг никогда не простит. Остается одно: на заре отпустить всех задержанных бояр, а мне самому – князя Воислава с тысячами извинений…»

Хальвард тяжело вздохнул. Можно допустить любые действия, вплоть до жестокости, если в конечном счете они приносят плоды. Но если вместо плодов они принесут восстание горожан… Как, как тогда объяснить конунгу свое самоуправство? Рвением не по разуму? Страхом за его жизнь? Ошибкой? Как?! Не в характере конунга прощать кому бы то ни было ошибки. Он жестом отпустил людей, с раздражением сломал о колено стрелы и рухнул на ложе, ощутив вдруг такую опустошительную усталость, что не снял ни тонкой нательной кольчуги, ни желтых сафьяновых сапог. Желтых. Желтыми были его кафтан, его корзно, его шапка, рукавицы, рубаха. Когда-то, давным-давно, его род имел право на этот цвет, поскольку считался нисколько не ниже рода конунга Олега. Но судьба распорядилась так, что Олеговы предки вырвались вперед в вечной гонке за власть, и своих людей он теперь вынужден был одевать в цвета Олегова Дома…

Он провалился в глубокий сон, так и не успев понять, с чего это вдруг вспомнилось ему о праве на цвета своего рода. Когда-то его предки вонзили свои мечи пред пращурами Олега и, положив тяжелые ладони на перекрестья, поклялись верно служить им. И верно служили, всегда занимая самые верхние ступени властной лестницы русов. Но Ольбард Синеус выдвинул Донкарда, повелел Олегу внимать его советам, и Донкард потеснил Хальварда в своем влиянии на конунга. Правда, Донкард стар, оба его сына погибли в летних набегах, но он не утратил ни ясного ума, ни прозорливости, и до сей поры оставаясь самым опасным… Опасным для кого? Или для чего? Для тщеславных мечтаний и ущербного честолюбия?..

Хальвард спал крепким сном, но взбудораженный мозг продолжал бодрствовать помимо его собственной воли. Подобное случалось и прежде, Хальвард привык работать с большими перегрузками, мысли порою не успевали отключаться, продолжая что-то просчитывать, прикидывать, сопоставлять. Такое бывало с ним, и он давно выработал привычку переходить в состояние полусна-полуяви, при котором сама собой пробуждалась воля, подправлявшая безмерно разыгравшееся воображение, направляя его в приятные русла доброй охоты, доброго застолья или доброй беседы. Сны послушно менялись на более приятные видения, полубодрствование исчезало и забывалось, и он вставал с ощущением бодрости и ясным представлением, что следует делать, а что – исправлять. Однако он почти не спал прошедшую ночь, день выдался хлопотным, да и последняя беседа не принесла радости. И сейчас не смог, не нашел в себе сил переключить опасную самостоятельность собственных подспудных мечтаний. И все осталось в нем, не очистившись своевременным волевым усилием, осталось как решенное, продуманное, взывающее к действию.

Итак, сделать все, дабы избежать немилости конунга. Отпустить князя Воислава и его бояр и принести им свои глубочайшие сожаления, сославшись под клятвой о молчании на тайное повеление конунга. Угостить на славу, умолять забыть об обидах, если надо, то и поунижаться. Затем вернуть на Смядынь всех дружинников, разрушить темницы, устроенные верным Ахардом, и самому смиренно убраться из города. И тут же выехать к Олегу с повинной головой. И рассказать ему все, может быть, даже больше, чем все, – это необходимо хорошо продумать по дороге.

Врагов надо считать раньше друзей, ибо друзья не наносят внезапных ударов, даже когда им известны твои слабые места. Правда, служба его не допускала особого дружелюбия и, кроме Годхарда, близких у него нет. Возможны союзники, но все – потом, потом, когда будут поименно просчитаны враги, и главный среди них – Донкард. Однако он стар и всегда может подхватить опасную болезнь. Далее – Перемысл. С ним сложнее, так как славяне никогда не нарушают клятв и, кроме того, Олег спас его вместе с сестрой от самого Рюрика. А тут еще – Неждана, которую конунг считает своей приемной дочерью. Сделать зарубку и на Перемысла, и на Неждану: здесь нельзя допустить даже малейшего просчета. Зигбьерн? Друг детства Олега, в его руках – самая мощная дружина русов. Зигбьерн – отважный воин и умелый предводитель, но он – простоват. Впрочем, как и Перемысл. Стравить двух простаков, пусть рвут друг другу глотки. Вторая зарубка. Сигурд? Нет, Сигурда трогать нельзя, за ним – сам Рюрик, которого во что бы то ни стало надо сделать союзником. Значит, придется вернуть ему княжича Игоря, но место, где спрятан княжич, известно только Олегу, Перемыслу и, наверное, Сигурду. Тем более Сигурда надо беречь. Неждана? Неждана – не друг и не союзник, а отличная приманка для Олега. Если ее вдруг похитят, Олег бросится на ее поиски, а поиски по подсказке всегда полны неожиданностей… Ставко! Как можно было забыть о нем. Хитер, умен и, как пес, предан конунгу. Вот с ним колебаться не следует, его надо просто убрать с дороги. Первым.

Хальвард уже окончательно проснулся, но не шевелился и не открывал глаз, опасаясь спугнуть мысли, которые казались ему уже внушенными свыше. Он хитрил даже с собственными богами.

Сподвижники? Хродгар недолюбливает Олега, и кое-какие доказательства этого уже имеются. Ландберг рассудителен и осторожен, но Олег непозволительно долго держал его в тени, не подозревая, насколько он себялюбив и как умеет лелеять обиды. Гуннар сбежал из родной земли ливов, опасаясь мести, Олег его прикрыл, одарил за медвежью силу и ярость в бою, но тоже до сей поры удерживает в тени. И если этим теням обещать по лучу власти, они надолго задумаются. А задуматься – значит заколебаться, пусть на краткое время, на мгновение, но ведь и само время складывается из мгновений. И тут нельзя спешить, потому что сомнения надо сначала посеять, затем щедро и своевременно поливать, а уж потом собирать урожай. Хальвард открыл глаза, хотел, как всегда, легко вскочить с ложа, но в это утро тело с неохотой подчинилось ему. И вдруг он замер, с удивительной ясностью услышав голос собственной души:

«Но не раньше, чем умрет бездетный конунг…»

Глава тринадцатая

1

По пути в Смоленск Донкард встретил разъезд личной стражи конунга и вскоре сидел в тесной, жарко истопленной избе с единственным окошком, затянутым бычьим пузырем. Неторопливо и обстоятельно он рассказал конунгу то, что знал сам, что доложил ему Ольрих, что поведала Альвена. Олег слушал молча, сдвинув брови, и только русый чуб его на гладко выбритой голове вздрагивал в теплых волнах, что поднимались от двух жировых светильников.

– Возможно, что Хальвард действовал столь грубо и непродуманно от чистого сердца, – негромко говорил Донкард. – Однако последствия от этих действий не заставили долго ждать. И они весьма тревожны. Конунг рузов Берт требует твоих объяснений, бояре за его скорбной спиной хлопочут о союзе с рогами. Только Биркхард разобрался во всем досконально, но при таком настроении знати он недолго удержится на месте первого советника. И сколь ни мала их лишенная вождя дружина, наш глубокий тыл, наши семьи, старики, женщины и дети, не говоря уже о самой Старой Русе, могут оказаться в тисках. Держать одновременно запад и восток…

– Нет, – резко перебил Олег. – Я не сниму с юга ни Перемысла, ни Зигбьерна, это означает провал всего летнего наступления. Ты это понимаешь, и в твоей седой голове есть что посоветовать твоему конунгу.

– Есть, – согласился Донкард. – Старый конунг Берт потерял сына и наследника, дружина – отважного воина. Возмести им эту потерю.

– Как?

– У конунга кроме никчемного младшего сына есть дочь. Альвена видела ее и утверждает, что она весьма хороша собой и созреет к лету. Попроси выдать ее за Сигурда. Он знатного происхождения, молод, храбр, красив…

– Замолчи! – выкрикнул Олег.

Донкард тотчас же замолчал. Поскольку Олег молчал тоже, тихо сказал:

– Я не понял причины твоего гнева, мой конунг.

– Твой совет перечеркивает все мои надежды… – Олег нашел в себе силы невесело улыбнуться. – Сигурд поклялся Рюрику хранить и оберегать княжича Игоря. Допустим, я сумею убедить его, что женитьба никак не помешает ему в исполнении клятвы, но… – Он помолчал. – Знаешь ли ты, как звучит его клятва? «Я и дети мои клянемся защищать твоего сына княжича Игоря…» Рюрик забыл о внуках, и именно они, внуки Сигурда, должны рассчитаться и за бессмысленную расправу над Трувором Белоголовым, и за… за гибель моего отца Ольбарда Синеуса, мой советник.

– Твоего отца? – почти шепотом переспросил Донкард. – Что ты знаешь о его гибели, конунг?

– Ничего. Зато я очень хорошо знаю Рюрика. Он объявляет своими братьями и совладетелями конунга русов Ольбарда Синеуса и безродного варяга Трувора Белоголового, чтобы заткнуть глотку орущему новгородскому вечевому сборищу. Но он не из тех, кто способен делить власть. И под первым же предлогом казнит Белоголового. А спустя небольшой срок мой отец гибнет от финской стрелы, пропитанной ядом, и Рюрик единовластно правит самым лакомым славянским куском – землей Господина Великого Новгорода.

– Кто поведал тебе о смерти твоего отца?

– Князь Рюрик. С подробностями, в которых трудно усомниться. Как отец вел бой, хладнокровно отражая удары мечей, и как вдруг выронил собственное оружие и упал лицом в землю. Так? Ты ведь был в последней битве моего отца?

– Не было никакой стрелы, – горько вздохнул Донкард. – А вот яд… Яд был, конунг. И когда Ольрих подробно рассказал мне о гибели Берсира, я увидел в ней отражение гибели собственного конунга. Да, в том бою я сражался в шаге от него, прикрывая его с левой стороны. Как всегда, он упорно шел вперед, и меч его сверкал в лучах восходящего солнца, подобно молниям. Но вдруг он зашатался, выронил меч, прижал обе руки к животу, словно пытаясь задушить страшную боль, согнулся и рухнул лицом в траву. Мы вынесли его из сечи мертвым. Я не говорил тебе этого, потому что подозрения – не доказательства и конунг не имеет права управлять народом, отравленный подозрениями. Но после рассказа Ольриха… Конечно, совпадений недостаточно для доказательств.

– Для меня – достаточно, – жестко сказал Олег. – И внуки Сигурда рассчитаются со всем рюриковским отродьем и за себя, и за меня, и за Неждану.

– И детей, и внуков, и всех вообще рожают женщины, конунг. Какая разница, кто именно родит Сигурду сына, а тем паче – внука? Государственное дело нельзя ставить ниже собственных желаний, а Биркхард шепнул мне, что его конунга Берта надо удивить чем-либо и поставить перед выбором. И лучшей неожиданности мы не найдем, и первое, что сделает Сигурд, когда унаследует власть, – это постоянный и прочный, может быть, даже вечный союз с нами.

Олег долго не мог согласиться: ему нравился Сигурд, и о лучшем муже для своей любимицы Нежданы он и не мечтал. Но Донкард терпеливо давил и давил, приводя все новые резоны и в меру пугая союзом рогов с рузами, что делало удар по Аскольду и впрямь невозможным. И скрепя сердце конунг в конце концов вынужден был согласиться.

– Только сначала я должен убедиться, не меняю ли ястреба на кукушку.

– Тебе не миновать поездки в Рузу на сороковины, – сказал Донкард, с трудом сдержав вздох облегчения. – Жена конунга Берта умерла, и заздравный кубок почетному гостю по обычаю подаст его дочь. Заведи разговор о сватовстве после прощального пира.

– Если она мне понравится, – непримиримо проворчал Олег.

– Альвена убеждена в этом.

На том и порешили, к большому неудовольствию Олега. Он всегда весьма болезненно переживал крушение собственных надежд, плохо спал ночью, а разбудили рано: из Смоленска на взмыленных конях примчались Годхард и Ставко. Наскоро ополоснувшись в тазу, конунг оделся и прошел в переднюю горницу, приказав пригласить прибывших сразу же.

Они вошли один за другим, запыленные и смертельно усталые. («Скакали всю ночь, – определил Олег. – Так не спешат даже с радостными вестями…») Ставко, поклонившись, остался у порога, а Годхард прошел вперед, выхватил меч, вонзил его в пол перед собою, опустился на одно колено и, низко склонив голову, положил обе руки на перекрестье меча.

– Прошу тебя, мой конунг, снять с меня клятву побратимства, которую я дал Хальварду.

– Клятва побратимства – святая клятва, – сказал Олег. – У тебя должны быть веские причины для отказа, боярин Годхард. Я слушаю.

– Само изложение причин есть нарушение клятвы, конунг. Ибо причины эти чернее узора на гадючьей спине.

– Значит, ты отрекаешься от побратимства?

– Да, мой конунг. Слишком велики причины этого решения. Сними мою клятву властью своей, и я расскажу все, что слышали мои уши и видели мои глаза.

– Снимаю с тебя, боярин Годхард, клятву побратимства во имя истины, – торжественно произнес конунг, коснувшись правой рукой его склоненной головы. – Отныне ты свободен от всех обещаний. Встань и говори.

Годхард встал, вложил меч в ножны и, не сказав ни слова, отступил в сторону. А к Олегу подошел Ставко, положил свой меч к его ногам, опустился на колено и сказал:

– Прошу о милости, мой конунг. Освободи меня от клятвы, которую я был вынужден дать боярину Хальварду.

Это было похоже на сговор или дурную шутку, что Олегу не понравилось. Он нахмурился, но Годхард был серьезен, даже суров, а Ставко по-прежнему не поднимал головы.

– Причина? – резче, чем хотелось, спросил конунг.

– Только дав клятву, я мог получить повеление убить домоправительницу Нежданы хазарянку Закиру.

Из рассказов Донкарда Олег уже знал об этом убийстве. Стрела была хазарской, но расстояние, откуда она была пущена, предполагало редкостное уменье лучшего лучника из всех дружинников Олега.

– Я сожалею о своем поступке, но то была единственная милость, которую я мог оказать ни в чем не повинной женщине, – продолжал Ставко.

– Исполнение повеления Хальварда не есть причина для разрешения от клятвы, воевода.

– Славяне исполняют клятвы без размышлений и колебаний. И я не знаю, какую цель укажет мне завтра Хальвард. Вполне возможно, что ею окажется твое сердце, конунг.

– И ты исполнишь даже такое повеление?

– Я – славянин, мой конунг.

– Освобождаю тебя от клятвы, воевода Ставко. – Олег коснулся десницей его склоненной головы. – И благодарю за прямоту. Встань и возьми меч. И объясните мне, почему вы оба решили отказаться от клятв одному и тому же человеку.

– Я знаю древние обычаи, мой конунг. – Годхард тяжело вздохнул. – Знаю, что ты вынужден будешь сделать, узнав всю правду, но что значит судьба одного человека по сравнению с судьбой всего нашего народа и твоего, конунг, великого дела. Во имя этого дела я по повелению Хальварда организовал в Киеве убийство Рогдира.

Лицо Олега стало непроницаемо суровым, густые русые брови привычно сдвинулись к переносью. Он долго молчал, и Годхард молчал тоже, с вдруг забившимся сердцем ожидая первых слов своего повелителя.

– Как именно был убит брат конунга рогов? – наконец глухо спросил Олег, особо подчеркнув последние слова: «брат конунга рогов».

– Ударом ножа в сердце.

– Нож был в твоей руке?

– Нет. Его убил христианин во спасение собственных детей.

– Ты присутствовал при этом?

– Нет, конунг. – Годхард не понимал, к чему эти вопросы, если древний обычай действует и до сей поры. – Я лишь довел его до усадьбы, где жил Рогдир. Далее его повел Безымянный, в присутствии которого и произошло убийство.

– Что значит – Безымянный?

– Лазутчик Хальварда при Аскольде, и я не знаю его имени. Во всех разговорах Хальвард называл его только так.

– Безымянный… – задумчиво повторил Олег. – Ты вручил убийце нож или это сделал Безымянный?

– Ни то, ни другое, конунг. Он убил брата конунга рогов собственным ножом.

Конунг надолго замолчал. Постепенно лицо его разгладилось, а брови разошлись, утратив напряженно-жесткое выражение. И он вздохнул с явным облегчением:

– Во мне нет сомнения, что ты говорил правду, Годхард. Ты исполнял чужое повеление, будучи связан не только службой, но и клятвой побратимства. Не ты подвел убийцу к жертве, не ты вручил ему нож, и ты даже не присутствовал при самом убийстве. Я не вижу причин выдавать тебя рогам, как бы они ни настаивали на этом. Ступай за Донкардом. Он остановился в соседней избе.

– Благодарю тебя, мой конунг, – с огромным облегчением произнес Годхард и, низко поклонившись, вышел.

– Мне известно о твоей милосердной стреле, Ставко, – сказал Олег, когда за Годхардом закрылась дверь. – Я знал Закиру, мне жаль ее, но надо признать, что ты избавил ее от чудовищных мучений, а нас – от неприятностей. Но как же ты ушел целехоньким, Ставко? Хальвард очень не любит свидетелей, а у него – длинные руки.

– Я отказался от коней, которых он предложил мне. Они, конечно же, были с мечеными подковами, и я мимо конюшен прошел прямо к Кари. Ты помнишь Кари, конунг?

– Добрый был воин. – Олег улыбнулся. – Он доволен жизнью на покое?

– Он велел благодарить тебя, конунг.

– Значит, ты перехитрил самого Хальварда и ушел живым. Но ведь не ради этого рассказа ты просил освободить тебя от клятвы?

– Нет, конунг. Я просил об этом по делу куда более серьезному.

Вошли Донкард и Годхард, и Ставко замолчал. После обычных, освященных древностью приветствий все сели, ожидая, что скажет конунг.

– Продолжай, воевода. И считай, что у нас – малый, но полномочный Совет, властью своей подтверждаю это. Его решения обязательны для всех подвластных мне земель и народов.

Ставко сдержанно, учитывая всю ответственность момента, рассказал суть произошедшего в Смоленске.

– Вот причина, почему я просил освободить меня от клятвы, – сказал он в конце. – Будучи связан ею, я не мог доложить тебе, конунг, что великое дело твоей жизни поставлено на грань провала. Не завтра, так послезавтра восстанут смоляне, а за ними поднимутся все кривичи. За кривичами последуют все славянские племена, и под их напором ты, конунг, вынужден будешь отступить к Старой Русе, чтобы сдержать славянский натиск.

– У славян нет могучих дружин! – запальчиво возразил Годхард.

– Когда восстает народ, поздно определять, кто в лесу: обученные дружинники или просто вооруженные простолюдины. Они перекроют все волоки, все броды, дороги и даже лесные тропы. Они будут виснуть на каждом воине десятками и погибать десятками, но не выпустят наши дружины из своих лесов.

– Ставко прав, – тихо проговорил Донкард.

Олег молчал, сдирая с пальца перстень с печаткой. Пальцы огрубели, перстень давно врезался в кожу, и конунгу никак не удавалось сдвинуть кольцо с места.